Синее небо, желтое поле

 «…I потече iзнову медом i молоком свята земля…»
                Степан Руданский.

                Синее небо, желтое поле.

Волга 1.10.1909. Саратов. Интервью П.А. Столыпина:  дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!

30 августа 1911.Киев. Польская кофейня на углу  Крещатика и Фундуклеевской: человек с газетой, голова седая (в 24 года!), близорук и очень утомленный вид. Говорит, что устал. Костюм праздничный.

Правительственный вестник. Телеграмма С-Пб. Телеграфного агентства. Киев, 1 сентября. В Киевском театре председатель Совета Министров Столыпин ранен. Злоумышленник задержан.

«На мгновение оцепеневшие от ужаса присутствующие увидели, как  несколько секунд он еще простоял так же. Потом, медленно повернувшись к царской ложе, отчетливо осенил ее большим крестным знамением и грузно опустился в ближайшее кресло. Яркое пятно крови выступило на белой ткани его сюртука…»

Речь 2.9.1911. Киев 1 сентября 11ч.52м. Задержанный на месте преступник едва вырван из рук толпы, пытавшейся учинить над ним самосуд. Преступник назвался помощником присяжного поверенного Богровым.

Разговор в Киевском оперном театре сразу после покушения на Столыпина: «Кто стрелял?» «Какой-то Богров, адвокат…» «Кто он, русский?» «Нет, еврей». Перекрестился и с облечением: «Слава Б-гу, что не русский»

                Глава 1. Все только начинается (билет № 406)

Ясным утром  в первую неделю сентября 1911года по Крещатику неторопливо прогуливался мнимый слепой Михаил Самуэльевич Паниковский. Ощупывая деревянной тростью тротуар и подковыривая первые желтые литья каштанов, он подходил к респектабельным господам и упавшим голоском просил помочь перейти улицу. На сей раз охота упорно не задавалась – все покупали на ходу газеты и жадно читали первую страницу. «Ай случилось что, не приведи Г-сподь» – подумал Паниковский и свернул к своему законному месту на углу Прорезной улицы.  Рядом шел высокий грузный человек, держащий перед глазами большой газетный лист. Михаил Самуэльевич позабыл, что он сейчас незрячий и заглянул через плечо. В него прыгнули черные, налитые свинцом крупные буквы  ПОКУШЕНИЕ НА СТОЛЫПИНА.
Паниковский обмер и озадачено поплелся домой. С крещатицкого дерева упал еще один разлапистый лист и вместе с колючим каштанчиком  булавой шмякнулся о голову уходящего.
- Ой! – воскликнул «великий слепой», то ли еще будет, помяните мое слово! Паниковский за всю жизнь никого не обманул!
Покушение, которое по счету, не удалось. Достижения медицины, о коих так много было принято говорить в семье Столыпиных, сделали невероятное: угроза жизни миновала, и Петр Аркадьевич шел на поправку. Конечно, сказалась и неопытность террориста-одиночки, плохо (а если по честному, то почти никак) умевшего обращаться с оружием, и вполне понятное волнение в предвкушении выстрелов…
- «Тогда оказалось все гораздо хуже, помнишь? Сейчас, можно сказать, обошлось, по сравнению с тем, когда ты оказываешься перед дырой в стене и видишь прямо перед собой деревья, набережную Невки.… А мотки колючей проволоки в саду? Мы с сестренкой все платья изорвали, пролезая под ней.… Или те гадкие письма с угрозами? Все будет хорошо, папочка, ты поправишься, вот увидишь…» - торопливо говорила старшая дочь Столыпина, Мария, стараясь убедить – все будет преотлично. Не так, как раньше, и никто больше не пострадает…
Он и сам прекрасно понимал – опасная игра в кошки-мышки с боевой организацией эсеров, где председатель Совета Министров выступал в роли живой приманки, окончена. Богров схвачен,  и не помог ему билет со «счастливым» номером 406, а после такого грандиозного провала мало кто решится повторить попытку. Годы, долгие годы они вели охоту на Столыпина, гнали его как дикого зверя, взрывали, стреляли, травили, пытались выйти на дочерей. Теперь все! Реформы будут продолжены во что бы то ни стало, Николай поддержал столыпинский проект, он готов постепенно уменьшать свою власть, которой тяготится. Совсем скоро всем этим террористам не за что будет ухватиться, не к чему призывать. Россия изменится настолько, что ей станет не нужна никакая революция…
Петр Аркадьевич не понимал, зачем ему надо идти в камеру к Богрову. Ради христианского прощения несостоявшегося убийцы? Дурацкое лицемерие, не более того. Но отступать было уже неудобно. Лязгнула дверь и перед Столыпиным встал Богров.
 - Ну что ему не хватало, - с неприязнью подумал Столыпин, - сын киевского домовладельца, внук популярного лет сорок назад еврейского писателя. Катался сыром пармезан в вологодском маслице: университет, заграница, свыше сотни в месяц получал из охранки за информацию. И еще подтаскивал из партийной кассы на кутежи с «бессоромними дивчинами».
У анархистов «временно» реквизировал 520р. Они его – на счетчик: отдать до 5.9.1911г. Или доказать «преданность» делу каким-нибудь терактом. Так как Богров мнил себя «исключительной личностью», убить какого-нибудь городового казалось ему бессмысленным. Пустая трата времени и патронов! Ему хотелось совершить нечто такое, что изменило бы ход истории…
 - Я хотел убить царя, - произнес Богров, - но передумал: пойдут погромы, я же еврей.… Тогда решил стрелять в Вас.… Объяснять не буду, известно, что меня должны были остановить. Ведь на охрану потрачено триста тысяч!!! Как могли такое допустить?!!!
- Могли, -проговорил Столыпин, -у нас все возможно.… Не удивлюсь, если вы начнете корчить из себя защитника еврейского народа. Да, Нейгардт мой родственник, а брат пописывает для «Нового времени». Но я делаю все – заметьте, все, что в моих силах для отмены этих позорящих ограничений! И это когда сам Император (сам! Не удивляйтесь!) носит значок «Союза русского народа»! Так чего же вы от меня хотите, чего?!
- Хочу, чтобы вы ушли – устало, подавляя раздражение, сказал Богров.
- Ухожу, - громко, почти крича, произнес Столыпин – но запомните: Бог на нашей стороне, а за вами стоит только взлелеянный аидише мамэ трехгрошевый эгоизм и отроческая дурость! Дурость! – последнее слово Петр Аркадьевич выкрикнул в раздаточное окошко богровской камеры. Этот непреднамеренный выплеск гнева не подходил ко всему столыпинскому облику – высокого, с соколиным взором, достойного представителя власти.
Нет, надо убедить Николая подписать эти бумаги! Во что бы то ни стало! Если еще год, даже полгода, три месяца, месяц продержится эта чудовищная черта, то богровы разнесут нас ко всiм бiсам… Он поддался гневному негодованию, как тогда, в Н-ской губернии, где Петр Аркадьевич ударом ноги вышиб из рук крестьян поднос с хлебом-солью (презираю этот холопский обычай!)
Но с царем…попробуй уговорить Его Величество! Спорить было противно природе Николая. Некоторые считали его мистиком, но по правде, они плохо знали. Николай, сталкиваясь с неумолимым роком, перед тем, чему он не мог противостоять, предпочитал не гневить Б-га. Это была скорее иррациональность. Складывалось впечатление, что какая-то неведомая сила возложила на Николая непосильную ношу, навьючила груз, который он еле нес. Узнав, что ему предстоит взойти на престол, Николай плакал. Были те, кто принимал его за ничтожество, невротика. Это было бы слишком просто – в действительности Николай II был очень несчастен. И, несмотря на посещавшее его временами желание устраниться от власти, поселиться обыкновенным гражданином на ливадийской даче, собирать с дочками puzzl’ы, Николай боялся предпринимать любые действия, ведущие к исполнению заветной мечты. Современники называли это безволием, неспособностью управлять обширной державой. Видимо, они не читали «Книгу перемен»: бездействие отнюдь не тождественно проявлению безволия. Иногда лучше нет, чем да. Николай великолепно все понимал. Но он был пленником и не мог осуществить то, что не должно было произойти раньше отмеренного срока…

Дана Беркович, дочь известного в Киеве биржевого маклера, училась в той же знаменитой  первой, «фундуклеевской»  гимназии, что и Оксана Руденко. Но они почти не пересекались там – Дана была старше на три класса, с младшими девочками дружить не принято. Разница пустяковая, и все же – два разных мира. В одном – куколки и коньки, в другом – мальчики, модистки и, конечно же, политика. О ней шептались в уборных, и до «малышни» долетали непонятные обрывки, из которых пока не получалось составить целостную мозаику.
- «Серпы», ну эти еврейские социалисты, метнули бомбу в градоначальника…безуспешно…у Айзенберга плохо с химией, перепутал, не взорвалось…
 - Нюся, революция будет? Что тебе товарки говорят? Гетманом знаешь кто собирается? Винниченко! Да он же романист, куда ему?!
- Не смеши! Вот и нет, он потомок Мазепы, имеет полное право претендовать….
- Слыхали? Данка- то наша из восьмого в «Гехалуц» вступила, иврит учит. У ней брошка новая появилась, в виде еврейской буквы, так директриса – снимите, не положено гимназисткам украшения! А она – это не украшение, а знак того, что я прошла ступень «алеф» по ивриту, как награда. Позволили носить? Нет, без бумаги нельзя, надо было подтверждать, что это медаль.
- Вечно Данка выкаблучивается! У нас треть класса из евреев, настоящих таких, не выкрестов, никто их не обижает. Я понимаю, в местечке трудно жить, не уедешь никуда, вот молодежь и уходит в сионизм. Интересно, сколько это продержится? У Данки?
- Не знаю, я думаю, после революции… (а что после революции – звонок на урок, бегут)
Дана – красивая, грациозная, с черными глазищами («еврейская козочка» - ребята ее называют), неспешно идет по  коридору скучной гимназии, обмазанному в кофейный цвет. Оксанке кажется, что такие большие девочки уже не могут быть гимназистками, они почти взрослые, и ей хочется скорее стать такой. …  Надо скорее  подружиться с Даной, думает Оксана, пусть будет снисхождение старшей к младшей, зато интересно! Оксанка примеряет мамину шляпку с вуалью, лайковые перчатки с черной бархатной оторочкой – все равно она еще не дама, ей только 12 лет.
- Папа, а когда я совсем вырасту? – спрашивает она зимним вечером у громадного Тараса Руденко, склонившегося над какой-то львовской газетой.
- Совсем вырасти, -отвечает тот, - невозможно. Человек всю жизнь растет, меняется,  и так до смерти. Можно подрасти, это да.… Через годика четыре превратишься в барышню, подожди немного, Оксан. Взрослым быть ой как трудно. Я все отдал бы за свои 12 лет.  Пошел бы на Днепр ловить мелкую рыбешку старой кошке, а не составлял очередную статью и не таскался б по цензурным комитетам. И время сейчас такое, что хорошую девчушку замуж отдать опасно, шляются всякие декаденты с кокаином, одетые черт знает во что, испортят,…сломают.
- Как сломают? – удивленно раскрывает глаза Оксанка, ей чудится, будто эти декаденты схватят ее и переломят у талии на две части.
- Обидят, опозорят, тебе еще рано знать такое…позже расскажу.
Оксанка уходит, ей неприятно, что все ее держат за ребенка-несмысленыша, которой нельзя слышать многие вещи.
- Может, это лишь в нашей семье принято? – размышляет она, - а с другими девочками свободно обсуждают?
… Темнеет рано. Пять часов, а улица и фонари с домами погружаются в синеву. Потом синева превратится в черноту, в Оксанкиной комнате зажгут желтую лампу. Под ее теплым светом она будет читать книжку, котенком свернувшись в большом плюшевом кресле. Оксанка не понимает, почему ей так хочется вновь перечесть эти страницы. Она отговаривает себя от того, чтобы перевернуть назад и попытаться угадать, чем занимаются выдуманные Винниченко (а может, невыдуманные, настоящие?) люди. «Честность с собой, размышляет Оксана, и кажется ей, будто мысли плывут вслед за трепещущим огнем, честность с собой…это значит, не обманывать не маму, не папу, а себя.… Но почему же он так переживает, изводится весь, если всего лишь поцеловал ее? А дальше – точки, много точек. Наверное, обнял. Из-за этого стоит убиваться? Разве они сделали что-то плохое?»
Оксана вспоминает, что в прошлом году, на Пасху, ее поцеловал Миколка Черниченко, из реального училища. Всю зиму они ходили вместе на каток. Ну и что? Все равно ничего не ясно…
- Так принято, басит зычным голосом Дана Беркович, -так принято у мужчин и женщин. Я вообще в ужасе от того тепличного воспитания, которое дают детям в интеллигентных семьях. Ничегошеньки они не знают! Ничемушеньки их не учат! А потом они внезапно узнают и пускаются во все тяжкие…
Оксане очень плохо, потому что ей не хотелось и не следовало знать многого из рассказанного Даной.
- Это обязательно? Вот так делать? Или можно обойтись?- робко спрашивает она.
-Попробуй, обойдись!, говорит та с нескрываемой насмешкой.
Подавленная, расстроенная Оксанка возвращается домой. Слова Даны пригнули ее к земле, идти неприятно, снег под ногами – как отяжелевшая, разбухшая вата. От окон купеческих особняков отражаются большие самоварные тени, проецируясь на толстые фонарные столбы. Скорей дойти б до своей детской, закрыться клетчатым пледом и ничего не слышать! Пусть спрашивают, беспокоятся, я не скажу им об этом. Внезапно Оксанку поразил тонкий, долгий звон битья железом по стеклу. Ей показалось, что кто-то швырнул металлический прут в дом Ермолаевых, где двери украшал резной орнамент из львиных лап и переплетенных лилий.
- Точно, Ермолаевых бьют, поделом им, окаянным! – послышалось на улице. В снегу лежали острые осколки стекла. Оксана побежала…
Утром она не пошла в гимназию. Мама сказала, что поздним вечером и ночью в городе были беспорядки: натравленные социал-демократическими агитаторами чернорабочие с окраин пошли громить роскошные дома, вышибли много стекол, некоторые пытались унести мебель. Но их быстро прогнали солдаты, завтра все успокоится. Оксана уже не такая маленькая, какой она была еще год назад. Ей известно, что в Москве перекрывали улицы, по ним ходила разгоряченная толпа с красными знаменами, с красными бантами на лацканах и отворотах. Они выступали против царя, за демократическую республику, требовали новых законов. Из-за них фабрикантов обязали отдавать солидную часть прибыли на жалованье. Одноклассницы говорили, что рабочие все равно будут бунтовать, сколько б им не выплачивали.
Но выступления вскоре поутихли, прекратились стихийные, наспех организованные митинги. Шли затянутые, неинтересные судебные процессы. Газетные полосы заполнялись стенограммами и отчетами из зала суда. Исчезли эсеровские, анархистские и прочие радикальные листовки – они объявлены вне закона, перекрыты тайные каналы их издания и распространения. Всю найденную «заразу» жгли большими кучами на городских окраинах. Внезапно стали пропадать «вечные студенты», которые были почти в любом многоквартирном доме. Застрелился из недавно подаренного товарищами «бульдога» анархист Женя Гринберг, живший по соседству, обещавший ошарашить страну девятым валом террора. В предсмертной записке он сообщал, что это – ответ на тотальное преследование всех несогласных с действиями властей. На бульварах и площадях становилось тише. В семье Руденко меньше стали обсуждать политику за обедами и ужинами. Газеты лежали на низеньком столике в гостиной – подходить к ним не хотелось.
Народное слово. 1 ноября 1911г. … Начался настоящий передел крестьянских земель. Теперь, когда ликвидируется община,  каждая крестьянская семья получает в принудительном порядке свой земельный надел в бесплатное вечное владенье и пользование. Крестьянин вправе вести хозяйство впервые на своей земле или сдать ее в аренду, или продать, или обменять…в общем, земля отныне действительно принадлежит тем, кто на ней трудится. Настораживает только та жесткость, и даже жестокость, с которой осуществляется уничтожение сельских общин. Беспощадно подавляются любые попытки протеста со стороны мирских старост…
В стране началась тяжелая,  неблагодарная работа по разметке и разделу общинных земель. В каждую деревеньку, в каждое село (сколько их по России!) приходили землемеры выделять землю, создавая хутора и дворы. По самым приблизительным подсчетам на это требовалось 8-10 лет…
От длинных заголовков рябило в глазах. Оксана отложила газеты. Завтра опять рано вставать на учебу. Женская гимназия бурлила. Всеобщие преобразования докатились и до этого благопристойного заведения. Парадный, писанный маслом портрет императора Николая странно смотрелся на фоне творившегося там бедлама. Ночью девчонки увешали перила главной лестницы сине-желтыми полотнищами, а утром спешащие на занятия педагоги запутались в них и споткнулись. Директриса приказала снять. В отместку ей в кабинет запустили стайку белых мышей. В коридорах, чтобы сорвать занятия, жгли серу, украденную из химической. Многие бегали к умывальникам мочить платки и дышали через них.
 На собрании старшие ученицы вместе с родительским комитетом выбирали директрису. Прежняя давно их не устраивала – она была чересчур строга и не могла примириться с современными вольностями. Предлагалось избрать либо серьезную, тоже нелиберальную латинистку Татьяну Васильевну Медведко либо историчку Сарру Фишелевну Горелик, слывшую женщиной демократических взглядов. Оксану выборы касаться не должны, она пока не в старшем.
Но ее мама не могла не пойти на избрание директрисы, так как возглавляла родительский комитет.
- Чего ж вы хотите, зачем вам новая директриса?
- Наша директриса очень строгая, даже злая, а везде же говорят – больше свобод, больше самоуправления, надо самим выбирать начальство.
- И в гимназии тоже? – не переставала удивляться мама, - знаю вас! Выберете какую-нибудь добренькую, сразу все развалится, останетесь без аттестата. Нужна солидная, влиятельная дама, которая способна управиться с такими бестолковыми ученицами. Поэтому я за вашу латинистку, а лучше было б вообще старую директрису оставить…
На собрании творился ад. Кричали, били кафедрами, топали ногами, свистели. Заводилой была Дана. Она выступала в поддержку исторички, которая казалась тогда многим умнее и предпочтительнее латинистки. То, что руководить гимназией, где учились в основном украинские девочки, может еврейка, особых препятствий не вызывало. Помешало другое - Сарра Фишелевна Горелик оказалась родственницей скандально известного эсера Боруха Горелика (который называл себя Борисом в чаду интернационализма), и сама временами придерживалась социалистических взглядов. Масла подлил бродивший по Киеву слух, будто 17 октября 1905г., во время всенародного ликования, этот несносный Борух Горелик ворвался в здание Городской Думы, вырезал из рамы портрет царя и вставил туда свою черную кудлатую головешку. Правда это или нет, было никому не ясно, тем не менее, из сонма взволнованных родительниц поднялась рослая, красивая мама Оксанки – Одарка Руденко (в девичестве Хвалынко). Привычным жестом перекинув длинную косу с одного плеча на другое, m-me Руденко заявила:
- Лично я (и думаю, большая часть родительского комитета со мной согласятся) уверена, что нельзя доверять руководство нашими девочками женщине,  чье семейство неуважительно относится к царствующей фамилии…
Поэтому директрисой постановили назначить не ее, а латинистку Татьяну Васильевну Медведко. Решение это оскорбило Дану Беркович до глубины костей. Она была уверена, что все дело – в исконном антисемитизме родителей, и кандидатуру исторички Горелик отклонили именно поэтому. Дана заявила, что не собирается подчиняться новой директрисе, а, кроме того, она поссорилась с Оксаной. Хотя девочка была абсолютно не причем – избирала не она сама.
 На следующий день Дана Беркович пришла в гимназию с прощальным визитом: она забирала документы и отплывала в далекую Палестину. В отместку Дана раскрыла сумку - и в высь взмахнули две кожистые, ушастые и когтистые твари. Ушаны дружно облетели весь гимназический холл, пронеслись над беззащитными головами столпившихся на переменке девчонок и уселись на раму. Портрет Николая II, самодержца всероссийского, украсился  необычной деталью. Дана ушла, гулко хлопнув дверью, и этот хлопок долго потом стоял в воздухе…
14 ноября 1911г. по всей территории страны было вновь введено временное чрезвычайное положение. Полиция и войска наделены исключительными полномочиями. Арестованы практически все «неблагонадежные» граждане, состоящие в террористических организациях. К такому повороту событий мало кто был готов, сообщение обрушилось на головы обывателей внезапно. Утром, как обычно, принесли свежие газеты. Развернув первую попавшуюся, Оксана прочла «…Во имя сохранения общественного спокойствия решено объявить чрезвычайное положение…. Во всех губернских и уездных городах действует комендантский час. Гражданам категорически запрещается появляться на улицах с 10 вечера до 5 утра. Задержание военным патрулем с обнаружением у задержанного оружия карается расстрелом на месте.… Не допускается никаких митингов, публичных собраний, шествий, в случае их проведения открывается огонь на поражение без предупреждения…»
Государство лихорадило, оно температурило, билось в горячке, металось в сорокаградусном жару, бредило. Общественность с ехидством сидела у постели больного в ожидании исхода. Чем закончится болезнь – выздоровлением или смертью? Лекарство против бунтов оказалось горьким. Столыпин не сомневался в том, что нет большего малодушия, чем уклониться от ответственности. В экстремальных ситуациях, угрожающих распадом и гибелью, власть может, даже обязана использовать все непопулярные, жесткие меры.
В роковые моменты государственная необходимость стоит выше права, напомнил Петр Аркадьевич на заседании Думы, предстоит выбирать между соблюдением прав и судьбой страны.… Было выбрано второе. Любые попытки революционных выступлений безжалостно пресекались. Те, кто их стремился организовать всеми возможными методами – от провокаций до прямого обмана людей, неизбежно возвращались в свои родные камеры. Но устоять в такой сложной ситуации, когда в народ бросались огромные деньги, которых все равно на всех не хватит, когда в озлобленных толпах рыскали боевики, призывая свергнуть эксплуататорский режим, старый и надоевший всем порядок не мог. Власть вынуждена была меняться, вводить в действие десятилетиями лежавшие без высочайшего рескрипта законы.
Отменили как противоречащую положениям «Манифеста» черту оседлости и прочие ограничения для всех иноверцев- инородцев.
Многие приехавшие в Киев из местечек евреи не могли поверить, что они могут нормально поселиться, учиться, работать. В первые ликующие дни Оксану с мамой остановили две бедно одетые темноглазые девочки лет восьми, Бася и Этель. Прослышав о том, что теперь христианам не возбранялась нанимать еврейскую прислугу, они покинули обнищавшую семью и отправились на заработки. Басе долго понадобилось растолковывать, что она уже не «проклятая жидовка» и вполне может устроиться помощницей даже в дом знатных особ.
- Даже к генералу?
-Да, Этель, можешь.
-А к графине могу?
Сестер взяли к себе в воспитанницы дальние родственники семейства Руденко, которых сильнее всего поразило не плохое произношение Баси и Этель, не приверженность к еврейским традициям, а то, что двенадцатилетние двойняшки казались восьмилетками.
- Г-споди, всплеснула руками круглая, хлебосольная тетушка Ярина, - что же вы там ели? Девочки потупились.
Этель сказала, вспоминая слова: по субботам мама кугл готовила. - Это запеканка из лапши, острая – добавила Бася, дергая пальцем черный передник.
- А чем же вы питались остальные пять дней? Сестры молчали. Их взяли на воспитание – получилось, что сначала на откорм. Девочки боялись, что их готовят к  торжественному съедению. Тетя Ярина не воевала с «ледащими сыротынами». Она знала, что еврейки постарше лет на пять – семь уже кладут динамит в корсет и направляются по заданию «эсэровских товарищей» взрывать какого-нибудь градоначальника, от смерти которого все равно ничего не изменится. Недоедание с рождения, малокровие, скудное питание, любила говорить тетушка, ведет их к революции, моя задача – подкормить и в люди определить, а дальше будет видно…
 Полгода спустя Бася и Этель прогуливались в Царском саду с тетей Яриной. На заметно поправившихся девочках были новенькие серые платьица с отложными воротничками.
-Теперь им можно и все тринадцать дать – похвалила Одарка тетю Ярину, хорошо кормишь.
- Да, весело откликнулась та, дома они селедки завалящей не видели, а у меня приволье… Ты только представь, что было б ними, если б не отмена черты.… В местечках таких вот замухрышек, кожа и кости, уже выдают замуж в этом возрасте. Через год они рожают таких же истощенных, бледных детишек – чего от них требовать, верности самодержавию? Любви к императорской фамилии? Почтения к российскому государству? По моему глубочайшему убеждению, гражданин должен быть, прежде всего, сыт, одет, обут, иметь крышу над головой, а уж потом можно вести возвышенные разговоры о патриотизме и благонадежности… Интересная у тебя теория, поддержала мама, а ты, Оксан, как думаешь?
Во всей этой кутерьме Оксана училась. Ей не хотелось сидеть над латинскими упражнениями по грамматике, задачками по купцов и свертки сукна. В гимназии стало скучнее, какао на полдник отдавало расплавленным сургучом, тупились и царапались перья. Опять клякса! кричали строгие классные дамы, неаккуратная девчонка! Чернила расплывались на тетради большим пятном, очертаниями похожим на контуры княжества Финляндского. По утрам Оксанка не давалась матери заплетать косу и уходила с распущенными, нечесаными волосами.
- Анархия, сплошная анархия – ворчала та.
-Девочка взрослеет, -отвечал на ее упреки отец, -разве ты не видишь, Одарка? Нечего ее удерживать, они сейчас бешеные…
Зимой надо было успеть покататься на санках до темноты. Девчонки боялись, что отменят из-за комендантского часа традиционный рождественский бал в гимназии, но на всякий случай шили платья. Шитье начиналось в ноябре. В магазине пана Приходько Оксана выбирала материал. Она любила розовый цвет. Но в этот раз Оксана почувствовала себя уже не маленькой девочкой.
- К чертям детские расцветки, я в шестом – заявила она, давай желтенький шифон. А шарфик будет синенький.
-Но, Оксан.…
- Иначе на бал не пойду!
Приказчик, долговязый чернявенький господин, развернул рулоны и резал ножницами яркую ткань. Оксан, ты понимаешь, что это значит?! Понимаю. Меня выберут королевой бала. Никто не решится, а я смогу. Шили долго – за две предрождественские недели фигурка девочки изменилась. Лиф делаем шире, суетилась портниха мадам Паткевич, искалывая Оксану булавками, рукавчики – по журналу. «Les modes novelles de Paris» лежали на паркете, заваленные обрезками, лентами и пуговками.
25 декабря в полшестого вечера Оксанка (как взрослая барышня!)  пудрила нос. Дверь отворилась и в ее комнату вошел Тарас.
- Дочка, сказал он, будь осторожна… не говори ничего лишнего…вернись к девяти…тебя же арестуют.…
-Пусть попробуют, я им такой скандал закачу! Отец поцеловал Оксану. Она уехала. Елка украшалась белыми свечками. Разноцветных шаров не было. Оксана скинула в гардеробе заячий полушубок, который ненавидела всем сердцем, потому что на примерке его назвали лучшим вариантом для девочки-подростка. Противное слово. Ты и не девочка, и не барышня, а так, промежуточный вид. Бесправное никто.  Ее платье изумило всех. На фоне умиротворенных пастельных тонов других оно горело тропическим цветком, затмевая даже бледно зеленую елку. С ней танцевали ребята из мужской гимназии. Начальство, веселое и нарядное, промолчало. Ровно в девять бал закончился. Гимназистки расходились по домам. В коридоре Оксану нагнала директриса. Лицо ее было бледно-серым от созерцания чего-то неподобающего.
-Руденко! Строгий выговор! Отца и мать в школу! – прошипела она по-змеиному.
- За что?
- Ты еще смеешь спрашивать? Оксана догадывалась, что причиной гнева послужила не пудра и не слишком  взрослый  фасон платья, а его цвет. Гимназии боролись с украинским сепаратизмом, или как его называли, «мазепианством». Но если спросить, что за идея это неведомое «мазепианство», вряд ли кто-нибудь смог правильно ответить. Под ним подразумевали все – и вышитые рубашки мальчиков, и соломенные шляпки, деревенские бусы девочек, разговоры на своем языке.… Нашли бы какой-нибудь участок мозга, ответственный за формирование национального сознания – приказали б удалить и его… Естественно, что красивое желтое платье с синим шарфиком, охватывающим тоненькую шейку 13 летней Оксаны, значило гораздо больше, чем первый дамский, не детский наряд. Это был символ нации, и все на балу восприняли Оксанино платье так. За что она и поплатилась исключением из гимназии на три месяца.
Домашнее заточенье обернулось пользой. Оксана занималась всеми гимназическими предметами с отцом, чтобы не отстать от класса и вернуться в конце марта относительно подготовленной. Но основное ее чтение заняли журналы. Оксана сидела, обложившись стопками украинской прессы. На русском, реже на мове, толстые, тонкие, изгрызенные мышами после изъятия из народных читален, с пометками и галочками. Каждый день она узнавала новое о том, как из века в век строились отношения Великороссии и Малороссии, почему существует Российская империя, объединяющая сотни наций… Вечерами за стол усаживался Тарас, поясняя и комментируя по памяти дочке непонятое.  Оксана и не подозревала, что ее папа был одним из подписавших в пятом году прошение к Витте о разрешении украинского книгоиздания. Комиссия академиков постановила: раз малороссийское наречие почти не отличается от русского языка, то необходимости в печати и образовании на нем нет.
В семье Руденко недобрым словом поминали филолога Кельсиева, бывшего когда-то учителем Тараса.
-Уберите, говорит, из вашей «мовы» все польские и немецкие наслоения, останется в итоге язык древних славянских летописей, «Слова о полку…», Псалтырей, Часословов. Кельсиев хвастал, что дайте ему обычную губернию – за год разовьет местный диалект в новый язык.  Так и ваш украинский… выведен искусственно…. в культурной изоляции…чуждые веяния…фонетическое правописание – признак повальной безграмотности и т.п. Слушать тошно – вспоминал Тарас Руденко и учил Оксанку наполовину запрещенной  «мове» сам, без грамматики, без учебников, без словарей. А почему не писать все латинскими буквами, так же удобнее? Смотри, разве можно тратиться на перескакивание с одного шрифта на другой? Зачем к кириллице добавили одну разнесчастную латинскую буковку? Лучше все – латиницей? – вопрошала она. Есть такая идея, не ты первая. И Оксана начинала выводить sadok visnevii kolo hati…
 Иногда к Оксане приходили в гости знакомые по гимназии, рассказывали новости, кто в кого влюблен, чьи записки перехватили. Но она чувствовала, что житейские разговоры неинтересны, встречается ли Соня с Петей, или не встречаются – для гимназисток это было важно, а для Оксанки – очередная чепуха.
В феврале она растянула ногу, неудачно шлепнувшись на катке. Об этом узнал ее ухажер Миколка Черниченко, и стал навещать лежавшую Оксанку.
- Ты, только честно по кому больше всего скучаешь? – спросил он.
- По Данке. – ответила Оксана.
- Она пишет тебе?
- Должна. Жду. Оттуда письма идут долго, зависит, когда будет пароход Бейрут-Одесса. Интересно же…
- А я не понимаю, возразил Миколка, как можно куда-то уехать с Украины и уж тем более с Киева. Не ходить на  бульвар летом, не рвать свечки каштанов на Крещатике…
- У нее родина – там – прервала его Оксана, и когда поправлюсь, не пойду с тобой никуда…
- Ты стала какой-то другой. Взрослой, может быть? Серьезной. Говоришь как будто тебе не тринадцать…
- Может быть. Я не хочу, чтобы мне было тринадцать.
- А в тридцать три ты захочешь снова тринадцать и вспомнишь, как -
Миколка наклонился и неожиданно поцеловал Оксанку.
- Идиот! Уматывай! Воспользовался слабостью больного человека! Оксана вскочила с диванчика и погналась за удиравшим Миколкой, но забинтованная нога не позволила ей догнать. Миколка выскочил через черный ход, красный, счастливый…
В гимназию возвращаться не было никакого резону. Потому что наступила весна, в один мартовский день на дворе испарился весь снег. Чернела земля, ворковали серые голуби возле памятника князю Владимиру. Оксана увидела, что во-первых, нога ее совсем зажила, и во-вторых, своим крестом князь благословляет возвышавшийся город. Миколка в некрасивой фуражке  реалиста поднимался, учтиво держа в руке букетик белых подснежников.
- Где ты их накопал, ведь снег стаял?
- В цветочной Апфельбаума.
- Оксана…
- Да, Микол…что ты хотел сказать?
- Я хотел сказать, что (и тут его щеки запылали) люблю тебя, Оксана. И когда мы подрастем, мы поженимся.
Она не знала, как отреагировать. Миколка считался почти ее женихом, тогда у  каждой гимназистки был  такой из первого реального училища, или из второй классической гимназии, или из частного пансиона. Принято было провожать по воскресеньям в церковь на службу и со службы, бродить на высоком берегу Днепра, или по бульварам, дарить всякие цветочки, открыточки, медальоны, раскалывать монетки на две части. Оксана стремилась не то что избежать этой игры, нет, возможно, она была не готова к тому, что у нее будет другом мальчик.
- Не понимаю, что со мной происходит. Я хочу все и не хочу всего одновременно, не знаю, чем заняться, куда пойти, с кем общаться – думала Оксана, бродя по отцовскому кабинету, и самое непонятное - почему Миколка ходит за мной как приклеенный гуммиарабиком? Выпроводить его взашей? Неудобно. Дружить с ним? А зачем, зачем? Сказанное когда-то Даной засело в оксанкиной душе тяжелым грязным илом. Этот осадок залеплял ей мозг, застилал глаза, затыкал уши. Слушая трогательные словечки Миколки (он называл Оксану на польский манер «коханой»), заглядывая в его карие, лучистые и теплые глазки, она видела и слышала только Дану. Гадко, противно, отвратно! Не могу, не хочу, не надо!
Он  заказал ей серебряный перстенек у ювелира Фелимиди, с выгравированной надписью «життя прекрасне».
Весна, преддверие Пасхи. В газетенке «Киевлянин» появляется очередная статья о «жидовских кознях»: якобы ремесленник  Менахем -Мендл Бейлис совершил садистское ритуальное убийство соседского мальчика Андрюши Ющинского. Раввинат подал на журналистов в суд, требуя восстановить честное имя Бейлиса и в миллионный, наверное, раз доказать глупость кровавого навета. Выяснилось, что бедный еврей тут совершенно не при чем, он и не виделся с убиенным мальчишкой, а это зверское преступление совершили его родственники, устраняя лишнего наследника. Мещанке крайне подозрительных занятий Верке Чеберяк присудили два года тюрьмы за неуклюжую попытку дать ложные показания против Бейлиса. Убийца отправился на каторгу.
Уголовное дело вел молодой юрист Станислав Мышлаевский, ставший после скандального разбирательства модным защитником. В Бродской синагоге молились за его благополучие – честь, которой не евреи ранее не удостаивались (кроме, конечно, царствующей династии), а уж поляки – и подавно.
 К 1913 году, обозначенному потомками пиком русского экономического чуда, ругаемое мазепианство уже успело пустить свои корни в благополучной женской гимназии.  Торжества по случаю юбилея коронации? Да ну их в глубочайшее бездонное болото! В могилу! – решили несколько девочек, среди которых была и Оксана. И на молебне вместо «Многая лета…» (вот именно, а не предвидели ли они, что строй этот скоро канет в Лету?) она запела совсем другое. На родном, непризнанном малороссийском наречии, а девочки подхватили. Торжество было бы  сорвано, но они успели спохватиться (нечаянно ошиблись!) и вернуться к начатому пению. Уголовной ответственности они еще не подлежали…
Обыкновенный вечерок в кругу семьи, под абрикосовым абажуром (когда все заботы кончились, а спать еще рано и синематограф  в Малом Пассаже новых картин не представляет): папа отшвырнул «Новое время».
- Паскуднейший журнал из паскуднейших! Ты только прочти, Оксана, что они, гады, пишут! «Не должно быть места ни для какой искусственной «мовы» австрийского изобретения…». Это наш язык, доченька, для них мова в кавычках! О, смотри, какое объявленьице! Закачаешься! «… Выражаем глубочайшие соболезнования в связи с гибелью Вашего сына Симона Петлюры…» Имечко-то какое: Симон! Матушка моя покойная таких «хранцузами» называла…Ну ладно, пусть упокоится с миром… Про него, кстати, уже было в «Московском листке», вот, за седьмое мая… «Задавлен  насмерть лошадью на Мясницкой некто Семен Петлюра… Извозчик Харонович арестован и опрашивается… Происшествие имело место в три часа пополудни. Погибший перебегал улицу навеселе и забыв всяческую осторожность, попал под копыта несущейся во весь упор  из-за угла дома №38 лошади… Столкновение было такой силы, что пешеход скончался в считанные секунды до прибытия кареты «Скорой помощи». Лошадь  ничуть не пострадала…»
На днях Оксанке принесли большой серый конверт с нашлепанными иностранными марками. Это было письмо от Даны Беркович, с которой она так скандально рассталась, не успев помириться. Дана сообщала, что три месяца назад она села в Одессе на пароход и поплыла через Константинополь в долгожданную Эрец-Исраэль. Путешествие было изнурительным: жара, нехватка воды, плохая еда, постоянные остановки и поломки. Наконец Дана высадилась в Бейруте, а затем с компанией такой же отчаянной сионистской молодежи попала в страну предков. «Если б ты знала, Оксаночка, как я перед тобой виновата! Поняла, что решение это зависело не от тебя и твоя мама поступила по собственному усмотрению. Прости меня, пожалуйста!» Еще она передавала приветы и обещала, что пройдет всего несколько лет, как османский паша под давлением Англии насовсем отдаст Эрец-Исраэль евреям. «Представляешь, у нас будет свое государство после двух тысяч лет изгнания!»
Последняя фраза чем-то защемила Оксану. Она росла в семье, где постоянно обсуждался вопрос о независимости Украины, и слышать о восстановлении библейского Израиля было в чем-то знакомо. К отцу то и дело приходили солидные дяди, они закрывались в кабинете. Иногда оттуда доносились непонятные слова: автономия, суверенитет, отделение, конституция. Теперь Оксана все понимала. Однажды она спросила у Тараса: а возможно ли, что….? И, недослышав, что именно она хотела узнать, ответил: по милости Всевышнего все возможно. И первым на родную землю должен вернуться избранный народ, так записано в Библии. Право жить в своей стране надо еще заслужить, и лишь утратив его, народ начинает понимать, какое это благо - своя страна. Ведь об Израиле мечтают даже те евреи, которым неплохо живется в изгнании. Две тысячи лет они плачут об утерянной родине, каждый раз повторяя «в следующем году - в Иерусалиме». Политики, финансисты, интеллектуальная элита – а плачут об этой разоренной, выжженной земле.
- Я не верю, что она когда-нибудь расцветет, зальется молоком и медом. Разве там что-нибудь сохранилось от того Иерусалима?  Но эта верность Израилю достойна восхищения. А мы …мы не вопием об Украйне три века, сидим, молчим, существуем как «не народ», говорим на «не языке», не разбиваем бокалы о потерянном Киеве (ведь он российский, имперский, не наш, доченька, не украинский!), как разбивают евреи в память о своем Иерушалаиме, не посыпаем голову пеплом. Так кто может претендовать на свое государство? Выходит, не мы?
- Не мы…печально вздохнула Оксана. И все же в глубине ее души сохранялась маленькая, смутная надежда на то, что когда-нибудь все переменится. Придет в один такой день Оксана в детскую и увидит, что на большой карте  от Российской империи ее страна будет выделена толстым пунктиром и закрашена другим цветом. Вот так, от древнего Самбора и до просторов нынешней Орловской и Воронежской губерний будет простираться Украина. Иногда Оксана закрывала глаза и пыталась представить эту немыслимую карту. Ей хотелось верить, что все  это произойдет…
В слякотный день, на переломе зимы к весне, когда Николай Александрович записал в дневнике «читал, скучал и отдыхал», по тонкому льду Финского залива шел странноватый, маленький, закутанный в медвежью доху человечек. Никто не сопровождал его в безмолвном походе, в руках бултыхался аккуратный плотно набитый саквояж. Начавший было таять лед к вечеру подмерзал, а поздней ночью мороз вновь заковывал мелкие полыньи и промоины. Идти казалось нестрашно и надежно, ничто не предвещало трагического исхода.  Мело, микроскопические снежинки залетали за ворот и в жесткие складки монгольских глаз, в ноздри и рот. Отмахиваться было бессмысленно, приходилось морщиться и кривляться. Внезапно нога наступила на холодную воду. Перед путником образовалась черная дыра. Но он ее увидеть не мог – стояла кромешная тьма. Еще шаг – и беглец провалился в глубочайшую ледяную яму. Доха мгновенно намокла и тянула вниз. Тонувшему не удавалось ее скинуть. Руки судорожно цеплялись за края полыньи, ломая острые, колючие кромки льда. Борьба продолжалась недолго, и ходока затянула темнеющая вода. Несколько дней спустя на его кончину откликнулись лишь пара столичных газет да узкий кружок политэмигрантов. В «Санкт-петербургских ведомостях» появилось коротенькое сообщение:
«…по сведениям полиции, возвращавшийся нелегально из эмиграции социал-демократ Владимир Ульянов утонул при переходе Финского залива. Его тело было выловлено финскими рыбаками Умаярве и Котингенне и передано для опознания в полицию. В настоящее время личность Ульянова подтверждена его родственниками… Погребение состоится на одном из кладбищ, где захоронен его отец Илья Ульянов…»
 Однажды к Тарасу Руденко пришел за поддержкой молодой учитель земской школы  в Гуляй-Поле, Нестор Махно. Небольшого роста, с землисто-желтым лицом, явно больной скоротечной чахоткой, этот невзрачный, не запоминающийся человечек сумел произвести впечатление фанатичного, одержимого делом народного просвещения.
Он упрашивал не протекцию и не деньги – а то, чтобы Тарас через своих знакомых чиновников от образования пробил разрешение на частичное преподавание на «малоросском наречии» в сельских школах. - Сам я гуляйпольский, рассказывал Нестор, и честно вам скажу – ну не понимают хлопцы очень многое по-русски, не могу им объяснить, и только.…  По – малоросски если бы позволили хотя бы немного, положение улучшилось б сразу.… А то школу бросают, года не походив…трудно им с непривычки, и только… разве попечители сами не родители, должны понять… Тарас, как обычно в таких случаях, обещал просителю сделать все от него зависящее, но честно предупредил, что затея эта, скорее всего безрезультатная. Новый министр  неоднократно заявлял, что для него все жители империи – русские и ко всем он обязан относится одинаково, никого не выделяя и не давая привилегий. Значит, надеяться было не на что.  Махно ушел, а спустя несколько месяцев в «Педагогическом обозрении» появилась заметка «Замечательный новатор в народной школе». В ней радужными красками расписывалась образцовая школа в местечке Гуляй-Поле, и ее любимый учитель, выработавший неповторимый подход к своим ученикам. «В классе, прочел Тарас, Нестор Иванович развесил плакат собственноручного изготовления: «Дисциплина – мать порядка», который призывает детей к сдержанности на уроке…»

                Глава 2. Война и мир по-украински..

Летом на этом поле цвел донник. Ярко-желтое, аж больно глазам, пространство тянулось от края до края, и казалось, что за возвышающимся вдали серым столбом заканчивается земля. Над полем жужжали пчелы,  то ныряя в желтые цветки, то вылетая обратно. Оксана лежала на донниковом ковре, примяв одуряюще пахнущую траву. Все горячее, нагретое солнцем, делилось  с ней своим теплом.  Вверху было синее, тоже нереального, неправдоподобного цвета небо. Черными угловатыми точками в нем вились хвостатые ласточки.
- Синее небо, желтое поле, надо же так совпасть, - подумала она, - совсем как наш флаг… Может быть, в этот раз все уладится, образуется провидением свыше? Ведь было семь лет назад: едва не разгорелась всемирная война из-за балканских недоразумений. Сербский студентик Принцип, помешавшийся на панславянской бредятине, в конце июля четырнадцатого года решил убить прибывшего в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда. Уже выхватил пистолет – но глаза эрцгерцогини заметили его, и нежные, томные, молящие заставили исчезнуть несостоявшегося террориста. Гаврила бежал в деревушку, спрятался, выжидал, обдумывал, потом исповедался и пошел сдаваться австрийским властям.
Принцип стал национальным героем, его портреты непременно украшали газеты и журналы.  «Нива», столь любимая маленькой Оксанкой, объявила сбор средств раскаявшемуся радикалу, а каждое судебное слушание сопровождалось толпой экзальтированных репортеров. 
- Наш человек этот Гаврюша, можно было услышать летом и осенью 1914 года, пожалел эрцгерцога, отказался брать грех на душу. Вот что значит таинственный женский взгляд, запоминай, доченька, не дай Б-г понадобится в трудный час…
Европа тогда стояла на пороге настоящей бойни, вертелось у нее в голове, а что будет теперь, неужели война с Российской республикой?! - Г-споди, прошу, охрани, отведи, не надо никакой войны! В глазах Оксаны стояли слезы. Лишь бы не было, молила она, лишь бы все обошлось….
Воспоминания вернули Оксану в ту весну.  3 марта 1917года на улицах таяло, стояла затхлая, тяжелая сырость, и идти никуда не хотелось. Но в гимназии присутствовать было обязательно – выпускной класс, через два месяца уже итоговые экзамены.
-Чертов ботинок, вот-вот развалится! – она завязывалась в прихожей, наверное, придется просить новый. А отец  скажет –  что, у тебя, дочка,  ноги, растут ежечасно, обуви не напасешься!
Оксана посмотрела в зеркало. Перед ней показалась юная девушка с толстой черной косой. Вот, уже не маленькая, а что изменилось? Все держат за несмышленую малышку, одеть ты хоть шляпку, хоть девчоночью шапочку. Так хочется повзрослеть! И недовольная, вылетела из двери. Слякоть погубила Оксанкин башмак. Сначала в нем образовалась незаметная трещинка, намочившая ее маленькую ножку, затем, уже на пути из гимназии, раскрылась ботиночная голодная пасть. Идти пешком дальше было нельзя, хотя до дома оставалось полквартала. Всего ничего, но как допрыгать, доскакать на одной ноге? И тут Оксана увидела Мышлаевского-младшего, Адама, чей брат так здорово защитил подставленного Бейлиса.
- Адам! – закричала она, будь ласку, помоги!
Адам обернулся и узнав недавно виденную в городе девушку, подбежал к ней.
-  Адам, извините, я не могу идти –  показала на разорванную обувку… Он все понял и подхватив Оксану, понес ее на руках. Оксана была приятно удивлена.
- Мадмуазель Руденко, Костельная, 19 «в», правильно? – спросил Адам.
- Да, только и могла сказать она…И донес прямо до порога.
- А вы знаете, что сегодня царь отрекся в пользу великого князя Михаила?
 - Не может быть! – изумилась Оксана.
- Вот, прочитайте, у меня есть новейшая газета – «Известия», петербургская, экстренное приложение: «…. Отречение от престола Николая II! Депутат Караулов явился в Думу и заявил, что Николай II отрекся от престола в пользу великого князя Михаила Александровича. Он в свою очередь, отрекся в пользу народа. В Думе происходят грандиозные митинги и овации. Восторг не поддается описанию…» Оксана верила и не верила, читая высокопарные строки Акта отречения: «…в эти решающие дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил,…., и в согласии с Государственной думой, признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя Верховную власть…. Да поможет Г-сподь Б-г России. 
г. Псков, 2 марта 1917г., 15ч.3мин. Николай»
 С одной стороны, ей хотелось, чтобы все было именно так, а с другой – она боялась. Боялась того, что вспыхнут беспорядки или того хуже, народ погрузится в пучину гражданской войны. А экзамены? А бал? А университет?
- Оксана, не переживай! Все будет преотлично! Мы еще увидим новую, свободную Украину и Польшу! (Оксана забыла, что Мышлаевские происходили из старинного шляхетского рода)
- Конечно, смущенно ответила она, пока Польска не сгинела, Украина не вмерла! Но все равно – а добьемся ли отделения? И что же дальше?
- Узнаешь еще. Ну, мне пора.
- До встречи, Адам.
- До встречи, Оксаночка!
Красная, в рваном башмачке она вскочила в дверь. Золушка! – крикнул Тарас, а где же хрустальная туфелька?
- Папа, ты слышал?
- О чем?
- Николай отрекся от престола!!! Сегодня!!! До нас только к вечеру дошли новости! Тарас кинулся к дочке и обнял ее. Наконец-то! – смог произнести он.
- Папа, ты плачешь? Не надо, пожалуйста!
- Я мечтал об этой минуте тридцать лет, понимаешь, тридцать лет! А теперь это произошло!!!!
Оксана (как, впрочем, и многие киевляне) не знала, что отречение Николая II было отнюдь не вынужденным и не спонтанным шагом. Оно готовилось давно – ради спасения сына, которому так нужно внимание отца, ради замужества старшей дочери Ольги (при правящем монархе – отце ее мезальянс с офицером невозможен), ради самого себя.
- Все, больше нет ни империи, ни монархии – сказала она.
В столице радостные толпы сбивали орлов и короны со зданий, молотками скалывали царские вензеля. Николаю это было уже безразлично – вечером, в Царском селе он читал заболевшей корью Анастасии английскую повестешку «A millioner girl». Когда сошел снег, он вместе с выздоровевшими детьми рубил в парке старые деревья, уверенный, что теперь они обычные люди и могут измазаться, вспотеть, устать. Та простенькая, неприметная жизнь, которую вели миллионы их подданных, была  раньше недоступна Романовым. Теперь они упивались ей, получив право на обыкновенность. Право быть как все, не отличаться, не выделяться.  «Как хорошо, что мне не нужно больше присутствовать на этих утомительных приемах и подписывать эти бесконечные бумаги…» - сказал он однажды. Но счастье детей, гоняющих наперегонки  на немецких велосипедах – подарках от «дядюшки Вилли» в царско-сельских окрестностях, стоило слишком дорого. Его ценой стала империя.
Страны, некогда собранные державным скипетром в необъятное государство, стремительно разбегались. Уже 8 апреля состоялся Украинский Конгресс, заявивший о немедленном осуществлении автономии. Всем хотелось, чтобы Всероссийское учредительное собрание осенью уже имело дело со свершившимся фактом незалэжности и самостийности Украины и не могло ничем  этому помешать. Однако даже тем, кто положил многие годы на воплощение этой  мечты, будущее украинское государство представлялось чем-то вроде  еще неоткрытого острова в тумане – картинки, которую обожали вешать в псевдоаристократических гостиных. Оксане мерещилось, что отец так же мало что знает, как и остальные. Дома вновь много читали, плохо понимая, что же происходит.
- Давайте не будем придавать этому большого значения – предложила мама, ведь рухнула монархия, но не страна. Может, независимости не будет – не все же выскажутся «за» на референдуме…Поэтому будем жить как жили, ни во что особо не вмешиваться. И провизии надо закупить, а то все дорожает…
 Шелестели за столом тонкие газетные листки…. Маленькая серая мышка в норке под кухонным полом перекатывала засохшие катышки голландского сыра… Ветер едва не задувает нагретую лампу….
Русское слово, 9.04.1917г. «…8 апреля началось заседание Украинского Конгресса… Интерес представляет доклад Садовского о территории будущей  автономной Украины. По мнению докладчика, в ее территорию включат 8 губерний Российской Империи, кроме 4 уездов, населенных преимущественно великороссами, и добавить взамен украинские уезды Курской, Воронежской губерний, Донской области, Кубани.  Некоторые ораторы считают, что еще больше следует расширить границы будущей Украины – в частности, настаивают на необходимости присоединения Южного берега Крыма…»
Оксана влюбилась. Что было, в общем-то, неудивительно – Адам Мышлаевский не мог не произвести впечатления. Красивый, высокий, галантный, умеющий очаровывать. А главное – он думал обо всем на свете так же, как и она. Им всегда было о чем поговорить. Хорош Адамчик, думала Оксана, ой хорош.… И в Учредиловку он будет голосовать за кадетов – умница, иного быть не может… Почти сразу он стал для нее очень близким человеком. Они ходили в мелкие кафешки, где на столах лежали свежие газеты (тогда, до решающих выборов, было время праздных и ни к чему не обязывающих политических споров), обсуждали очередную хлесткую статью…
 Они уже взрослые. Любовь подскочила к Оксане совсем неожиданно, когда она откусывала краешек миндального пирожного в польской кофейне, той самой, на углу Фундуклеевской. К столу подошел тощий, нарочито сгорбленный слепец в круглых синих очках. - Подайте, люди добрые, бедному слепому на пропитание…Я человек благородный, меня тут все знают. Позвольте представиться – Михаил Самуэльевич Паниковский.…Подайте, ради Б-га, спасите свои души…
 - Паниковский вечен – сказал официант Адаму, зря вы ему цельную монету отвалили…Он, извиняюсь, мадмуазель, такой же слепой, как и мы с вами.… Зачем же он тогда притворяется?! – удивилась Оксана. Род занятий у него такой, легкий, необременительный. Здесь же господа солидные кушают, с дамами. А дамы – народец слезливый, жалостливый, сунут полтинничек.… Прикрывает Паниковского здешний городовой, по фамилии Небаба…
- Может, этому симулянту действительно не на что жить? – робко возразил Адам, и ему приходится обманывать?!
- Как же, не на что.… У него собственный дом на Подоле, никелированный самовар…- заметил официант.
- Ладно, что с него возьмешь – дали так дали, не возвращать же назад.
Оксана и Адам вышли на свежий, просохший мартовский Крещатик. т снега не осталось и следа. Голые, коричневые ветви каштанов издалека казались продолжением электрических проводов. Оксане было приятно знать, что экзамены вот-вот подойдут к концу, наступит весна, и она будет непременно поступать в Киевский университет. Она страшно завидовала идущему рядом Адаму, рассчитавшегося с опротивевшей гимназией экстернатом, и уже учившегося на первом курсе, юридического, естественно, кто-то же должен продолжить дело отца и брата. А он завидовал ей, потому что уже ходил по устоявшейся студенческой традиции в публичный дом  Вероники Голохвостовой. Оксана еще дитя, не знает того, что знаю я.…Как же прекрасно быть такой юной, невинной, не видеть всех этих мерзостей… Мерзопакостей – прибавил Адам, вот именно, мерзопакостей…
17 мая 1917 года Всероссийское временное правительство ратифицировало Декларацию о независимости Украины. Конечно, это далось не сразу – общество захлестнули споры, правильно ли в столь решающее время «отпускать» от себя богатейшие малороссийские губернии? Но на фоне того, что отделилась балтийские земли, Польша, отпали бывшие среднеазиатские ханства, потеря какой-то Украины казались преходящей неприятностью. Керенский, подписывая Декларацию, заявил: да на полгода это, наедятся своей самостийностью и обратно прибегут. Декларацией этой пробили Оксанкины ушки, на каждом углу – только о ней и разговоров! Едет она с Адамчиком в звенящем трамвае, бельгийском, с обитыми скамейками, первым маршрутом – и везде шип змеиный: ш-ш-ш-ш.… Немного напоминает зоосад, куда в детстве Оксану водила мама: за толстым стеклом висят на дереве пестрые шнурки, шипят, извиваются, ощупывают раздвоенными язычками. Все обсуждают, кипятятся, опровергают, доказывают…
Потом объявили про какую-ту Раду, неожиданно, что в сентябре будут выборы. А в русскую Учредилку украинцам голосовать не нужно – для всех, кто здесь живет, выдадут другие документы. Появились партии самых разных толков, город покрылся агитационной шелухой, все столбы, тумбы, заборы и стены заклеены бумажками. Выбирайте, выбирайте!
Но сначала было трудно. Перебои с продовольствием, очереди в лавках, куда стали посылать и Оксану – за мукой, сахаром, чаем… Адам вступил в Польское товарищество, рассчитывая поживиться съестным из посылок благотворителей. Но погрызть там удавалось редко, разве что когда прислали каменные кексы из Варшавы (вообще-то их ожидали к Рождеству) или пересушенный рис. Привыкшие к изобилию домохозяйки  (кстати, отнюдь не изголодавшие) разгромили булочную Крози Бергмана и летели, нацепив на шеи бубличные связки, в руках – круглые серые караваи. К чести обывателей, это происшествие было исключением. Забивали кладовые подвяленным и закопченным мясом, бочками с керченскими селедками…
Этим летом семейство Руденко поехало в деревню, на вольные хлеба. Оксаночка, подумай – окунуться после экзаменов в полнейшую тишину, прозрачный воздух, в лес, грибы, ягоды, орехи…- уговаривал отец. Суслики, добавила она, мышки-полевки в норках, гадючьи лощины, ядовитейшие пылящие сморчки и стручки, лежа в гамаке читать Иловайского.…
-Какого Иловайского, доченька, тебе же украинскую историю сдавать теперь, а это учебник Грушевского…
Дачу вопреки всем опасениям все-таки сняли. На берегу Гнилого Тикича, возле селения Лысянка. Места, несмотря на противные названия, оказались и впрямь чудесными.  Усадебный дом, фруктовый сад, ручей внизу оврага с обихоженной барсучьей норищей. Оксана впервые выезжала на  деревенское подкормление, ей все было в новинку – но нисколько не радовало.  Потому что Адам остался, его нет рядом. А они только начали хорошенько дружить, и Оксана еще не могла предугадать, что будет дальше. В такой ситуации даже проведенный порознь месяц может разрушить едва заложенные отношения. Этого она и боялась. Оксана понимала, что еще ничего неизвестно: любит ли ее Адам, но уже страшилась остаться без него. Когда любишь, каждое мгновение вместе значит гораздо больше, чем простая встреча, чем обычный разговор. Это становится твоей жизнью, без которой нельзя представить счастье, без которой вообще не хочется дышать. Ничего кроме, ничего помимо, любовь важнее всего на свете. И Оксана ощущала, как покидает, выскальзывает из нее то маленькое, неприметное торжество, которое она получала от Адама. 
- Без тебя меня нет - повторяла Оксанка, грустно скитаясь по дубовой роще и раскидывая прошлогодние желуди (новые еще не созрели). Дубы и подраставшие дубки здесь раскидистые, с узловатыми, корявыми сучьями, вросшие в глубоко в землю. Под ними сновали ящерицы. Оксана схватила одну изумрудную вертлявую ящеричку, но мгновение – и в руках трепыхался малюсенький тоненький хвостик.
- Вот так и любовь, подумала она, если и поймаешь, то окажешься однажды с куском окровавленного бьющегося в конвульсиях мяса…  Было, было, потом раз – только хвостик остался…..

В августе, когда Оксана вернулась и стала сдавать экзамены в Киевский университет (она все-таки последовала отцовскому совету, выбрав исторический факультет), Адам Мышлаевский уведомил ее в письме о своей помолвке с Элизой Оршанской, дочерью влиятельного в Польше табачного магната. В Киеве его не было с июня – Адам, занятый подготовкой к свадьбе и переводом в Варшавский университет, навсегда покинул Владимирскую горку.
Оксана горько рыдала, склонившись над полусожженным клочком лиловой бумажки. Она любила Адама, несмотря на то, что он поляк, и ей не казалось естественным, что шляхтичи  Мышлаевские имеют право жениться только на гордых и самоуверенных полячках. Оксана не знала, что Адам в общем-то не виноват, он с первой встречи очаровался ее, но за него все решали родные. Женитьба по любви, да еще на украинке,  вразрез установленным традициям могла порушить все то, что Адам с таким усердием строил. Разве мало панночек в Варшаве, разве хуже они киевских? Неужели только у Оксанки Руденко бездонные карие глазищи с поволокой?
В университет она поступила. И первое, что бросилось Оксане в непривычном вестибюле – объявление о творческом вечере «романиста, журналиста и кандидата в Верховную Раду Украины Владимира Винниченко».  Значит,  глупейшая девчачья болтовня в гимназическом сортире предопределила будущее? Значит, с писательской стези он переметнулся в политическую? Оксана была втайне восхищена решением Винниченко. Бросить популярные питерские журналы, где успешно печатался, примчаться на родину, о перспективах которой пока лучше умолчать.
Да, кому как не Винниченко, спорившим о пресловутом «украинском вопросе» с запрещавшими все имперскими чиновниками, понимать наше положение? Он чуть ли не единственная надежда этого призрачного государства, больше мало кто сможет взвалить на себя ношу ответственности, когда разрезанная Австро-Венгрия не возвращает Галицию, когда Елисаветград и Донецк присягнули Всероссийскому Учредительному собранию, а в самой Украйне такое деется…ей-ей! Творившаяся в России неразбериха (предвыборная кампания, что ж хотите) спровоцировала, а может, и породила неразбериху общеукраинскую. За места в Раду велась жесткая борьба между консервативно-правой, националистически настроенной партией «Рух» и левой, близкой к российским социал-демократам «Червонной Эсэровской». «Рух» пользовался огромной популярностью, и подавляющая часть избирателей собиралась голосовать за  №1 в бюллетене. Но «червонники», недовольные сложившимся раскладом, шумели громче всех: почти каждое воскресенье они устраивали митинги, буквально гонялись по пятам за студентами. Усмирить их до выборов не представлялось никакой возможности – всем партиям и независимым кандидатам даровались равные права на агитацию. Репутацию «червонников» несколько подточили скандальные разоблачения уже знакомого киевлянам Боруха Горелика, уличенного в сотрудничестве с немецкой разведкой.
Поэтому максимум кресел в Раде получил «Рух», который на первом же заседании заявил о необходимости восстановления  исторической должности гетмана и предложил избрать им своего председателя Винниченко.
Кто-то соглашался, объясняя, что Винниченко как литератор ему не нравится, но раз он стал значительной политической фигурой, то… Другие вспомнили родословную, по ней Винниченко приходился потомком последнего законного гетмана Мазепы, и уже поэтому имел полное право претендовать на гетманство. Как бы то ни было, но Винниченко Рада избрала и утвердила.
Сам он этому не обрадовался. У Верховной Рады не было своего помещения, временно размещались в заброшенном музее, в милом окружении заспиртованных уродцев и ископаемого скелета птеродактиля. Каждое утро, проходя в кабинет мимо этой громадной птички, Винниченко украдкой крестился – вдруг плохо закрепленный скелет рухнет? Стульев не хватало, на заседания их перетаскивали из одной комнаты в другую. Просителю предлагали вместо чая фруктовый взвар. Печи топились плохо, и в забитой разбросанными наглядными пособиями зале сидели министры в шубах. Власть обернулась трагикомедией, никто не чувствовал себя полномочным правителем, а так, мелким замом с приставкой и.о. Требовались невозможные усилия, чтобы все это безобразие исчезло, уступив место нормальному государству. Винниченко не строил из себя коронованную особу, он ходил, спорил, ругался, доказывал, стучал ящиками стола, повторяя – я хочу одного: чтобы Украина была, все прочее – потом.
Не получалось раз и навсегда разобраться с языком. Едва ли не первым из указов Верховной Рады был об украинской мове, но официальное утверждение этой самой мовы языком делопроизводства, образования, науки и культуры не препятствовало тому, что многие продолжали изъясняться исключительно по-русски. Бороться с этим полагали бессмысленным – зачем заставлять общество говорить на языке, который оно плохо или совсем не знает? На улицах стало больше непринужденных украинских разговоров, появились новые газеты и журналы, та гимназия, где все предметы велись у Оксаны на русском, переименовалась в украинскую…
А хотелось еще тогда, в вечерних раздумьях у старой карты, гораздо большего. Какого-то невероятного, переполняющего счастья, неведомой доселе свободы… Но даже присяга гетмана Винниченко, проходившая в оперном театре (где чуть не убили Столыпина) не подарила Оксане  нужной уверенности в том, что вот она, ее независимая, освобожденная Украина… Может, ее горе заслонило и затмило свершение истории? Оксана старалась не думать об Адаме, но все равно вспоминала его. Да, многое складывалось не так…
Но жизнь продолжалась, и Оксана, теперь уже студентка, просто не могла не включиться в нее. Она замечательно, старательно училась, доказывая, что быть первой на факультете для нее обычное дело, а по субботам вместе с будущими филологами вела занятия на курсах украинского. Туда ходили не только те, кому на самом деле понадобилось немедленно выучить мову, но и скромные, безмолвные поклонники начинающих учительниц – симпатяг, милочек и просто красавиц. Среди них оказался  Миколка Черниченко, не поступивший в технологический институт из-за проваленного украинского диктанта.
- Ты представляешь, Оксана, рассказывал он, пишу я это слово с «i», а оно, выходит,  через «и» пишется. И так почти весь диктант мне вернули с красными пометками и перечеркиваниями, веришь ли, места белого не оставили… А ведь математику и физику я на «отлично» сдал! Вот и оказался на каких-то Высших технических курсах, они на русском.… Выправи мне язык, Оксана, пожалуйста, особенно правописание, я на следующий год снова попробую, жалко же все нормально ответить и провалиться хуже троечника!
Оксана посочувствовала Миколке: если б ее своевременно не выучил украинскому отец, то вероятней всего, в университете не училась бы. И  он  стал ее прилежным учеником. Оксана, погруженная в свои переживания, забыла об их детстве, о катке, о свиданиях у памятника равноапостольному князю Владимиру, об имбирном печении, побрасываемом Миколкой к ее окну в жестяной коробочке. Ей и в голову не приходило, что эти чувства никуда не пропали, что Миколка так же любит ее. Адам, увы, не уходил из Оксанкиной памяти, она тосковала, выспрашивала у Станислава, его брата, варшавский адрес, и получив, нацарапала безнадежное письмо, наглядно демонстрирующее всю глупость безответно влюбленного человека. Естественно, оно осталось не отвеченным. Оксана уже не плакала – надоело. Но она оставалась упорно верной своему прошлому.
Идет Оксана по городу, насупленная, опечаленная. Оборачивается на витрину большого галантерейного магазина мадам Анжу, где выставлены японские драконьи зонтики, сумочки и перчатки «сезон осень\зима 1917» и видит… Дану Беркович! Повзрослевшую, загорелую, с неподдельным удивлением читающую украинские вывески. Вернулась, значит? Вернулась! Ее одиссея оказалась простой: очутившись в Палестине, Дана вместе с группой добровольцев-поселенцев направилась в апельсинник. Там нежные девушки, привыкшие ходить летом под вуальками и считавшие загар уделом крестьянок, обгорели за неделю, сняв около метра облезшей кожи. Привыкнуть к утомительному труду в сухом пекле она не смогла.
Тем не менее, продолжала стараться, не жалуясь, пока не свалилась в малярии. Дана попала в больницу при католическом монастыре, и выбравшись оттуда,  остриженная налысо, поняла: надо возвращаться домой. Потому что еще годы, если не десятилетия, будут отстраиваться, чиниться, чиститься, и Эрец-Исраэль прекрасно обойдется без Данкиных услуг. И это не отречение от детского героизма, а обыкновенное здравомыслие. Но уехать обратно Дане Беркович долго не удавалось.
В октябре 1917г. на весь мир прогремело сенсационное заявление английского правительства  - никаких препятствий для создания еврейского национального государства нет. А протекторат Великобритании – это так, пустая формальность. Будет Израиль, с президентом, кнессетом, законами, министерствами! И естественно, с армией. Учитывая некоторую нервозность и нестабильность на развалинах бывшей Российской Империи, туда хлынули целые потоки евреев. Увы, это были в основном не пламенные сионисты, а недавняя местечковая беднота, надеющаяся заработать лишний английский фунт. Нетрудно представить их негодование, когда тысячи репатриантов узнали: работы для них нет, и не предвидится, потому что выгоднее нанимать арабов. Арабы почуяли в них конкурентов, и подогреваемые своими фанатичными лидерами, устроили кровавую Яффскую резню. В пригороде недавно основанного немецкими сионистами Тель-Авива, в древнем Яффо, скопилось множество евреев, ожидающих открытия виз и трудоустройства. В Яффо приезжали нанимать поденщиков для сбора урожая, и когда арабская беднота узнала о столпотворении пришлого еврейства – их ненавидимых конкурентов, то начались беспорядки.
После провокации – некий арабский юноша выстрелил в очень похожего на него еврейского репатрианта из Витебска, приехавшего на заработки,  весь городок точно помешался. Оставшиеся в живых поспешили немедленно уехать из этой смертельно опасной страны, и правильно: массовые столкновения, убийства, погромы перекинулись на другие поселения. Бежать – только это могло сойти за верный выход. Все пароходы отплывали переполненными, билеты на них перепродавались по несколько раз, и некоторые так и не доплыли до берега, затонув в зеленоватых волнах Средиземного моря. Приходилось ждать  окончания паники. Дана, слава Б-гу, в Яффо не была, она спокойно переждала бойню в тихом поселении Петах-Тиква, работая в курятнике, и спустя два месяца все-таки села на корабль «Императрица Мария-Луиза», отплывающий в Одессу. Вещей у нее не было: в образцовом киббуце царили социалистические порядки, любая собственность объявлялась злом и все вещи, даже очень личные, обобществлялись. Уезжая, Дана не могла расчесаться: нечем.
В порту ее никто не встретил: письма тогда доходили редко, и родные не знали о злоключениях Даны. Денег не было даже на грошовую телеграмму в Киев, и позвонить в свой богатый дом  она не могла. Оборванную замарашку, изысканными нарядами которой  когда-то так восхищались кавалеры, не пустили даже в Почтамт. Рыдая, Данка села зайчихой на поезд, надеясь разжалобить какого-нибудь кондуктора, но ее сняли, не отъезжая от Одессы. Дана поехала в товарном вагоне, забитом под завязку мешками муки, по ней бегали сытые крысы.

Когда Дана Беркович, разозленная, оголодавшая, приплелась домой, то ее встретила совсем другая страна. О том, что происходило на пост имперском пространстве, Дана не знала. Лишь однажды в киоске Тель-Авива ей попалась на глаза среди множества английских газет одна русская. Так Дана узнала, что еще 29 сентября 1917г. Временное правительство провозгласило о создании Российской Федеративной республики, окончательно утвердить которую предстояло в январе 1918г. За время странствий появилась Украина, где требовалось жить, действовать и говорить иначе. Быть еврейкой в ней было не то что плохо, нет, только надо постоянно доказывать: я своя, я не хуже, я могу, знаю, умею. Мысль о том, что ей понадобится говорить на мове – языке простонародья, коему и уделять внимания считалось неприличным, убивала Дану.
Ее родители – богатые обрусевшие евреи, всячески старались отвадить маленькую Даночку от общения с деревенской прислугой. Большего греха, чем шоканье, щеканье и цеканье, Берковичи, едва изжившие в себе еврейский акцент, представить не могли. С Даной картаво щебетала гувернантка мадмуазель Пренон, гавкал добродушный усатый немец Фридлендер, но украинска мова   была persona non grata. Как, впрочем, и идиш, который для них был не «маме лошен», а вульгарный, презренный жаргон. Те, кто раньше не мог переступить порога аристократической гостиной – украинские обыватели, мелкие земские чиновники, разоренные отпрыски малороссийских помещиков, провинциальная интеллигенция, теперь управляли и заведовали. Они решали, позволить ли Дане Исаевне Беркович выдать украинский паспорт. Они требовали какую-ту немыслимую, невозможную для бывшей израильтянки присягу верности государству, представить которое еще лет десять назад могли только умалишенные. Старые знакомые по гимназии – прямо с порога: здоровеньки булы, пани Беркович! И пошли-поехали – як ридна Израильщина, щиро витаемо, пидхоруваты голосовання… От них зависела ее вся последующая жизнь.
- Откуда хоть выскочили все эти Поросюки, Дацюки и Дорошенки? Как будто я проспала лет десять и очнулась… Ничего не понимаю! – говорила Дана Оксане.
- Это моя страна, Дана – отвечала Оксана, - и если ты хочешь здесь жить, тебе придется с этим смириться. Выучить мову, сдать экзамен. Пойми, Даночка, сейчас ты национальное меньшинство, и всего-то, а в империи была притесняемой, бесправной.
- Это лучше! Ты посмотри, сколько сейчас появилось еврейских организаций, партий, обществ, сколько газет, книг на идише и на иврите! Разве при царе так могло быть? Нет!
- Но при царе, язвительно заметила загорелая Дана, со мной никто не заговаривал на непонятном языке!
- Но иврит тоже был когда-то для тебя непонятным языком! –возразила Оксана.
- Но это же иврит! – воскликнула Дана, закрывая спор.
- Иврит, по крайней мере, не собирались переводить на латинскую графику. Он и с закорючками библейскими хорош. А мову некстати собравшиеся языковеды предложили писать латиницей. Аргументы приводили разные – что реформа поставит украинский язык в один ряд с европейскими, что кириллица неадекватно передает звуки, что в конце концов при возрождении литературного языка изначально планировалось взять за основу именно латиницу, а не кириллицу…
После долгих дебатов Рада одобрила постепенный, на десятилетия рассчитанный переход к латинскому алфавиту. Оксану это затронуло больше всех. С одной стороны, она предложила ввести латинское написание еще гимназистской, с другой – попробуй растолкуй Миколке Черниченко и другим ее ученикам с курсов, что faino и что  ne faino стало в украинской орфографии. Дана, весьма недовольная последним новшеством, все же облегченно вздохнула – хорошо, что не на китайскую грамоту…
«Русский инвалид» 21 января 1918г.:  «….предполагаемая реформа украинского языка, которая осуществляется по инициативе авторитетной группы филологов, касается не столько его графической основы, сколько культурной ориентации. Использование латинских букв означает, что украинска мова будет приближена к польскому, а сама Украина претендует на место европейской страны.… Этого не может быть и не будет никогда – Украина остается заштатной провинцией, лишь стечением неблагоприятных исторических обстоятельств отделившееся от Империи. Сейчас она напоминает глупого и непослушного ребенка, сбежавшего от строгих, но справедливых родителей, не разрешавших  (во имя его же блага!) полностью засовывать голову в банку с вареньем.… Ради непонятной «независимости» она объявляет себя сиротой и начинает искать других «покровителей»… Все это абсурдно и не приживется…»

Оксане уже давно не нравилось читать российские газеты. Что ни статья – так непременно укол для национального самолюбия. В Российской республике, которой управлял полномочный председатель совета министров Керенский, не смогли смириться с тем, что Украина теперь не их. Сильнейший кризис, не отмененное  вплоть до конца 1918г. чрезвычайное положение, крестьянский «черный передел» земли, разруха и чудовищная инфляция вынуждали российское государство до поры до времени забыть о потерянных землях. Не до того было голодной, обескровленной стране, медленно восстанавливавшейся после вереницы политических и экономических кризисов, Россия латала зияющие пустоты, исправляла, входила в привычную колею.  О том, что делается у ближайшего соседа, первое время интересовались те, кто туда ездил, в основном это были русские дворяне – владельцы имений в бывших малороссийских губерниях. Они привозили спирт, шпик, летом – абрикосы и черешню, но сказать что-нибудь путное не могли. Так, живут помаленечку, отговаривались они от назойливых расспросов, только политика у них теперь другая…
Война, которой так сильно опасалась Оксана в донниковом поле под синим небом, сначала казалась чем-то невозможным, фантастическим.
- Ну какой резон России нападать на Украину, - горячился Тарас Руденко, - декларация подписана, независимость признана, а уж границы определить – пару раз плюнуть. Сядут за стол, переговорят, карты выправят.… Не о чем беспокоится, пани, не прислушивайтесь к бабкам с Бессарабки, они вам такого наговорят… Все! Чтоб дома никаких глупостей!
И все равно, не обращая внимания на народную болтовню, не видеть возрастающей угрозы было невозможно. В университете студенты открыто обсуждали, что делать в случае объявления войны, распылят ли над Лысой Горой ядовитые газы и не пора ли уже записываться в отряды самообороны.  Антироссийская истерия – поставила диагноз Дана Беркович, после неудачного романа с сионизмом сдавшая недостающие экзамены и ставшая учительницей в еврейской школе. Дана прекрасно понимала, что мифы о коварном враге помогают людям закрывать глаза на царящую в стране неустроенность и неопределенность. Жизнь менялась, в чем-то теперь было лучше – но общество с легкой ностальгией вспоминала блестящие имперские будни. Никто не мог даже представить, что войну начнет не правительство, не министры, не армия, не флот – а ничем не примечательная захворавшая чайка, найденная восьмилетней феодосийской Олесей Порывай на пустынном пляже. Девочка принесла больную птичку домой, спрятала в сарайчике рядом с домашней рухлядью, подкармливала – но на следующий день чайка закоченела. Олеся похоронила несчастную усопшую в золотистом песочке, имитируя церковное отпевание – а к вечеру затемпературила и слегла. Утром Олесю не добудилась мама – первоклассница должна была вставать в семь часов… Смерть маленькой  Олеси не вызвала никаких подозрений: крымская простуда, столь частая ветреными зимами…
Неделю спустя погибли от неопределенной простуды два брата-подростка, Саша и Сережа Ивашкины – они жили в Керчи, частенько сбегали с уроков «провожать корабли», ловили чаек и подражая старшим, пытались испечь пташинок на костре. Очень скоро на беззащитный Крым хлынула лавина смертей. Все они были связаны с чайками, альбатросами, прилетевшими из-за моря, из Туретчины. Бездыханные и дурно пахнущие, наполовину разложившиеся птичьи тушки отправили на экспертизу. Исследования показали, что все пернатые заражены новой разновидностью некой «птичьей лихорадки», периодически истребляющей диких пернатых в далекой Юго-Восточной Азии. Мутированный вирус стали подхватывать и люди, сгорая вроде бы от простуды с привычными симптомами за считанные дни. Проявилась поначалу не замеченная странность: на турецком берегу Черного моря птицы тоже падали замертво, но местные жители лихорадку не подхватывали, заразились ей только сотрудники украинского посольства.
Птиц истребляли, заливая хлорной известью и формалином, скупали для убоя домашних кур, уток, гусей, индюшек и цесарок. Высоко подняв кверху тонкие лапки, валялись сдохшие павлины и фазаны, дорогие попугаи в ялтинском магазине колониальных товаров Гойзмана; на сельских дорогах бесформенными массами лежали мертвые воробьишки. Карантин сразу не объявили – боялись сорвать курортный сезон, и Крым оделся в костюмы химзащиты, очень похожие на те, которыми средневековые смельчаки надеялись отпугнуть бубонную чуму… но это помогало слабо. Мор перекинулся на юг страны, гробы продавались уже партиями, а не поштучно: подхватив заразу от птиц, человек передавал вирус всей семье. Страх не то что прикоснуться – увидеть птицу, парящую за несколько километров охватил всех. Опасный Крым закрыли для въезда и выезда, в деревнях хватали ласточек, на излюбленных местах перелета стояли с ружьями наперевес. Общественность первой ударилась в панику: пошли проповеди по церквям, что эпидемия послана наказанием свыше, что надо полностью изолировать Крымский полуостров, залить его по всей территории дезраствором, и наконец, нашли виновных…
 Малоизвестный тифлисский поэт-футурист, приехавший не так давно в Москву и  только приобретавший популярность в литературном кафе «Бродячая собака» выпустил поэму, где бросалась в глаза строчка «я люблю смотреть, как умирают дети». Скандал разгорелся благодаря его ярким, эксцентрическим выступлениям, в цыплячье - желтой кофте дамского покроя, и громкому, почти львиноподобному чтению. От футуристов глупо было ожидать лирических стихотворений a la К.Р., но на этот раз пощечина общественному вкусу оказалась гулкой.  В России поэму смаковали разве что любители новинок, но волею случая она докатилась до Украины, где Винниченко, по-прежнему чувствуя себя скорее литератором, нежели гетманом, не мог пропустить аляповатую книжонку коллеги. Вдобавок Винниченко по старой памяти попал на авторские чтения, где здоровенный детина – футурист весело комментировал крымские события в ура-патриотическом духе «ще не вмерла, но того гляди помрет».
Оскорбление по всем канонам дворянской чести должно быть смыто кровью, и Винниченко вызвал некорректного поэта на дуэль, выяснив, что тот  по происхождению имеретинский дворянин. Футурист пошло обсмеял «самозванного генерал-губернатора Малороссии», предложил направить на него пушки, начиненные салом, в общем, вел вызывающе дерзко и недостойно. Винниченко – человек всегда мягкий, негневливый, тут не выдержал такого открытого хамства, за которым, впрочем, скрывалась не злоба и не дурное воспитание, а сильная обида за отделение плодородной Украйны, где поэт мечтал приобрести усадьбу…
Вернувшись, Винниченко столкнулся с очень влиятельными и убедительными разговорами о том, что изничтожавшая Крым птичья лихорадка специально привезена российскими диверсантами, ведь достаточно заразить в лаборатории одну чайку, чтобы она разнесла заразу по громадной территории. Опровержения видных вирусологов действовали слабо, запаниковавшая, отчаявшаяся страна готова  поверить в самые чудовищные версии.
(О том, как происходит мутация вирусов, почему болеют и люди, как побороть эпидемию, наука тех лет дать ответа не могла) Предположение, что злосчастная птичья лихорадка является новым оружием избирательного действия, отвергалось как слишком фантастичное. Лекарства не спасали, хотя пресса раздула несколько примеров излечения народными снадобьями. Каждое воскресенье на городских площадях зачитывали списки умерших: их было все же не так много, птичья лихорадка несравнима с опустошительницей – холерой или  черной чумой, но даже десяток погибших детей в Ялте казались катастрофой. Сохранять спокойствие, когда перед Софийским собором кликушествовали сектанты в ожидании персонального конца света, когда появлялись сенсационные разоблачения россиян, распыливших с аэропланов сухой порошок птичьей заразы? Этого не мог позволить даже прирожденный примиритель Винниченко, и как мор пошел на спад, человеческие смерти прекратились, решено было все-таки предъявить России ультиматум, который она принять решительно не могла…
Оксана не верила, что крымская болезнь была искусственно вызвана российскими спецслужбами. Ее не убедила даже зачитанная до дыр всем Киевом статейка в бульварной газетке «За вильну Украину»:
4.02.1919г. «… изобличенный преступник Сергей Петров покаялся в том, что по заданию военного командования Российской республики он вылетел на аэроплане «М-1» из Новороссийска в сторону Керченского пролива и рассеял из герметичной емкости находящиеся под давлением  в глубокой заморозке бактерии «птичьей лихорадки» на протяжении около 17 километров. Бактерии известной до того лишь немногочисленным  специалистам  «птичьей лихорадки» были завезены из Сянгана и ранее в Европе не встречались. Первоначально эта террористическая, беспрецендетная по своей жестокости акция планировалась для массового истребления домашней птицы на Украине в целях подрыва экономической независимости от российского импорта. Задержанный летчик утверждает, что российской стороне не было известно о возможности заражения и гибели людей от птичьей лихорадки, и единственное, что хотел противник – спровоцировать падеж птицы, наносящий ущерб сельскому хозяйству страны…»
 Но  его жалкие оправдания уже никто не слушал. Винниченко, человек не робкого десятка, взял большой лист белой бумаги и собственноручно, не доверяя машинистке с ее громыхающим «Ундервудом», стал выводить ультиматум… 
Первые часы боевых действий на границах Сумщины и Курщины показали, что новая украинская армия, которую не считали небоеспособной только крайние патриоты, оказывается, умеет стрелять, неплохо вооружена и не собирается брататься с российскими солдатами. Как и любое крупное государство, окруженное недружелюбными соседями, новая Украина собрала себе несколько приличных полков, скопировав все то, что генералы видели в царской армии и в Европе, закупили у Польши оружие – но понятия о том, какой должна выглядеть эта украинская армия, какие задачи перед ней ставить – думалось неохотно, в спешке.  Поэтому от нее не ожидали победы над Россией, и Винниченко чудовищно растерялся, когда ему сообщили, что элитный львовский полк с расшитым мазеповским штандартом уже перешел границу вблизи Ахтырки и вышел на территорию  российской Белгородчины.
 По-видимому, русские не были готовы к тому, что те, кто еще недавно был их ближайшими друзьями, родственниками и приятелями, будут активно сопротивляться, вторгаться, захватывать. Я не верю, что они начнут действительно стрелять! – изумленно повторял российский офицер с триколором на погонах. Но они стреляли, отбиваясь от робких, испуганных попыток отогнать их подальше от границы.
14 февраля уже был взят Белгород – первый порубежный город, над высоким зданием городской Думы трехцветное, обветренное и выгоревшее полотнище было сорвано и заменено на яркое сине-желтое. Жителей приводили к  присяге на верность гетману, в Думу перебрались чиновники из соседской Харьковской управы, срочно взламывали сейфы, жгли документы и начали выдавать украинские паспорта. Россия войны не хотела, а потому к двадцатым числам к Украине отошли и Курск, и Брянск, и старинный Орел, единственный, он упирался и выставил в окнах гостиницы «Берлин» на углу Воскресенского переулка древний несмазанный маузер. Дав два коротких глухих выстрела, маузер затих навеки, а последние неугомонные противленцы с поднятыми руками вышли из дверей и отправились сами, без конвоя, в печально знаменитый Орловский централ на Большой Дворянской улице. Александровский мост не ощетинился колючими ежами и не вывел яростных манифестантов. По-прежнему искрился снег, спала заледенелая Ока, по берегу мелкого Орлика вальяжно переваливались с лапы на лапу жирные домашние уточки, а большой золотистый трезубец на куполообразной крыше орловской Думы спокойно заменил не снятого в том беспокойном марте двуглавого орла с коронами.
Вскоре состоялась  скромная, но торжественная церемония воссоединения Украины с ее исконными областями. На площадке около кадетского корпуса Бахтина, украшенной жовто-блакитными знаменами и узорами стилизованных трезубцев, новым правителям были переданы символические ключи от давно уже не существующей Орловской крепости.  Почетные граждане города приносили клятву верности Украине, положив руки на Осторогожское первопечатное Евангелие тысяча пятьсот восемьдесят какого-то года.
Множество столпившихся на площади орловчан, конечно, с опаской воспринимали переход их региона к другому государству, но это сентиментальное действо не оставило их равнодушными. Некоторые даже прослезились, наблюдая поначалу с лицами посторонних зевак церемониальный выход небольшого Винницкого  кавалерийского полка в воссозданной исторической форме, на лошадях  строго черной и белой масти, одетых в необыкновенные переливчатые желтые попонки, широкие синие ленты с шитыми золотом гербами…
Изменились таблички на фасадах присутственных мест, и самым популярным занятием стало преподавание украинской мовы. Еще вчера редко применяемое знание этого языка считали излишком образования, как древнегреческий для выпускника гимназии, не связавшего впоследствии свое поприще с трагедиями Софокла и Еврипида. Теперь же  радянску мову учили нахрапом, в частных квартирах, приспособленных под классы, дома за полуденным чаем, в извозчике, на скамейке  - и с удивлением открылось, что орловский говор, слышимый в деревенской речи, в простонародье мещанских слободок, частенько совпадает с украинским. Башмаки в селах Орловщины – это черевички, те самые, что выклянчил, наверное, кузнец Вакула у царицы. Здесь так же одевались, так же отмечали языческие праздники, слегка замаскированные под престольные, так же искали цветущий папоротник…

На орловских окраинных слободках, лихо окрещенных «Вавилонами» за хаотичную недостроенность, так же щелкали семечки из оторванных желто-черных голов соняшника, и даже одна из слободок звалась – Украина…
Оксана всегда была против войны. Не для того она молилась, чтобы одеть серое платье сестры милосердия, чтобы по ее земле прошли озлобленные завоеватели, чтобы приносить соболезнования подругам, лишившимся женихов от приклада какого-нибудь тульского паренька… Оксана занималась историей, и это давало ей возможность понимать психологию, или точнее, психопатологию воюющего государства. Когда весь мир делится на «мы» и «они», когда сосед может стать заклятым врагом, когда все горит, рушится, гибнет, нелегко прислушиваться к зову своего сердца. Война ослепляет даже тех, кто в мирное время считался вполне разумным – чего же стоит ожидать от серой обывательской массы, не отличавшейся ни в кои веки должным интеллектом?!
- Нет, я все-таки не согласна, это опасная авантюра – заявила она на студенческом собрании, - воевать с Россией нам не нужно! Разве вы не видите, что нас специально провоцируют, злят, терзают, лишь бы Украина подняла брошенную ей дуэльную перчатку? Зачем верить сомнительным сплетням, неужели вы допускаете, что все россияне радуются смерти крымских детей? Нет! Неправда! Нельзя обращать внимание на дурацкие выходки поэтов-скандалистов и уж тем более из-за этого начинать войну.… У нас мало людей, не хватает оружия, туго с финансами. По большому счету, нам нечего предоставить против России, кроме любви к своей стране. Так давайте докажем эту любовь и не будем ввязываться в столь негуманное дело!
Сокурсники обозвали Оксанку пацифистской, посоветовали раздавать солдатам листовки с выписками из антивоенной Гаагской конвенции. А Миколка Черниченко, забежавший на полчасика с мобилизационного пункта в новенькой  форме, снял фуражку с вышитым желтыми нитками трезубцем и сказал:
- Даже Дана твоя на фронт сбежала, мамка ее сейчас воет, всех офицеров замучила – верните девочку! Она уже вчера уехала в Харьков, будет где-то в том районе курьершей…
И Оксана зарыдала, потому что ей было до ужаса жалко бедную Дану, которая не понимает грозящих ей опасностей. Театр боевых действий – это вам не Палестина с ее перманентными арабскими выступлениями, это не печально известная резня в тель-авивском пригороде, жертвой которой чуть не стала Дана, а нечто еще более страшное. Данку надо выручать! – решила Оксана, сиюминутная мысль поразила ее своей простотой…
Поддавшись порыву, Оксана Руденко очухалась уже в едущем на Харьков поезде, практически без вещей и ясного представления, где же находится ее подруга. Поехать «на войну» для нее было рискованно, но провести денечек в тылу, разыскивая по штабам без вести пропавшую Дану Беркович, Оксане казалось развлекательной экскурсией. Подумаешь, побуду там чуток – рассуждала она, вырву Дану – и сразу назад. Лекций в университете все равно не читают, аудитории наши под лазареты готовят, ничего я не пропущу… А войска уже на российской территории разместились, пули там не летают, мин нет. В любом случае скучать дома не могу!

Прибыв на Харьковский вокзал, Оксана натолкнулась на хорошо знакомого по Киеву «слепца» Паниковского. В потертой солдатской форме, с облезшим поясом и кругленькой дырочкой в спине, он ходил по встречающим-провожающим и грустно скулил: подайте на кусочек хлеба отставному солдату, лишившемуся зрения. Заинтересовавшимся его черной повязкой, Михаил Самуэльевич показывал белесое бельмо и живо рассказывал о том, как в недавней схватке с клятыми москалями ему дважды некий офицер выстрелил прямо в глаз. Оксана удивилась – раньше ведь Паниковский не был настоящим слепым, он только притворялся, а тут бельмо.… Неужто он вправду воевал?! Но в привокзальном буфете, куда Оксана заскочила на запоздалый обед, посчастливилось подглядеть, как Паниковский, почесывая за ухом, украдкой вытащил имитирующую бельмо накладную стекляшку….
В живущем по-деревенски пригороде Харькова кое-как добравшаяся Оксана  тщетно разыскивала курьершу Дану Беркович, «черненькую такую, с карими глазищами». Военному начальству было не до бесцельно шатающихся посторонних, не любили они и разную тыловую шелуху, ищущую своих детей, вопреки их воле сбежавших на фронт. Опасности эти люди подвергались достаточно серьезной, никакой пользы от их пребывания ждать не приходилось, напротив, они могли легко попасть в плен или неудачно наскочить на шальную пулю. Ловить же и отправлять назад таких искателей было некогда. Поэтому Оксану отшивали, посылали от Понтия к Пилату, а потом и вовсе стали советовать немедленно ехать домой. Приближался вечер, темнело и холодало, но она так ничего и не выяснила про Дану. Оксане начало казаться, что подруга уже напоролась на смерть, как это иногда  случается с бесстрашными от неопытности молодыми добровольцами, но от нее все утаивают. Черные мысли заползали в голову: она на войне, последний поезд давно ушел, ночевать негде, а дома сходят с ума родные, плачет мама, волнуется отец…
Зима уже отступила, снег почти весь стаял, но настоящая весна еще не пришла. В окружавшем Оксану леске было сыро, прохладно  неуютно. Волки, наверное, голодные, бродят отощавшие, бока впавшие, ребра  из-под шкуры выпирают – подумала она. Куда же спрятаться, чтобы переждать ночь?
Внезапно раздалась громкая стрельба. Оксана села на подсохшую корягу и заткнула уши – где-то она слышала, что этот звук может разорвать барабанные перепонки. Надеюсь, до меня не долетит? – точило ее. Впервые Оксане стало по-настоящему страшно. Умирать безвинной жертвой на полях сражений? Да ни за что! Я не для того сюда приехала!  Но объявший ее с ног до головы  ужас не отступал. Выстрелы не прекращались, вдали громыхали взрывы. Наблюдая из лесного укрытия за непонятными ей маневрами, Оксана очень испугалась. Она пыталась внушить себе, что все происходящее – неприятный сон, который скоро окончится, но подсознание диктовало Оксане совсем иную философию – что вполне может прерваться и ее бренное существование… Особенно если бои подойдут слишком близко к насквозь просматриваемому и простреливаемому леску.
Просидев так в согнутом, скрюченном положении несколько наижутчайших часов, Оксана, маскировавшаяся под трухлявый пенек, осмелилась подняться. Бой утих, темноту уже не разрывали  огненно-алые вспышки, на поле оставались лишь какие-то белые фигуры, светившие  американскими фонариками на бесформенные холмики.
- Это сестры милосердия подбирают раненых! – догадалась Оксана, значит, стрелять больше не будут. Ей, пережившей бессонную, наполненную кошмарами ночь, был уже не важен исход сражения. Кто суетился над изувеченными телами, и кто были эти несчастные солдаты – свои или российские, Оксану не интересовало. Она словно лунатичка прошлась по тропинке, когда неожиданно встала перед почти невидимой в полумраке белой тенью. Изможденная стрессом, Оксанка вскрикнула и упала без чувств, как маленькая девочка, увидевшая подложенную вредным мальчиком мышь. Ее подняли, отнесли в палатку, служащую переносным госпиталем, всунули смоченную нашатырем ватку.… Очухавшись, Оксана увидела  склоненную над ней девушку в светлом, без особого покроя платье. Поверх него была накинута куцая, протертая на сгибах стеганая курточка, уместная на подростке-подмастерье, нежели на этой красивой сестрице. Волосы ее были запрятаны в простонародный крапчатый платок, на тонком пальчике виднелся небольшой след от снятого впопыхах, без мыла, тесного кольца. Вот молодец, подумала Оксана, все наряды покидала, закуталась в грубую холстину, и пошла раненых перевязывать. А ведь точно дворянка, изнеженная, но не побоялась на кровь смотреть, в гное  червивом ковыряться… Бр-р-р… Надо спросить, кто она, и не знает ли Дану?
- Дану Беркович? – удивленно переспросила сестра.
- Да, она курьерша в Харьковском штабе, хотя точно не знаю. Может, попадалась вам, это моя подружка, без спросу сбежала на войну и теперь ее мама в больницу слегла от горя… Я ее со вчерашнего дня ищу, всех расспрашиваю, думала, просто будет отыскать и упросить вернуться.… Но не получается, на поезд я опоздала, пришлось спрятаться в лесу. А вас я приняла за привидение…
Девушка улыбнулась.
- Меня зовут Анастасия,  в детстве я со старшими сестрами любила играть в призраки. Надевали простыни и лунными ночами бродили с заунывными песнями по дворцу. Однажды мы чуть ли не до смерти напугали одного мистически настроенного «старца», который тогда всем надоедал, лез без спросу в наши детские, трогал, бормотал всякую чепуху. С тех пор от него не слуху ни духу.
- А я – Оксана, и почему-то очень боюсь привидений. Говорят, в каждом старом доме они водятся, гремят цепями, подвывают, не дают ночью спать.… Зря я потащилась на войну – теперь мне страшно и стыдно… Я ж трусиха, от всего дрожу.… И Дана тоже такая бояка…
- Ничего, проговорила Анастасия, все будет в порядке. Как рассветет, я проведу тебя на украинскую сторону через орешник.
- На украинскую сторону? Оксана резко вскочила, потрясенно мотая  растрепанной головой, - а разве я не на украинской? И ты российская сестра милосердия?!
- Да, мы находимся на российской территории, правда, теперь не уверена, по-моему, это уже Украина…или нет? Но армия здесь российская, и направлялась я помогать своему народу… Меня считают немкой, хотя сама я русская,  люблю Россию и всегда на «немку» обижаюсь… Ты не переживай, Оксана, я тебе не враг, мы все понимаем, что женщины не должны воевать.… Будешь воду?
 Оксане хотелось пить, и она приняла кувшин из рук Анастасии.
- Это у тебя от страха, пройдет непременно, поверь…
Никаких опасений, что российская сестра милосердия может в чем-то ей навредить, у Оксаны не было. Она чувствовала, что все это ненормально, что надо срочно бежать на украинскую сторону, пока ее не захватили в плен. Анастасия словно прочитала мысли Оксаны и сказала – тебе ничего не угрожает как штатскому человеку, хорошо говорящему по-русски. Никто тебя не тронет и я тебя противником не считаю. Это не мы заварили, и не нам, надеюсь, распробовать…
В палатку, пробитую снарядом и потому продуваемую мартовским ветром, заглянул военный:
- Анастасия, тебе отец из штаба звонил. Просит приехать к нему, он так  волнуется! Я не могу его ослушаться, для меня он по-прежнему царь, все-таки двадцать лет ему подчинялся, не отвыкну никак…
Оксана не слышала, что девушка ответила ему. Она была убита потрясением, что Анастасия, оказывается, великая княжна, дочь отрекшегося императора Николая…
-  Романова – и пошла в сестры милосердия…не может быть! Оксана вспомнила «Нивы», где печатались портреты великих княжон – да, похожа, подросла,  Анастасия  самая младшенькая из сестер… Невероятно! Оксана забыла, что ни в коем случае нельзя отбрасывать старый скаутский лозунг «to be prepared» - надо быть всегда готовой к таким встречам. Все четыре сестры Романовы с первых дней войны  добровольно взяли на себя трудные обязательства заботиться о раненых, выбрав  опасные участки. Анастасия хотела помогать пострадавшим и с украинской стороны, зная, что большинство местных жителей были недавно подданными ее отца и нуждаются в лечении. Поэтому после ночного боя Анастасия побежала уносить в госпиталь всех без различия. 
Разглядывать в темноте цвет кантов на мундирах ей казалось глупостью – если речь идет о жизни и здоровье человека, преступно думать об его национальности. Ввязавшись в передрягу Оксаны Руденко, Анастасия не видела в том ничего зазорного – она была рада жить по-простому и общаться на равных со всеми. К тому же эта благородная, добрая и умная девушка ей понравилась. Анастасию восхитила верность Оксаны своей подруге, и то, что она, укоряя себя за несмелость, все-таки отважилась совершить такой поступок.
Через ореховую лощину протискивались молча, путаясь в колючих ветвях шиповника и запинаясь о шершавые волчеягодники. Анастасия изорвала чулки и подол об острые иглы.
- Видел меня бы сейчас папа! – засмеялась она.
- Это не по протоколу! – улыбнулась Оксана.
- Точно! Боюсь, что в таком виде нас примут за шпионок!
- За крестьянок! – веселилась Анастасия, - я столько лет мечтала, только не смейся, чтобы меня сочли крестьянкой!
- Какой? Рязанской? Воронежской? Или малороссийской? – спрашивала Оксана. В дороге они болтали о разных мелочах. Анастасия рассказывала про свою  дворцовую жизнь, когда она вынуждена была играть поднадоевшую роль царевны, про то, как измученная царским этикетом одна из ее сестер пыталась отравиться горькой хиной и кромешной ночью пришлось посылать за доктором Боткиным.… О том, как влюбленная Ольга Романова прятала от родительского глаза нежные письма, которые приносил через подкупленную фрейлину ее офицер.  Девушки шли,  нисколько не подозревая, какое страшное испытание их поджидает за краем лощины…
В это же время Винниченко приехал в Петербург вести переговоры с Керенским. В ожидании встречи Владимир ходил по бедным  закоулкам и имперским площадям, помнящим еще недоучившегося юриста с тяжелым топором в окровавленной тряпке, бледных подвальных девочек, привоз  египетских «свинтусов» и может быть, даже феерическое сожжение еретика Возницына при Анне Иоановне. 
Ностальгия по давно испарившейся жизни, когда он, и не помышлявший даже во сне о гетманстве, снимал сырую комнатушку в заполненном студентами домике вдовы – старообрядки Феодоры, сидел за пачкой чистых белых листов, одержимый страстью творчества, перевешивала все последние радости Винниченко. Он вспомнил почему-то убогую редакцию либерального журнала, куда принес один из первых романов, русских романов, и ему вдруг стало очень стыдно, что это неродное, не украинское.  И самому себе что-то доказывал, кивал на украинский оригинал – я не виноват, мне надо чем-то кормиться,… я беглый…мне не дадут места…
Ничего хуже мартовской погоды в Петербурге придумать невозможно. Она как будто порождает образы прошлого, материализует их в тумане, в стуке капель снежного дождя или дождевого снега. Казалось, это было вчера – окно, серая ветка, сойка, отбрасывающая тень, редкие лучи солнца, успехи и провалы, детские мечтания. Сосед по комнате, эсер Эпштейн, пристроивший в не подцензурный «вольный» журнальчик два рассказа,  умер от чахотки, а молодая нигилистка Вера, дочь богатого волынского помещика, в которую Винниченко был глупо-безнадежно влюблен, похоронена в Марианских Лазнях. Говорят, отравилась. Или болела. Не помню… Прошедшего было жаль, потому что теперь он не может быть собой. Он обязан, он должен – но просто жизни вне политики для Винниченко нет. И от этого ему становилось грустно.… Погладив по напряженным спинам любимых «свинтусов» (хорошая примета перед решающей встречей) Винниченко отправился к Керенскому.
Переговоры походили на торг. Крупными ломтями, как пышные торты, нарезались воронежские черноземы и орловские  бесплодные суглинки, делились люди, еще не ведавшие о своей участи. Покусанным и погрызенным чешским «Кох -и- Нором» отмечались пунктирные линии границ. Керенский не хотел, чтобы украинские войска дошли до Москвы.
- Скорей бы закончить войну – думали они оба.
В глазах Керенского читалось: Винниченко, не наглей! И так земли набрал – не перепашешь! Бестия! Униженным и оплеванным грозным керенским взглядом вышел победитель Винниченко. Он не выглядел триумфатором и выигравшей стороной. Большая политика – это большая гадость…
О подписании мирного договора фронт с обеих сторон оповестили лишь на следующий день. Война на самом деле завершилась, но об этом еще не знали. Поэтому Оксана Руденко, перебиравшаяся  окольными тропами к своим, не успев толком поблагодарить Анастасию за помощь, была задержана украинскими военными по подозрению в шпионаже. На прощанье убегавшая великая княжна кинула Оксане маленький серебряный медальончик с отчеканенной короной и надписью «Отма»: жаль, что они разбежались, а то могли бы стать хорошими подружками.… Именно это послужило уликой против Оксаны: показалось, что медальончик несет в себе шифрограмму. Тем более документы она оставила дома…
 Оксана никогда не забудет того страшного мига, когда она смотрела на отдаляющуюся Анастасию, и внезапно к ней подходит человек, резко хватает, требует паспорт. Она пытается спокойно рассказать всю историю своего появления на войне, что приехала из Киева забрать курьершу Дану Беркович, паспорт забыт дома, потом в темноте заблудилась, что все ее отгоняли, но…
 Оксану запирают в пустой и темной комнатке, как объясняли, до выяснения личности. Просит позвонить или написать ее родителям в Киев, обратиться в университет, но тут забравшего ее офицера немедленно вызывают  в штаб по какой-то надобности, и про Оксану забывают. Ей больно, унизительно. Плакать бесполезно. Жестокие порядки военного времени…
- Да Б-гом клянусь, я украинка, переходила линию фронта, чтобы найти свою подругу! Оксана думала, что ее национальность в доказательствах не нуждается. Она не могла быть кем-то еще, кроме как украинкой. Оксана вспоминает деревенские каникулы лета 1917г., низенькую беленую хату, подсолнухи у забора, синенькие цветочки – барвинок на старом кладбище, растущие прямо на могильных плитах. Нет, конечно, настанет весна, и снова вырастет барвинок…а Оксаны Руденко не будет?! Нет! Все не может так плохо кончится! Надо надеяться!
Оксана услышала чей-то голос. Он был знаком – веселый, насмешливый…
- Миколка?! Здесь?! – заорала она, - Миколка, вытащи меня! Я Оксана Руденко! Ты слышишь?! Миколку Черниченко вызвали в штаб получать первую свою медаль за проявленную отвагу, и не ожидал столкнуться со своей арестованной возлюбленной.
К счастью, он смог подтвердить, что это – Оксана Тарасовна Руденко, которую давно знает и самым положительным характеризует. Что она никакая не шпионка, а медальон не несет ни малейшей тайны. Обыкновенная девичья сентиментальность.
Оксану выпустили под Миколкино честное слово, и, не отыскав Дану Беркович (про которую в штабе сказали, что уехала по секретному поручению и вернется нескоро), поспешила на вокзал. Поезда ходили нерегулярно – они отвозили солдат, штатским же полагалось ждать сутки и более. За это время Миколка Черниченко, очарованный Оксаной, решился, в конце концов, признаться ей в любви. Во второй раз, уже по-настоящему, по-взрослому.
Но Оксана, испуганная, взволнованная, измотанная тяготами военно-вокзального существования, ответила, что все это напрасно, невовремя, неуместно. И просила больше об этом не заговаривать. Миколка сразу осунулся и потух. Ему предстояло вернуться домой с медалью, но если б Миколка знал, что снова услышит от Оксаны «нет», наверняка кидался бы под перекрестный огонь. Или прыгал бы по минному полю. Миколка считал, что Оксана все еще живет памятью об Адаме Мышлаевском – он не любил «ляхов» и видел во всех них напыщенных пустопорожних франтов, которые нарочно, для мщенья за древние обиды на Украину кружат головы глупым девчатам. Ревность переполняла Миколку Черниченко. Он миллиарды раз убивал Адама в рукопашной схватке, из дуэльного пистолета, рубил пожарным топориком на микроскопические кусочки, сжигал его в керосине живьем, приводил в исполнение смертный приговор на пяти страницах. Ненависть к Адаму все чаще принимала болезненный, ненормальный характер. Это была уже даже не ревность к сопернику, а нечто более глубокое и жестокое… хуже инфекции, хуже. Миколка и в бою распалял свой гнев представлениями о том, что Адам на самом деле кочевряжится, готовясь приехать в Киев и увидеть павшую к его  ногам Оксанку, насладиться ее больной любовью, унизить своим барским снисхождением. В кошмарных снах Миколке виделся Мышлаевский, путающийся в ворохе Оксанкиных нижних юбок (она почему-то снилась в старинном наряде), в сладостной истоме шепчущий, подбираясь к панталонам – «это тебе за  нашу Галицию, крошка!» Однажды Миколка попытался сунуть Оксане глупое, полу-порнографическое «сочинение» одного «патриота», написанное под инструкцию для шляхты о том, как надо «увеличивать польское население в Западном крае». Оксана тогда стукнула его этой книжкой по голове… Она не выносила пошлости.
Утихли радостные встречи с родными, возобновились в усиленном темпе  университетские занятия. Война стала потихоньку забываться. Здоровая и невредимая, пришла домой Дана Беркович. Недолгое, но опасное пребывание на фронте дало ей опыт – то, чего так не хватало этой взбалмошной поклоннице авантюр. Дану растрогало внимание Оксаны, пережившей так много лишь для того, чтобы спасти ее. Они стали настоящими, закаленными подругами.
К лету жизнь в возращенной Слободской Украине вернулась в привычное русло. Изобильный теплыми дождями июнь 1919года навсегда запомнился орловским обывателям густым туманом, восходящим от обсыпанных крупной росой листьев и трав поутру, изумительными закатами на изломанном обрыве Оки. В Трубниковском бульваре, переименованном, естественно, в бульвар имени Тараса Шевченко,  субботними и воскресными вечерами по-прежнему фланировали нарядные дамы и галантные кавалеры. Среди них внимательный глаз мог заметить двух пухлых рослых девушек с чернеющими волосами, одетых в прекрасно сшитые лиловые платья чуть отличающихся оттенков. Это были те самые некогда голодные, нищие еврейские сиротки Бася и Этель, получившие под опекой тети Ярины хорошее образование в киевском пансионе. Когда в освобожденном Орле еврейской общине позволили (наконец-то!) достроить вторую синагогу, то украинские власти заодно подмахнули бумагу об открытии еврейской гимназии. Туда пригласили  пансионерок, знающих и литературу на идиш, и украинский язык. Орел пришелся Басе и Этель по душе – богатый купеческий город с многочисленным еврейским населением, где всегда можно заручиться вниманием черноглазых маклеров или  перспективных подрядчиков, а значит, удачно выйти замуж даже таким безродным бесприданницам. За девушками, к сожалению, ничего не давали – тетя Ярина еще двадцать лет назад заложила свое поместье, а казенное приданое для воспитанниц пансионов, увы, поглотили военные расходы. Но Бася не унывала, вышивая приданные рушники на крылечке домика по Пятой Курской, и счастье ей улыбнулось:  маем в Орел приехал реформистский раввин, немец иудейского вероисповедания, Иосиф Шеттель. Он был разведен (дикое по тем патриархальным нравам дело!) со сварливой немкой и не мог остаться в городе без спутницы. Иосифа познакомили с Басей, все решилось быстро. В августе они уже посетили управу и устроили скромное венчание в реформистском духе. Оксана хохотала после долгой еврейской церемонии в немецком сопровождении, особенно когда Басе мазали голову медом.
Этель тоже время даром не теряла, и вскоре вышла за удачливого купеческого сына Престмана, унаследовавшего впоследствии кирпичную торговлю отца. Правда, ее брак не был столь быстрым:  Престман – старший сначала не хотел принимать невестку без капитала, но потом смирился, поняв, что красавица и умница Этель сама по себе – капитал.
На загородных лужайках по берегам Неполоди, заросшим мелкой полуницей и белыми цветками, собирался немногочисленный (и вскоре благополучно распавшийся) «Союз освобождения от украинских оккупантов». Образовался он усилиями неугомонной еврейской молодежи, присутствовавшей на официальном б-гослужении в Синагоге по Второй Никитской улице, со всех сторон окруженной церквями. Им не понравилось, что кантор включил в молитву упоминание о здравии гетмана, забыв убрать строчку о Романовых. Получалась не древнее иудейское стенание, а какая-то каша из политического обозрения. Ребята обиделись и решили противостоять «оккупантам». Но их пыл не нашел поддержки у населения и был растрачен впустую на дурацкие заборные прокламации…
Еще неделю Оксана пребывала в счастливом неведении, но и ей пришел черед узнать, что Адам Мышлаевский – в списке погибших добровольцев Польского легиона, кинувшегося в разгар российско-украинского противостояния на подмогу родственной державе. С горячечного разбегу намахнулся Адам на  дурной кусок сплющенного русского железа, выпущенного в кривую, «куда Б-г пошлет»  ливенским новобранцем Сережкой Перегудским…
Какую «кохану» в предсмертной агонии призывал Адам – Элизу или Оксану, теперь уже все равно…Адама нет на этом свете, и медалькой от самого Рыдз-Смилги  дело не поправишь.
Для Оксаны смерть Адама стала концом. Если для всего остального человечества жизнь шла  по-обычному, то для нее наступил персональный Апокалипсис. Оксана прорыдала неделю, потом встала и не смогла втянуться в учебу. Тарас вызвал доктора, тот сразу посоветовал положить дочку в «нервенную клинику».
-Сам туда и отправляйся, тоже мне, лечец выискался! – кричал Оксанкин отец, выпроваживая доктора вниз по лестнице, - это моя дочь душевнобольная?! Да сам ты больной! У нее горе – любимого убили, а ты, кружка Эйсмарха продырявленная….
Другой доктор пришел, сказал, что у Оксаны меланхолия.  Надо дать ей гомеопатические порошки, по три раза в день, запивать водой. Но Оксана не прикасалась и к воде. Третий велел отправить на курорт и подсунуть ей другого хлопца – по принципу «клин клином вышибают». Оксанка безмолвно лежала. Шторы и в ясный день были закрыты. Вторую неделю она не ест, приготовилась умирать. Просит маму пойти к гробовщику Абельмайеру на Подол, заказать ей гробик. Протягивает сантиметр – вот, сними мерку с меня, чтобы он знал, какой гроб делать. - Дубовый не надо, его не дотащишь до могилы, лучше сосновый… В платье венчальное меня не одевайте, потому что и мертвый Адам на мне не женится,… Дайте свечку, черненькую, шафрановую, Дана говорит, что ею провожают проклятые души…вот и моя душа им проклята навеки…. Затем наступило то, чего все родные так боялись – Оксана стала декламировать «Заповит» Шевченко.
- Ну, приехали – сказал Тарас, - хоронить я тебя не собираюсь…
Тарасу сказали, что в Вене живет известный врач, уроженец Тысменниц под Станиславом, Сигизмунд Фрейд. Он как раз занимается такими тяжелыми случаями с женскими нервами, вылечил австрийскую эрцгерцогиню от ложных беременностей, которые ей, бесплодной,  периодически мерещились, потом спас одну немку, у нее руки казались змеями, бедняжка беспрестанно рыдала… Но нереально все это, не приведешь такого к Оксане, не возьмется он за украинскую простушку из семьи  журналиста после такой знатной клиентуры.
И все-таки приехал ученик Фрейда, практикант Густав Зильберминц, он только учился, денег запросил немного – ничего не обещая. Перед тем, как допустить его до Оксанки, Тарас и Одарка подошли к Густаву и попросили: мы понимаем, для вас это всего лишь необходимая практика, но у нашей дочурки действительно сложное положение. Очень многое зависит от вас, спасите ее, пожалейте! Отнеситесь с душой, умоляем! Не будьте таким немцем, каких у нас не любят - скрупулезным доктором,  а будьте ее другом!
- А я и не немец – отвечал Густав Зильберминц, хлопая длинными ресницами, - я по матушке крещеный галицийский еврей, а по батюшке – гагауз, есть такая маленькая народность в Румынии.
- Тем лучше, сказал Тарас, - нам евреи всегда помогают! – и показал на кипарисовое распятие с настоящим терном, выкупленное им когда-то в оскудевшем униатском монастыре в лесах Закарпатья. И он сделал для Оксанки то, что не мог для множества других своих пациентов. Целый месяц Густав Зильберминц жил в доме Руденко, кормился  с их стола, спал в отведенной ему комнатке рядом с Оксанкиной. Днями и ночами просиживал у ее кровати, насильно кормил, когда голодная слабость уже не позволяла девушке бороться с отчаянием.
Успокаивал, упрашивал выйти на улицу, рассказывал ей разные истории про Вену, про своего приятеля – художника Адольфа Шикельгрубера, рисующего на сюжеты из немецкой мифологии. Про то, как его «Разъяренная валькирия» вызвала скандал в Венской Академии Художеств, уж больно она была вызывающе обнаженной, не прикрытой ни лоскутком, ни листочком. Оксана впервые улыбнулась – а что, разве валькирии в Валгалле в  доспехах викингов летают? Они ж должны быть голыми и воинственными…
- Поправляется! - радовалась семья, - приходит в норму. Все наладится! Ничего страшного, потосковала, поплакала, пройдет!
Густав полюбил Оксанку всей душой. И хотя Сигизмунд Фрейд не запрещал ему втрескиваться в больных, Густаву все лечившиеся у него дамы были неинтересны. Большей частью избалованные истерички, переживающие как трагедию потерю грошовой брошки (у, бюргерское скупердяйство!), или настоящие сумасшедшие – из вырождавшихся аристократических семейств, где веками жениться на кузине или родной племяннице считалось обычным делом. Даже если попадалась красавица, он не обращал на нее внимания с этой стороны. Может, поэтому Густаву не удавалось понять загадочную женскую сущность и  его врачебная практика была не столь успешна? Но стоило Густаву зайти впервые в комнату, увидеть распущенные черные волосы, прелестное лицо, затуманенное горючими слезами, как все для него перевернулось.
Густав Зильберминц был человеком со странностями, что, впрочем, нисколечко не выделяло его из круга венских психоаналитиков –благообразных еврейских докторов, по субботам пешком идущих в синагогу со свернутыми талесами под мышкой. Странности мешали Густаву жить в австрийском обществе, потому что он все еще верил и в синюю розу, и в прекрасную даму, и в рыцарский кодекс чести, и даже (не будем прагматиками!) в Святой Грааль. Густаву часто мечталось о том, что когда-нибудь он покинет скучную Австро-Венгрию и отправится в другую страну, вытащит принцессу из огнедышащей пасти дракона, словом, найдет ту неприметную долю романтики, без которой великолепно обходятся одни и сходят с ума другие. Вена сшибала гешефт за гешефтом, открывала акционерные банки, в кондитерских заключались миллионные сделки – но Густав был чужд предпринимательскому угару. Он не отличал векселя от мажоритарного пакета акций, вечерами читал Клейста и Мюссе,  даже сочинял сентиментальные баллады. Там обязательно перемешивались локоны Гретхен, турниры, доспехи, освобождение Иерусалима, и конечно же, заколдованная роза в изящных ручках. Густав задумал, что если  не завоюю Оксану, то … в тот же вечер застрелюсь в меблированных номерах с ее портретом у сердца!
Горе ее начинало уходить.  Оксана вернулась к обычной жизни, кушала, наряжалась, ходила в Царский сад, окрепнув, вспомнила про университет, сдала зачеты по пропущенному, общалась с Даной. Только Миколку она видеть не желала, еле слышно здоровалась с ним, проходила мимо. Он недоумевал, но надеялся, что боль забудется, подозрения рассеются, и Оксана найдет в себе смелость восстановить былую дружбу. Ей не до меня сейчас, размышлял Миколка, пусть  пройдет еще какое-то время…
Густав плохо знал Украину, с Оксаной объяснялся по-немецки, поэтому его интересовало очень многое из ее жизни. Страна после эпидемии и войны, потерявшая в ходе эмиграции русской и польской элиты около половины населения, страна с остановленными заводами, разоренными деревенскими хозяйствами, страна – должница.… Откуда придет поддержка, кто протянет ей руку помощи? Россия всегда внушала коренным украинцам утробный страх, она была против них, удачно пользовалась наставшей бедностью, перепродавая втридорога уголь, нефть, лес, промышленные товары с питерских и подмосковных мануфактур, на войне отнимала у солдат оружие, затем держала в скотских условиях пленных, неохотно освободив их месяцы спустя …
Необходимость покупать все рано или поздно отпадет, возродится своя экономика. Но кредиты, займы, концессии! – в Раде у стольких болела голова, пока все-таки не дали Северо-Американские Соединенные Штаты. Почему именно они? Неужто не нашлось кредитора поближе?
Выхода, впрочем, не было. Украина строилась почти что заново. Надо было забыть о прошлом, переориентироваться, идти вперед с гордо поднятой головой, несмотря на  позорное улюлюканье России.
- Да пусть критикуют нас сколько угодно! – возмущался гетман Винниченко, рассматривая сто двадцать третью бумагу из российского посольства, а мы им назло будем действовать! Претензии оказались настолько наглыми, что Владимир Кириллович не сдержался и хлопнул ящиком стола. Не выдержавший удара скелет птеродактиля рухнул как подкошенный на пол и рассыпался на мелкие фрагменты желтоватых косточек! Через минуты две-три в коридоре столпились все министры, привлеченные адским грохотом. Птеродактилю крышка.
-Бедненький! – только и сказали присутствующие. Косточки убрали, подмели, но без полюбившейся «птички» Винниченко стало грустновато. Не хватает чего-то как будто…
Двадцатые годы, несомненно,  обещали принести с собой долгожданный «украинский ренессанс». Благополучие не могло прийти  сразу, но постепенно очень многие стали замечать, что им нравится (а может, даже хорошо) жить в родной стране. Когда ликование от того, что наконец-то отделились от русского угнетения, сменилось горестным разочарованием в независимости, в правительстве, законах, в личности самого гетмана (который представлял нежную  интеллигенцию, а не «военную косточку» и не помещичье сословие), то общество перестало надеяться  даже на маленькие перемены к лучшему. Они не видели ничего положительного ни в национальном государстве, ни в новых свободах и возможностях. Война немножко сместила эти настроения, но естественные послевоенные трудности вновь оживили их. Суеверные старушки и в падении «державного птеродактиля» видели дурное предзнаменование. Говорили, что ожидается новая война, на этот раз с Польшей за Галицию, или что Российская республика собирается возвращать себе Крым.
 Все это совпадало с взлетом деловой активности, с непрерывным строительством, открытием новых банков, предприятий, с укреплением гривны. Пресса откликалась на предпринимательскую горячку, отдавая полосы под рекламу и объявления о торгах. С размахом сообщалось о создании  бирж, о проведении залоговых аукционов, о государственных капиталовложениях в металлургию…, и еще о множестве подобных вещей. Несколько месяцев назад публика жадно читала сообщения с фронтов, теперь же ее охватило страстное желание сколотить капиталец. В бизнес помаленьку вовлекалась и интеллигенция с аристократией. Знакомые Оксане студенты открыли в складчину синематограф, арендовав старую передвижку и контрабандные пленки, прямо в подвале университетского здания. Теперь после занятий они спускались смотреть разрекламированные «непристойные картины из парижских клубов», хотя в них зачастую непристойным оказывалось только название. Даже домовая часовня греческого семейства Доконаки, соседствовавших с Руденко, ушла под небольшой цех по производству стеариновых свечек. По утрам Оксана просыпалась  не от кукареканья прирученного горничной петуха, а от противного запаха химических ингредиентов.
Не остался равнодушным к общей моде и ее отец: вместе с давними приятелями Тарас Руденко начал издавать «Украинскую газету» национально-либерального направления, приобщая Оксану к составлению статей на исторические темы. Печаталась газета в частной типографии, распространялась в первые дни по киевским кофейням, потом стала продаваться по стране. Небольшой тираж плюс обывательские объявления, доходы чисто символические – но у них была своя газета, которая публиковала даже  гетманское интервью, не говоря уж о хлестких заметках. Оксана заметно оживилась и приспособилась к сотрудничеству в редакции из хорошо известных ей людей. Она перепечатывала рукописи, носила в типографию машинописные листы будущих выпусков, отыскала мемуары полтавской дворянки Ирины Домонтовской, замешанной (казалось бы давным-давно – в 60годы 19века) в украинофильском движении. Оксане быть журналисткой  помогало умение вести исторические разыскания, ковыряться в архивах, находить в покинутых усадьбах старинные книги, коленкоровые тетради с хозяйственными записями помещиц, дамские дневники, составляемые изо дня в день мелким французским почерком.
Она узнавала тайны исчезнувших владелиц тысяч человеческих душ, но то, что составляло ее собственную, Оксанкину тайну, не смел порушить даже любящий Густав. Вылечив Оксану, он принял решение быстренько съездить в Вену и затем вернуться в Киев, чтобы больше никогда, ни за что не покидать этот прекрасный город. Получив от своего учителя разрешение заняться психоаналитической практикой самостоятельно, Густав Зильберминц вновь очутился на киевском вокзале с чемоданом венских медицинских изданий. На этот раз снял помещенье у бойкого перекрестка, где располагались кабинеты специалистов по «стыдным» болезням, заказал вывеску «Венский невропатолог-психоаналитик (ученик д-ра Фрейда) -  Густав Зильберминц, прием в будни с 10 до 18, плата умеренная», дал многообещающую рекламу в местные газеты. Так первый психоаналитик взялся побороть многовековые Эдиповы комплексы украинского народа по отношению к Москве…
 Но практика его на первых порах не задалась.  О методиках венского доктора Фрейда в Киеве наслышаны были очень немногие, главным образом сами врачи. Обыватели же лечиться не хотели: они по старинке признавали только те болезни, которые действительно угрожали жизни или кардинально подкашивали здоровье. Легкая меланхолия, супружеские неурядицы, нестандартные наклонности и всякие мании считались чем-то несущественным, не требующим медицинского вмешательства. И хотя уже обращение к соседним врачам уже предполагало какие-то очень личные проблемы, Густав сначала обходился тремя клиентами. Первый был томный князь-гомосексуалист, вторым – озабоченный извращениями с хорьками прыщавый отпрыск благородной семьи, и третьей оказалась глупая дамочка, запутавшаяся в пятерых любовниках и двух (по гражданскому и по церковному бракам) мужьях.
Густав любил Оксану и стремился каждый день видеть ее. Чтобы не казаться навязчивым, Густав придумал оригинальный предлог: красочно расписывая модную за границей психотерапевтическую методику – лечить нервные заболевания конными прогулками, он уговорил Тараса Руденко отпускать дочь на ипподром. Густав брал напрокат серую лошадку с белой гривой, Оксана – черную, и они вдвоем катались по подстриженным лужайкам. Густав нарочно запрещал Оксане разговаривать во время этих поездок: они молчали, медлительно передвигаясь на своих лошадках, сосредотачивая внимание на движении острых лошадиных ушек, на липовые аллеи, усыпанные кругловатыми желтыми листьями, на октябрьское небо, лучики золотого солнышка, проскальзывающие между старыми черными стволами и тонкими темными ветками…
 Иногда Густав подъезжал возле Оксаны, касаясь рукой ее длинной косы или кромки ее костюма-амазонки, и она молчала. Оксана не знала, как она относится к Густаву. Он давно перестал быть смешным и непонятным австрийским доктором, тщетно пытавшимся перейти на украинску мову, когда Оксана не понимала его искаженный немецкий говорок. Густав был ее другом – которому она верила, к которому обращалась за помощью, но сказать, стал ли Густав Оксанкиной частью, любит ли она его, представляет ли с ним свое будущее – этого Оксана не знала. Густав появился в ее жизни в самый тяжелый момент, Оксана, безумная после потери Адама, не могла полюбить. Ее сердце должно было оттаять, разбив окружавшую их стеклянную стену, только тогда, когда прошлое умрет насовсем.
Этого прошлого не стало поздней осенью 1919года. Оксана влетела на полном скаку в паутинку лицом, невидимые ниточки застряли в волосах, облепили глаза. Неприятное неудобство заставило Густава снять паутинки – он приблизиться к ней настолько, что Оксана заметила грустные складочки около серых глаз. Густав почувствовал, что Оксана не отшатнулась, и поцеловал ее. Целоваться Густав не умел, но все-таки ему удалось несколько минут продержаться на лошади. Потом Оксана отпрянула и потрясенная, молчала. Что-то переломилось в ней, Оксана поняла, что есть нечто непреодолимое, скрытое, сладостное, от чего она не в силах уклониться. Густав не шокировал ее – Оксана уже много лет ждала этого момента, она хотела, чтобы ее поцеловали. Задыхаясь от счастья, он спрыгнул, подошел к ошеломленной Оксане и долго не мог остановиться. Оксана изнемогала от нахлынувшей на нее радости, она не противилась Густаву. Отойдя друг от друга, влюбленные заметили, что синее-синее небо пересекается с ярко-желтыми листьями липы. Второй раз Оксана увидела это любимое цветосочетание, и одурманенная, кинулась к Густаву, обхватила его своими руками, уткнулась в грудь, и слушала, как бьется его еврейско-гагаузское сердце, нашедшее ее на этой благословенной земле, о которой он раньше и не догадывался…
 «…Разумеется, то, что должно было свершиться с неизбежностью, свершилось. Мы отдались друг другу, потому что были молоды, одиноки, несчастны, потому что обоим нам хотелось ласки и нежности, хотелось чувствовать себя близким кому-то. Случилось это как-то невольно, незаметно, как могут упасть в пропасть дети, игравшие неосторожно на ее краю… - записывала Оксанка в своем дневнике несколько часов спустя, перемежая отрывки из полузабытого Брюсова с отрывками своих воспоминаний.
Оксана старалась не думать о так неожиданно свалившемся на нее счастье. Ей казалось, что если жизнь повернулась в эту сторону, то нечего и рассуждать – надо просто принять свое будущее с Густавом Зильберминцем, и все. Нельзя же отдавать лучшие годы на растерзание всевозможным страданиям и депрессии, Оксана не мученица какая-нибудь, она хотела счастья. Поэтому когда началась приятная и суетная подготовка к замужеству – поиск квартиры, переход Густава в украинское подданство, шитье свадебного платья, Оксана действительно ощущала себя довольной. Не верилось, что еще пару месяцев назад она любила Адама Мышлаевского и была убеждена в том, что никогда, ни при каких обстоятельствах не выйдет ни за кого замуж. Этой перемене радовалась вся семья, давно уже принявшая Густава за своего человека, и даже Тарас, отвечая на недоумевающие расспросы знакомых, примирялся с тем, что его зятем будет не украинец – ну неважно, кто Густав по крови, он наш, он любит Оксану! - Да уж лучше приехавший чужеземец, который искренне переживает за Украину, потому что ему там жить, чем местный хлопец, которому все по барабану – горячился Тарас.  И вообще, я судьбу доньки  своей единственной коверкать не собираюсь! Тем более что ради нее Густав сжег свой австрийский паспорт и на мове научился  изъясняеться не хуже многих наших «патриотов», внезапно «забывших» русский с весны 1917года! Свадьба состоялась через месяц, молодые поселились в квартире доходного дома мадам Серебряковой. У Оксаны началась иная жизнь…

Глава 3. Теперь все будет по-другому.
               
                Та народ мiй терпiв, не зламався,
                Не здолали тортури його,
                Час настав i увесь вiн пиднявся,
                Щоб вернутись до Бога свого.
                I тепер ти жалiеш, я знаю,
                I майбутньой спокутой гориш,
                Та коли то звершиться, не знаю-
                Я молюсь, щоб звершилось скорiш.
                Хоч обтяженi тяжким спомином,
                Все ж до вiку тебе не забуть,
                То i нас, хто пiднявсь в Батькiвщину,
                В знак майбутнього ти не забудь.

                Георгий Ронин

Дана Беркович была недовольна. Во-первых, ее не устраивала малозаметная роль учительницы иврита, во-вторых, ей не нравилось то, что творилось в еврейском мире, и, в-третьих, Дана очень сожалела, что однажды решила остаться на Украине. Многим казалось, что ее нежелание принимать новую реальность скоро пройдет, но Дана как вбила по приезду из Эрец-Исраэль мысль о дискриминации еврейского меньшинства, так и не желала с нею расставаться. Проведя занятия, Дана возвращалась домой и взяв с кухни остывший обед, направлялась в свою комнату. Там,  в тишине и без свидетелей, она набрасывала на белых листках черные строчки, перемешанные еврейскими и кириллическими буковками. Дана занималась тем, что теперь ей виделось более важным, нежели сионистская агитация – она составляла проект политического объединения украинских евреев. Кидала листок за листком на стол, и если в комнату заглядывала горничная, или родители, то автоматическим жестом Дана накрывала бумаги тяжелым томом «Еврейской энциклопедии». Иногда, когда идей оказывалось слишком много, она сидела ночью и черкала, грызя сухарики.
- Дочка, скажи, ты случайно не того… не беременна ли? – испуганно вопрошала ее мама, у тебя такой странный, болезненный вид.
- Мама, не говорите ерунды, я обдумываю один очень интересный проект…мы хотим делать партию, а вы со своей беременностью…
- Партию?! – удивлялась мама.
- Да, свою, еврейскую! Чтобы нас все уважали и боялись. Чтобы не было антисемитизма.
- Но ведь в конституции написано, что равные права предоставляются всем гражданам, независимо от национальности и вероисповедания!
- Мама, вы наивный человек! В конституции можно написать что угодно, хоть про марсианские каналы, только это ж не выполняется!
Дана захотела назвать свою воображаемую партию «Ехудим Юкрейним». Ей оставалось сделать самую малость – найти соратников, и конечно, деньги. Но политика во многом являлась для Даны укрытием, в которое она пряталась, чтобы не думать о главном – о своем одиночестве. Одиночество это родилось не вчера и не сегодня – с детства Дана сходилась с людьми тяжело,  среди ее знакомых по сионистскому движению не было, к сожалению, тех, кому бы она безоговорочно доверилась и назвала бы самым близким, самым родным. За внешней серьезностью и неприступностью Даны скрывалась тоскующая, ранимая душа, именно поэтому она искала хоть кого-нибудь, с кем было можно откровенно поговорить, зарядиться чужой жизнерадостностью и оптимизмом.
Вовсе не обязательно этот человек должен быть на нее похож – и Дана очень дорожила дружбой с Оксаной, несмотря на то, что поначалу у них было крайне мало общего. Подрастая, Дана все крепче привязывалась к Оксане, зная, что она ее единственная подруга. И свадьбу ее воспринимала, конечно, с некой долей ревности. Ведь по неписаному порядку девушке вскоре становится неинтересно и даже неприятно продолжать дружить с давней подружкой, если она становится замужней дамой. Действительно, стоило Оксане завести разговор о Густаве, как Дана начинала немножко подсознательно ненавидеть этого гадкого доктора Зильберминца, чувствуя, что из-за него уже нет той, дорогой ей Оксаны Руденко, а вместо нее возникла чуточку чужая, непонятная женщина.
- Неужели это так меняет девушку? – размышляла Дана, возвращаясь домой, - Ни капельки от Оксанки! Осталась я совсем одна… Печально…
Дана ждала любви, но об этом она никому не говорила. Ей тоже хотелось найти близкое, родное существо, с которым было б можно разделить свою жизнь. Но рядом никого мало-мальски подходящего не оказывалось, и Дана по-прежнему оставалась одинокой. Политика, которую она раньше не очень-то жаловала и увлекалась постольку, поскольку это касалось волнующего ее еврейского вопроса, теперь была главным для Даны. Вероятно, на нее повлияло трагикомичное участие в российско-украинской войне, или сказались разговоры с Оксаной, но в любом случае идея создать еврейскую партию казалась не такой уж и глупой. После воссоздания израильского государства большая часть сионистской молодежи не раздумывая рванулась на историческую родину.
Массовая иммиграция порождала свои сложности, однако им был дороже старый Израиль, нежели новые, с непонятной перспективой, страны на развалинах Российской Империи. Они не принимали отделившуюся Украину, считали ее националистической державой-однодневкой, и если жили там, то отказывались получать паспорта, служить везде, где предстояло сталкиваться с идеологией украинского национализма, то есть вели себя матерыми оппозиционерами. Немногочисленные группки единомышленников, более-менее лояльных к властям, желавшие не на словах, а на деле вырвать у Винниченко жирный кусок еврейского равноправия, были такими же неизвестными и безденежными, как  грустная энтузиастка Дана Беркович. Естественно, ее обеспеченная родня располагала приличными капиталами, но лично Дане «на партию» никто ни гривны давать не собирался. Вот если замуж, тогда конечно, приданое, дом, украшения – а на всякую политику – ни за что и никогда! Чем бы это кончилось, трудно предположить. Но ….
Однажды вечером Дана встретила своего полузабытого и давно как казалось потерянного знакомого по сионистскому движению «Гехалуц», Леву Миргородского. В Израиль он не уехал, о развале «Гехалуца» тоже сожалел, однако понимал – то было юношеское объединение энтузиастов, теперь же надо собирать евреев в настоящую политическую партию, вроде тех, что уже существуют в Европе и Америке. Лева Миргородский был умным и практичным парнем, поэтому хорошо знал, где можно раздобыть первоначальный капитал, что сейчас выгодно проворачивать. Дана Беркович во время их работы в «Гехалуце» очень нравилась Леве (да и не только ему), и узнав, что она вернулась, весьма обрадовался.
- Хорошо было бы на ней жениться – подумал он и предложил Дане Беркович сделку – они фиктивно женятся, изображая огромную любовь старых друзей, получают приданое, а на эти деньги реально не то что партию – город в Израиле построить можно размером с Кфар-Сабу. Но Дана отказалась – она дорожила своей независимостью, брак, даже чисто формальный, ей виделся концом всех политических надежд, тем более обманывать?!
-Нет, я на это пойти не могу – объяснила Дана Леве, - давай поищем другой способ.
И они искали, мыкаясь недоверчивыми щенятами то в банк, то в ссудную кассу, примериваясь к самым странным разновидностям бизнеса – к производству фальшивых парижских зонтиков, к пункту проката диковинных южных зверей «для свадеб, дней рождений и прочих торжеств, а так же увеселения детей» и даже готовились склониться к подделке каких-то векселей, когда…
Изначально о проблемах Украины с энергией старались не задумываться – столь необходимые промышленности нефть и газ поставляла Россия, а  угля для отопления всегда было много. В каждом дворике у ворот котельных, в сараях и просто так, под открытым небом лежали черные кучи или тяжелые угольные брикеты. Уголь продавался недорого,  дрова рубили только в богатых лесом деревеньках, а горожане каждую неделю ждали прихода угольщика. И тот старинный киевский дом Оксаны, где жила она с родителями, и ее съемная квартира с табличкой «Mr.& Ms. Zilberminz» - все они целиком зависели от того, принесут ли уголь. Потом предприятия стали переходить с газа и нефти на уголь, хотя еще пару лет назад любому школьнику было известно, что это регресс, возврат к технологиям прошлого века. Но Россия продавала свое топливо слишком дорого, а уголь был пока свой. Вскоре и его начало не хватать. Взвинтились цены, появились очереди, «черные» торговцы остродефицитным товаром – что напоминало смутный 1917 год.
В один пасмурный день к Оксане, которая была беременна, позвонила владелица дома, нарумяненная мадам Серебрякова. Не поднимая глаз из-за запотевших стекол пенсне, она решительной скороговоркой сообщила Оксане, что с сегодняшнего дня приставленный истопник не будет приносить уголь и жильцы должны сами как-нибудь покупать топливо. Тогда была мода на легкие керосиновые плитки – но и керосину тоже не продавалось.  Тяжелыми негнущимися ногами Оксана спускалась по ступенькам вниз, пытаясь закрыть полами расшитого пальто своего  будущего маленького от недоброго взгляда – как и все женщины в ожидании ребенка, она вдруг стала очень суеверной. Для угля она захватила большой мешок, надеясь наполнить его хотя бы наполовину – и скрыть от заботливого Густава, что ей все-таки пришлось нести такой груз. Ведь он сам мне говорил, что прогулки полезны – убеждала Оксана, ничего страшного, я не могу сидеть дома, да и на улице свежо, морозно…
В очереди Оксане стало плохо – ее толкнули, придавили животом к острому выступу витрины, и через полчаса в городской больнице она досрочно родила очень слабенького мальчика. Он не закричал – а только пискнул словно котенок, и хотел спать. Не плакал, не требовал молока, выглядел типичным недоношенным младенцем, жизнь которого висит на волоске и во многом зависит от укутывания. Его заворачивали во множество одеял, шуб, салопов – потому что дома было не топлено, клали под грелку с кипятком,  согреваемым на спиртовке –  ночью на город спускались коварные январские холода.
Из труб на киевских крышах редко прорывалась тоненькая струйка дыма – люди вымерзали, оставшись без топлива среди зимы. Столбик термометра приближался к страшной отметке 20, угля было не купить ни по какой, даже самой высокой цене, газ и нефть больше не перетекали в российских трубах. Несколькими днями раньше один из российских чиновников, отвечающих за монопольную торговлю энергией, заявил, что ни одного кубического миллиметра топлива не будет поставлено Украине. Пока она не вернет Крым, Донецкую и Луганскую области, не заберет свое письмо из Лиги Наций, где содержались жалобы на энергетический шантаж, да и вообще пора подумать о ее возвращении в состав России, тогда быть может, включим…
Оксана боялась уснуть – ей чудилось, что стоит отнять руку с бьющегося под ворохом меха сердечка ее малыша, как оно перестанет биться. Густав всячески старался уговорить Оксану прилечь хотя бы на часок, чтобы не изводить себя бесконечной тревогой. Молодые матери всегда так мнительны, ребенок надежно закутан – ничего не случится…
Оксана заснула, устав бороться со слипавшимися глазами – но …  утром младенец был уже мертв. Он замерз, несмотря на горячее дыхание обеих родителей, на несколько слоев толстых вещей. И даже земля, в которую закапывали несчастного Богданку, оказалась промерзлой с вкраплениями белых кристалликов льда.

Оксане оставалось жить вопреки. Она смотрела на красно-желтую баночку из-под китайских леденцов, стоящую на подаренном Густавом низеньком столике, и горько плакала. Без маленького стало совсем плохо, может, и хуже, чем когда она потеряла Адама Мышлаевского. Столько горя на одну меня! – словно говорил ее взгляд, и Оксану никто не смог утешить. Она понимала, что все это пройдет, забудется, что поглотившая тоска и отчаяние когда-нибудь покинут Оксанкину душу, что у нее должен появиться другой ребенок и вообще еще впереди много хорошего…
Милая  квартирка с чужим убранством, собственноручно выращенными дыряволистными монстерами и карпатским ковриком – лижником над  пуховой кроватью погрузилась в черное, как не купленный тогда уголь, переживание. Густаву было в чем-то проще – он привык анализировать свое душевное состояние, разбираться, почему сегодня взгрустнулось и что за этим скрывается, да и прирожденная оптимистичность не позволяла долго страдать. Оксане снились кошмарные сны про малыша, которого уже не вернешь, она побледнела, подурнела лицом, жестко, уродуя себя, закручивала одежду, чтобы остановить ненужное уже никому молоко, у нее ломались ногти, выпадали волосы, била дрожь, хотя холода кончились. - Ты похожа на монахиню, изморившую себя постами и плетками – сказала Оксане мама.
Оксана еще долго сидела запершись дома, опекаемая Густавом, и лишь два месяца спустя, ранней весной на пороге дома Беркович появилась выздоровевшая госпожа Зильберминц, в светлом платье и с любимым лазуритовым браслетом на тонком запястье. Дана обрадовалась подруге,  они не виделись целую вечность, а новостей за это время набралось тоже немало.
Энергетический коллапс, сильно подкосивший страну, заставил Дану вновь отказаться от достижения своей мечты. Школа, где она вела иврит, зимой не работала три недели – в классах стоял мороз, дома камин едва теплился от старых чердачных вещей и обрубков сливовых стволов. В такую погоду никуда не хотелось выходить, но и под норвежским пледом было неуютно. Лева Миргородский едва не вмерз в своем автомобиле, которым тщетно пытался заработать, подвозя, пока не кончился бензин, растерянных пассажиров. В его квартире оказалась такая стужа, что Лева отбросил всякие старомодные предрассудки и ринулся проситься на постой к Дане – вдвоем закоченеть гораздо сложнее. Дана приняла его просьбу спокойно, договорилась с родными, и Лева поселился в ее комнате, кромсал на дрова все, что имело хоть какое-то отношение к дереву, раздувал самовар, жарил курицу на вертеле из погнутой спицы. То, что случилось у них  темной зимней ночью, когда Лева и Дана грелись под тремя одеялами и маминой старой шубой, нисколько не удивило.
Дана знала, что все так должно быть, что разговор о предстоящей свадьбе уже вышел из области шуток и она точно выйдет за него замуж, и фамилия Миргородский такая красивая, гоголевская, ярмарочная… Дана была счастлива, вся возня с созданием партии, с политическими воззваниями казалась ей уже чем-то далеким и ненужным, как заброшенные в коробку детские игрушки. Если Дана и думала о том, как распорядиться приданым, то никакие «Ехудим Юкрейним» не могли сравниться с собственным домом. Белым, с красной черепичной крышей, откуда свисает юркая виноградная лоза, обвивая блестящую на солнце металлическую трубу водостока, а возле окна расцветает розовая вишня…
Но все эти Данкины мечтания отступали, если она начинала скучать по Израилю. Все-таки там Дана провела лучшее время своей жизни, была независима, наслаждалась прекрасными видами, объедалась апельсинами, обнимала старую-престарую Западную Стену, говорила на родном языке. Она страшно завидовала израильтянам, для которых святые места были привычной средой обитания, где они стегали осликов, вывешивали на прожарку турецкие ковры, носили воду из колодцев… Дана забывала, что Эрец-Исраэль – это не только вечный праздник благоговения перед библейской историей, но страна, которая чуть не погубила ее. Тоска по утраченной родине всегда слепа и наивна – нам хочется вернуться, даже если возвращаться некуда. Поэтому Дана оставалась на Украине, скучая и мечтая когда-нибудь увидеть, насколько продвинулось строительство   тель-авивской улицы Дизенгоф, каков ожидается урожай инжира, и продает ли по-прежнему жареные фисташки араб на углу между французским консульством и миссией кармелиток. В Киеве она видела все, и это порядком надоело.
- Данка, а про скорпиона за пазухой помнишь? – спросила Оксана.
- Скорпиона? – удивилась Дана.
- Который тебе под рубашку залез ночью в киббуце, и ты его замучилась вытряхивать!
- А, было когда-то, миленький такой скорпиончик! – вспоминает Дана.
- Уже миленький? – изумилась Оксана, - он же тебя ужалил!
- Пусть жалит еще, пусть…- вздыхает Дана Беркович. - Ты не смейся, Оксана, ностальгия – дама злая, источит вконец. Может, Густав тоже захочет когда-нибудь посетить Израильщину?
- Вполне – соглашается Оксана, только нам здесь лучше…
И тут Оксане приходит письмо с Земли Обетованной, от кого вы бы думали? От той самой Анастасии Романовой, с которой она когда-то бегала перелесками на войне, которая вытащила Оксанку из страшного темного леса! Анастасия посещала русскую миссию в Иерусалиме, чтобы помочь пострадавшим монастырям и церквям, гостиницам и больницам, выстроенным на пожертвования императорской семьи. Она решила пригласить к себе военную знакомую, так запомнившуюся своей смелостью и независимым характером, чтобы спокойно, в тени пальм, договорить с Оксаной все то, о чем они тогда не успели…
Оксане было нужно небольшое сентиментальное путешествие, чтобы отойти от застывших вокруг нее переживаний. Она тоже хотела в Израиль, в эту волшебную Данкину родину, поэтому не могла отказаться.
Поздним вечером, когда было уже прохладно, но еще не совсем темно, за плетеным столиком сидели Анастасия, Оксана и Дана. Они отрезали от больших ананасов зеленые листья и обсуждали, почему Лига Наций так долго не принимает Декларацию об особом статусе Израиля.
- Оксана, может, они боятся, что Израиль не согласится быть демилитаризованной страной? – спрашивает Дана.
- Не знаю, отвечает Оксана, - но где написано, что еврейское национальное государство должно быть обязательно милитаристским? Есть же абсолютно нейтральные Швеция, Швейцария, Люксембург – они много веков не воюют. Чем Израиль хуже Швейцарии?
- Он лучше! – говорит, смеясь, великая княжна Анастасия, и декларация непременно подпишут. Мира хотят все, не правда ли?
- Это точно – подтверждает сионистка Дана, и неплохо бы шербету…
- Действительно, пора шербет… я позову экономку Эмму – соглашается Оксана.
Шербет принесен, и надо провозгласить тост.
- За святую землю Эрец-Исраэль, за вечный мир на ней! – предлагает Дана.
- За вильну Украйну! – предлагает Оксана.
- За Россию,  и за Царя! – это, конечно, Анастасия.
В арке появляется юноша в светлом полувоенном костюме.
- А это мой брат Алексей, познакомьтесь, говорит Анастасия, он так вырос за лето! Настоящий офицер!
                Продолжение следует…..
                Орел
                2006


Рецензии
Прочитала Ваш роман... да-да! :))

Приятно, конечно, читать прозу, написанную нормальным русским языком, с продуманным порядком слов, да ещё и умную к тому же! Вы - к своим любимым темам и к своим любимым героям. :))

Да, жанр определить сложно... скорее, не роман, а очень-очень подробный план романа, которому ещё есть куда развернуться... Я не совсем поняла шахматный ход выпустить на поле Паниковского, Шикельгрубера, Махно и проч... и к ним в компанию царевну Анастасию - если роман основан на реальных исторических событиях, то перебор, как по мне. Люди начнут думать, что и всё остальное - плод фантазии тоже... :) А в общем и целом, конечно, интересно, а человеку, живущему в Украине, так просто рекомендовано. :)

Доброго здоровья и весенних выходных, пани Юлия. :)

Татьяна Лимонова   17.03.2011 21:40     Заявить о нарушении
Альтернативная история - жанр сложный. Поэтому это единственное мое обращение к нему осталось не совсем завершенным. Я надеялась вернуться к нему, но не смогла, потому что текст появился в очень сложное время и психологически трудно возвращаться. Поэтому Вы правильно заметили - кое-где остался скелет, на который не успела навесить мяса и жил, а уж кожей обтянуть - тем более. Недаром там Винниченко скелет птеродактиля обрушил ))):
История могла быть иной - и счастливый художник Шикельгрубер, и любимый детьми учитель Махно, и Петлюра, ушедший столь рано, не сыгравший своей роли - в этом контексте вполне возможны. И Ленин утопший (есть иная развилка, с попаданием под машину) - тоже.
Надо бы действительно нарастить мяса, сделать роман, настоящий, крупный. Время подходит - он создан из мира "Белой гвардии", а ее как раз начали вписывать в украинскую литературу, будут отмечать юбилей украинского письменника Булгакова на гос.уровне (круто!).
Я честно готовилась засесть за Синее небо, желтое поле - прочитала часть "Дефиляды в Москве" Кожелянко, но когда возьмусь - неведомо. Просто мне нужно знать, что это не для себя одной пишется, как тогда, что, скажем, мой роман будет в одной серии со "Льдом" Яцека Дукая. Уж тогда вернусь уже другими глазами...

Юлия Мельникова   18.03.2011 11:29   Заявить о нарушении
Аааа! Альтернативная история – это интересно! Но, насколько я понимаю, прежде чем засесть за альтернативную историю, надо с реальной историей разобраться (обществу я имею в виду – всем нам). Так что на современном этапе конкурировать с ребятами из Минобразования, которые такое в учебниках пишут…………. будет Вам сложно. Их фантазия Вашу обгонит шутя! :)

Ну, это шутка (с долей правды, как всегда).

Я Вам признаюсь честно: я не люблю Булгакова. Ни «Белую гвардию», ни «Роковые яйца», ни «ММ» с его подхалимно-иронично-подобострастной интонацией… Единственной приличной вещью у него, с которой я могу согласиться, мне кажется «Собачье сердце». Поэтому мне лично (но только лично мне :)) ) очень надоела мода на Булгакова (затянувшаяся мода) и хочется, чтобы кто-то написал роман, альтернативный Булгакову и булгаковщине с его непонятным весельем, хохотушками и чертовщиной. Хотя Вы скажете, что такой роман уже написан (Шолохова «Тихий Дон»), и будете правы, только этот роман писался не на украинском материале…

И честно говоря, мне кажется, что даже если бы реальная жизнь Махно, Петлюры, Ленина (утопший - лучше :) ) и Винниченко сложилась бы иначе, это не спасло бы 20-й век от катастрофы, и нашлись бы другие Ленин, Махно и т. д., и те же грабли...
А юбилей украинского писателя Булгакова нам не страшен – мы уже украинского поэта Чехова проходили. Мы тут ничему не удивляемся. :)))

Здоровья Вам, пани Юлия, и времени побольше, потому что Вы тут единственный человек, который смотрит на украинскую историю трезвыми глазами, и читать про птичий грипп, войны с Россией из-за топлива и т. д. в Вашем "Синем небе" - это не просто смешно, это уже здорово получается, "реально круто" :))) Вот тут именно мысль очень ценная напрашивается, что история - это отнюдь не развилка о множестве концов, а круг... :) Но это опять же - моя личная интерпретация...

С уважением.

Татьяна Лимонова   19.03.2011 09:40   Заявить о нарушении
В Булгакове есть черты, которые мне самой не нравятся. Это и писательские, и личные. Более того, чем больше узнаю источники того же Мастера, тем сильнее понимаю - чертовщина перевесила в нем почти все. Не обошлось, увы, без договора с князем тьмы, который всегда обманывает. Поэтому чуть ли не единственный раз в жизни солидарна со священнослужителями, считающими, что за душу писателя Булгакова молиться надо.
А для альтернативной истории действительно надо знать историю настоящую. И действительно новые украинские версии превосходят даже мое нехилое воображение. Недавно вот льва Толстого в украинские письменники записали - не надо было иврит учить у раввина Минора из Сумской обл., потому что отдельные озабоченные решили, что ирит Толстому преподавался мовою. Оригинальное мышление у людей ))): Завидую.
А романа о Киеве 1917-22г. Булгаков велел ждать лет 50, но тогда никто не посмел, а теперь, когда это стало историей, и подавно ждать не приходится.
На постмодернистов у меня надежи нету. Не их это тема, не их. Хотя получила один интересный отклмк от интересного человека - что это постмодернисткая проза да еще и хорошая. Какой от украинских авторов не дождешься.
Если бы я взялась за роман, альтернативу Белой гвардии, то он бы был ужасен и для россиян, и для украинцев. Скандал будет. Поэтому я немного - или много - но покажу Украину 1919г в "Аламетовых" (романе русской эмиграции), действие которого начнется в Орле, в доме Скоропадских. Но это будет такая ересь, что страшно. Замучают.

Юлия Мельникова   19.03.2011 18:20   Заявить о нарушении
Ну вот, побеседовали славно. Теперь за дело – работать. :)))

От украинских авторов не дождёшься, это верно. Они в начале 20-го века застряли... навёрстывать долго. Скандал будет, даже если этой темы просто коснуться – не то, что правду выложить... Комплек «национальной неполноценности» в самом разгаре. Замучают – точно. Камнями закидают. Зато потом возьмут в классики – всё как обычно. Выбирайте. :)

Я бы на Вашем месте не доверяла священнослужителям в их мнении о литературе. Толстого прозевали – до сих пор не одумались. Упорствуют. Зато Макаренко лепят «православные взгляды на воспитание». Как Вы говорите: оригинальное мышление у людей! Ну, удачной недели… :))

Татьяна Лимонова   21.03.2011 11:22   Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.