Чернобыльский шлях

                Чернобыльский шлях.

По зараженной территории двигаться следует быстро и осторожно,
не поднимая пыль, не прикасаясь к зданиям и окружающим предметам. Следить, чтобы не было открытых участков тела.
Нельзя на зараженной территории снимать противогаз
и средства защиты кожи.
Не следует наступать на видимые капли
и мазки отравляющих веществ.
Запрещено пить, курить, принимать пищу.
(Из инструкций по гражданской обороне)

- Вы не бывали в Зоне? Значит, вы не имеете никакого права рассуждать об экологическом геноциде! – заявил профессор Недригайло своим студентам на семинаре по безопасности. - Поезжайте, посмотрите, только не забудьте прихватить костюмы и счетчики. Пригодятся!
Так мы очутились неподалеку от Чернобыля.
Инструктор по радиационной безопасности Хамасенок.
Студентка Соня Барсукова.
Радикальный эколог Выпь-Выпаевский.
Националист из УНА-УНСО с милой фамилией Коган (папа – бессарабский еврей, мама – казашка, распределенная на Украину)
Дипломница – француженка чеченского происхождения Асет.
- Нам сказали – надо встретить израильских туристов-экстремалов и провести их по всему Чернобыльскому шляху. Возражения есть ? -спросил Недригайло.
- А как же! – ответили мы, - во-первых, на каком языке нам с этими сынами Израиля разговаривать? Иврита не знаем, в арабской мове тоже ни в зуб ногой, а по-русски размовляться нам Коган запрещает.
- Коган? Запрещает?! – ужаснулся старенький профессор.
- Ага, слова вставить на поганом москальском наречии не дает, воет – тильки державною, украинскою.… Дожили – вздохнула Сонечка Барсукова, если даже Коган говорит лишь по-украински…
- Во-вторых, пан профессор, евреи эти небось религиозные, им и стол кошерный подавай, и цадика, и миньян, а вдруг на полнолуние придется – тогда особый молебен устраивай! Нет, тяжко с ними будет…. Лучше предложите нам белорусов или поляков – объяснялся Выпь-Выпаевский.
- Нет, ребята, я обещал, что вы организуете поездку именно израильтянам, а именно – Сэндэру Витовиту и Шмуэлю-Песаху Дробичесвкому.  И никаких тут! Шабаш!
Мы, конечно, приуныли, но тут оказалось, что за израильтян деньги уже внесены, кое-что должно перепасть, а двести евро на дороге не валяются. Поэтому собрали рюкзаки – и началось…
Израильтян мы должны были найти в Борисполе, куда они прилетали рано утром из своей Бенгурионовки, сесть вместе в заказанный вертолет – но планам этим не суждено было сбыться.
Дело в том, что жителями Киева в нашей маленькой компании были Сонечка Барсукова и шовинист Коган, остальные приехали Б-г знает откуда. Выпь-Выпаевский родом с Волынщины, Хамасенок – брянский крокодил, невесть как свалившийся обеспечивать безопасность экскурсии, Асет хоть и училась в Киевском университете, но жила в Вышгороде. Чтобы добраться до Борисполя, нам придется ехать на маршрутке. Гривен, конечно, безумно жалко, и чтобы сэкономить, решили отправляться все вместе с одной остановки. Кто сунет водителю денежку, кто позабудет – в такой толпе не разглядишь…
Этим утром Киев опутал туман, что сразу насторожило опытных туристов. В тумане вертолет может не взлететь, а откладывать визит в Чернобыль – значит платить израильтянам неустойку, кормить, поить и развлекать за свой счет. Туман загустевал на глазах, его было можно резать ложками как молочный кисель в фабричной столовой. Но этот туман казался очень странным – он спустился на землю внезапно, будто из ниоткуда, и просвечивал ослепительно белыми блесками. Появилась маршрутка. Она тоже неестественно белая, чистая, с вымытыми с утра окнами. Сели, но едва тронувшись, ощутили непонятное перенапряжение: всех охватила дрожь, утробный страх, шум в ушах.… Потом сознание отключилось – противиться этому было невозможно. Пришли в себя на мокрой холодной траве неизвестной лужайки. Первая мысль была – где наши израильтяне, ведь их надо встречать в Борисполе! Но в окрестностях простирался лес, дальше – еще лес и еще дальше – опять бескрайний лес. Ни малейшего намека на международный аэропорт Борисполь…
- Да, сказал Хамасенок, - попали.… Но унывать не следует! Вспомните основы безопасности жизнедеятельности! Что надо делать, если потерялись на малоизвестной местности?! Отвечайте, вы зачет сдавали!
- Спросить у кого-нибудь, где мы находимся! – предложила Асет.
- У кого ты будешь спрашивать? Здесь на многие километры ни души! – возразила Сонечка.
- А прибор глобального позиционирования GPS брали на кой ляд? – завыл Выпь-Выпаевский.
- Точно! И показал этот прибор, что здесь совсем близко – Чернобыль…
Израильтяне нас удушат! Плакали наши двести евро! Конец! Больше не доверят экскурсии даже по СДВ! – поднялось такое стенание, что заглушило  даже пессимистическое уханье филина.
Пошли?!
Пошли! Куда глаза глядят – лишь бы выйти на нормальную дорогу. Позвонить не получалось – вышек нет.
Да какой «Киевстар» в эту зону сунется? Что, мутанты по сотовому болтают? Кому эта связь нужна?
- Смотрите! – вскрикнула Асет, - что за ёлка такая? – и показала на странное кривоствольное деревце. Это не ёлка, это хвойная лиственница, мутированная. Иголки у нее мягкие, но на зиму  не опадают.
А это – светящееся дерево. И днем, и ночью его голые узловатые ветки горят оранжевым пламенем. Отчего? Да все радиация – включились небось скрытые гены, отвечающие за свечение…
Надо же! Волшебные персики из скандинавского рая Асгарда! Интересно, а есть их можно?
- Попробуй, если жить поднадоело! – отвечает Хамасенок.
Соня откусывает кусочек персика – и ничего не происходит.
- Хочу заметить – встревает Выпь-Выпаевский, что знаменитые плоды с «эц даат тов вэра»   никакие не яблоки, скорее всего именно те самые персики.
- Выходит, я попробовала то же, что и Ева?
- Возможно!
- Только змия нигде не видно… - отшутился Коган
- Будет вам и змеище, только подождите! – обещает Хамасенок.
Внезапно раздался жуткий, нечеловеческий вопль. Это выли израильские туристы, укушенные мутированным мухомором. Сэндэр Витовит захотел сорвать понравившийся ему гриб, но  ему еще не рассказали, что в Зоне все понятия о растениях, животных, птицах, рептилиях, рыбах и т.п. – не более чем биологическая условность. Ёж здесь вполне может обратиться к вам на чистейшем русском языке, белая береза породить апельсины, а гусак начнет метать «икру черную, зернистую, 100 долларов за килограмм». Немудрено, что Сэндэра едва не хватила кондрашка, когда мухомор неожиданно заорал на него – не замай, жидовская морда!
- И откуда он про мою национальность знает?- подумал Сэндэр.
- Я про тебя, вредителя, все знаю – злобно проворчал потревоженный мухомор, -даже то, чего ты сам о себе не знаешь!
- Как?! – изумился турист, и про Яэль?
- И про Яэль твою, и про Машу из Реховота– все-все знаю!
- Шмуэль! Шмуэль! Бои ити, махэр!   Тут мухомор мне такое поведал!  - позвал он товарища. Но когда Шмуэль-Песах Дробичевский подбежал к Сэндэру, мухомор уже оказался обыкновенным безмолвным грибом, каких много на полянке.
- Ах ты, гад! Молчишь! У, гриб – притворяшка! – злился Сэндэр, но мухомор упорно молчал. - Тьфу! Чернобыльский уродец! Чтоб ты провалился! Гриб немедленно исчез под землею.
Здесь они и наткнулись на потерянных экскурсоводов. Знакомство было кратким – израильтяне тоже сели в очень чистую «Газель», опутанную белесым туманом – и оказались в Зоне.
- Ну, теперь вы нас должны вести по Чернобыльщине! – сказал Шмуэль-Песах. Покажите сад ужастей земных, рукотворные уродства и прочие кошмарчики, сделанные всего-то одним злосчастным четвертым реактором.
- Ага! Мы такие деньжищи за это заплатили, что теперь никого без долгой и подробной экскурсии не отпустим! – заявил Сэндэр.
И вдруг на его плечо спикировал маленький птенчик. По лысоватому оперению птенец этот смахивал на не доросшего орленка, но назвать его будущим орлом оказалось затруднительно. У бедняжки из тощей голой шеи, совсем не птичьей, торчали две лупастые и клювастые головы.
- Батюшки! – побледнела Асет. Герб Российской империи противно заклекотал и клюнул Хамасенка в затылок.
- Ой! – закричал Хамасенок, удирая от злого орла, искренне надеясь, что где-то невдалеке  не летают  его сердитые родители…
- Чего вы волнуетесь? Это наши орлы - раздался из-за спины чей-то тихий голос. - Я их выращиваю и продаю в российские учреждения – всем хочется, знаете ли, держать в кабинете символ государства – рассказывал незнакомец, и, забрав орленка, скрылся в толще деревьев.
Официально здесь жить нельзя, вот они и прячутся ото всех, если поймают – оштрафуют или даже посадят. А бизнес в Зоне и не такой делают, производят, например, это – Хамасенок вытащил из сумки белый мягкий шар.
- Что это? – спросил Коган.
- Это сальный апельсин или апельсиновое сало – сказал тот. Нет, не новейшее достижение генной инженерии, а самопроизвольная случайная мутация.
Коган вытащил дольку и сжевал.
- Со вкусом апельсина – пояснил он. Больше желающих попробовать экзотический фрукт не нашлось. Израильтяне поморщились.
- Коган, вы же еврей – укорил его Шмуэль-Песах, а едите черте что. Смотрите, еще отравитесь…
- Я не еврей – резко оборвал его Коган, я принадлежу к великой украинской нации…
- Которая простирается от Балтики до Гималайского хребта – продолжила за Когана Сонечка. Сэндэр прыснул.
Коган побелел от обиды, а Шмуэль-Песах сказал – все равно вы еврей, на самом деле украинской нации не существует.
Такого удара национальному самолюбию Коган не выдержал.
Он сорвал с сосны шишку и нацелился было запустить ее в Шмуэля –Песаха, но шишка вырвалась из рук и встав на тонкие ножки, убежала прочь. Аргументов у Когана не осталось, и он замолчал.
- И русской, кстати, тоже, вещал Дробичевский, как и всех других на Земле. Есть только евреи, поэтому давайте обойдемся без вашей петлюровщины.
Шмуэль-Песах не знал, что Коган успел достать всех своих однокурсников непомерным украинским национализмом. Происхождение обязывало его быть в триста раз более правоверным бандеровцем, чем остальным. В «Рухе» Когана никто явно не считал человеком второго сорта из-за казахско-еврейской крови. Но внутренний голос требовал от него беспрестанно доказывать, что Коган – такой же украинец, как все остальные. Бабочка притворяется листиком, козодой – засохшим сучком, положенная на шахматную доску камбала сама становится клетчатой, а среди людей встречается национальная мимикрия. Именно она заставляет Когана, который неплохо бы смотрелся на фоне восточного орнамента синагог, корчить из себя украинского патриота. Действительно, если камбала может перестать быть камбалой, то почему Когану нельзя не быть Коганом? Но вся беда в том, что камбала изображает 64 клеточки лишь в опасные моменты жизни, а Коган, которому ничего никогда не угрожало, и на минуту не позволял себе вернуться к естественному еврейскому состоянию.
- Сонька, ты не оскорбляй Когана! Он же нам стипендию выдает, ты что, жаждешь без денег сидеть? Ну, имидж у человека такой, ну бандеровец он, плевавший на кровь – хватит ехидствовать! – наставлял Выпь-Выпаевский.
- Так я и не издеваюсь – что делать, если Коган иногда смешон! Не молчать же!
- А ты молчи! Не накликай проблем! Мало нам того, что непонятно каким образом из Борисполя на Чернобыльщину улетели, не хватало только ссоры! Мы же вовек отсюда не выберемся! Не провоцируй!
Скандал замяли, но у Когана на душе все равно было неспокойно. Он загрустил и крайне безразлично внимал экзотической природе Зоны. Не восхищал Когана местный «бонсай» - березки размером с мелкую травинку.
- А кто здесь еще водится? – спросила Асет.
- Вас интересуют экзотические животные? – удивился Хамасенок, и это после всего того, что вы уже видели?! Есть цуцык.
- А кто это?
- Не щенок, как многие думают. Цуцык – противоестественная помесь суслика, сурка и выхухоли, иногда встречается в Зоне. Кому повезет узреть цуцыка на рассвете принимающим солнечно-пылевую ванну, тот обязательно будет счастлив весь год.
- Что-то есть хочется… - мечтательно затянула Сонечка Барсукова. - Да, мы жутко изголодались – сказал Выпь-Выпаеевский.
- Поесть бы не помешало хоть немножко – подтвердил Коган.
- В Париже в это время всегда обедают…. – говорит Асет, суп, жаркое, кофе с молоком…
- Спокойствие, тильки спокийствие – начал успокаивать всех Хамасенок, я проходил курс выживания в условиях дикой природы и знаю, что в лесу полным-полно всяких съедобных штучек. Жучочки, червячки, мышки, травинки, ягодки… Найдем что-нибудь, не переживайте!
На ветку спикировала стайка жовто-блакитных синичек. Коган посмотрел на них и призадумался.
-Синичка – вкусная, хоть и костлявая – говорил Хамасенок, проворачивая на другой бок синичьи тушки. Досталось всем по журенной, местами недожаренной, а местами зашкваренной птичке. Сэндэр и Шмуэль не ели – не кошер, вера не велит. Правда, у них с собой было припасено сухариков и минералки чуток, потому израильтяне не слишком отощали.
- О еде вы особо не задумывайтесь – начал объяснять Хамасенок, ведь мы все решили поехать в Зону для испытания собственной смелости и умения преодолевать опасности. Поэтому жратвы тут не должно быть много, так, в пределах биологической нормы, чтобы сохранить силы для дальних переходов. Тем более почти все из произраставшего вокруг Чернобыля кушать нежелательно – радиация. Особенно с черникой поосторожней – она вымахивает размером с хороший арбуз, но ее охраняют сдвоенные пятнистые зайцы.  Как-то я на таких зайчиков наткнулся и едва инфаркт не схватил с перепугу – это ж вылитые шакалы с голой розоватой кожей и пятнами кроличьей серо-бело-черно-рыжей шерсти, а клыки! Саблезубый тигрище не мог такими похвастаться! Но они не опасные – бедняги часто рождаются слепыми и сращенными как сиамские близнецы, в естественных условиях такие уродцы не выживают, в Зоне же все шиворот-навыворот. И вообще, хаверим, в мире задолго до радиационных катастроф такие странные вещи случались, что Чернобылю не снилось. Например, про бандеровца-барсука слышали историю? Нет?! Рассказываю…
 Весной 1954 года в лесочке под Смыгой прятался в шалашике хлопец, 22 летний Данилко Бразовский. Войну он начал мальчишкой и заигрался настолько, что не хотел ее заканчивать и после капитуляции Японии. Жил Данилко среди прекрасной природы, питался грибами, ягодами, дикорастущими яблоками и грушами, а если повезет – то и дичью.
- Кайф! – сказал эколог Выпь-Выпаевский.
- А где же он купался и куда, звиняйте, по нужде ходил? – спросила Сонечка.
- Не знаю, но вшами он не обзавелся и удодовой норе не уподобился. Как-то раз убил Данилко старого, необычайно жирного барсука, ростом, наверное, с матерого волка, шкуру на подстилку пустил, а мясо пропек хорошенько на угольях. Жир забрал другой бандеровец, тот туберкулезом болел, ему барсучье лекарство очень нужно было. А кости детишки подобрали. Вкусный был барсук, что ни говори, не жесткий. Только потом стал Данилко замечать, что глазик у него изменился. Был серый, человеческий, а тут вдруг левый в карий превратился, с другой оболочкой. Затем ухо расти начало, тоже левое, треугольное, с длинными черными ворсинками по краешкам. На теле шерстка новая появлялась, грубоватая, низ каждой шерстинки белый, а верх потемнее. Ногти удлинились, превратившись в звериные когтищи, так что Данилко не мог себя почесать – сразу расцарапывал до крови. Аппетит пропал, а после внезапно лягушек захотелось съесть, сырых, со шкурками и внутренностями. Барсук тот убиенный снился: приходил и нехорошо смотрит на Данилко, вроде б укоряет – за что ты меня сожрал? Во рту клыки вырастали, мощные и острые. Шерсти барсучьей все больше становилось, человечьи повадки исчезали постепенно, сопел и фыркал Данилко, утыкаясь черненьким носиком в прошлогоднюю листву…
А тут – облава, выкуривают последних бойцов за незалежность, с собаками, вооружены здорово – что их трофейные винтовки и старые гранаты.… Напали и на Данилко. Устроили засаду, смотрят – а это не человек уже, оборотень барсучий перед ними. Впился когтищами в пень и выедает оттуда муравьев, довольный, на пушистом теле  гимнастерка истлевшая болтается, а голову фуражка с двухцветном кантом, небось еще из петлюровских запасов, украшает. Вызвали ветеринарную бригаду, те барсука-бандеровца изловили, вкололи обездвиживающее, посадили в клетку –   пополнили ассортимент Львовского зоосада…
Вскоре прибыла в Союз японская делегация, и говорит – у вас, мол, есть наш священный барсук – анагума, которому синтоисты храм построили. Но старый анагума умер, нового с точно такой бежевой отметиной не нашли. Один японец медитировал и домедитировался до того, что было ему виденье – в карпатских лесах живет воплощение того анагумы. Отдали с почестями бывшего Данилко Бразовского, и вплоть до 70 годов был он храмовым барсуком, которому поклонялись, жгли благовония, украшали ветками сакуры… 
Японцы, конечно, не ведали, что он против Гитлера сражался, а то б выгнали с позором. Вот такие барсуки бывают….
- Не верю – сказал Шмуэль-Песах Дробичевский.
- И я тоже не верю в ваши байки – подтвердил Сэндэр Витовит.
- Но у вас же тоже сказочки с быличками имеются – возразила Асет.
- Так рассказывайте скорее! Я страсть как тащусь от фольклора – потребовал Хамасенок.
Темнело, дороги было уже не видно. Сэндэр сел в центре потухающего костра и спросил: вам про кого? У нас есть все – и фэнтазюшки мифические, и триллера, и мистика с эзотерикой.
- Давайте мистику! – попросил Выпь-Выпаевский.
- Правда, мне интересно – когда же Машиах придет, а то вы его все ждете, ждете… - неожиданно сказала Сонечка Барсукова. Все замолчали – никто не ожидал от глупой финтифлюшки таких философских вопросов.
- Машиах придет – с уверенностью в голосе произнес Шмуэль-Песах, обязательно придет, причем ко всем. Абсолютно без исключения. Даже к Когану.
Коган поморщился, но промолчал.
- Итак, господа! Представляю первую историю, слухайте!
В лето 1941 года на провинциальной станции где-то неподалеку от этого леса столпились многочисленные  жители окрестных городков и деревень. Все они хотели немедленно уехать подальше от западной границы. Но их не пускали – потому что советские чиновники стремились во что бы то ни стало не допустить паники. Вывесили указ – все уезжавшие подлежат аресту как вредители-паникеры. Мол, города не сдадим врагу, нечего бежать…
Но люди-то знали, что молниеносно захвачены уже многие районы, и немцы продвигаются стремительно. Времени нет. Ехать надо. Поэтому ночью, тайно, захватив маленькие узелки, с сонными детишками, они покидали дома и оказывались на железнодорожной станции. Но билетов им не продавали,  отчаявшиеся беженцы несколько дней жили на вокзале, ночевали на жестких деревянных скамейках в зале ожидания. Стоял крик, гвалт и суматоха.
Рыжий начальник станции выходил к ним и заявлял – билетов не дам, вы самовольно уезжаете, если будет организованная эвакуация по решению местных властей – тогда пожалуйста. Ему кричали – да начальство давно уже умчалось, предварительно спалив архивы, и некому позволять нам эвакуацию, некому! А рыжий опять свое говорит, как попка повторяет одно и тоже: не положено!  Особенно страшно было евреям – не успеют они уехать до немцев, и тогда все.
Была там одна молодая учительница, Катя Овсиенко, распределенная год назад из Житомирского педучилища в деревенскую школу. Ей очень не хотелось ехать в деревню, так как Катя жила в Житомире с родителями в хорошем доме, а тут – глушь, нищета, дети учиться не хотят, женихов днем с огнем не сыщешь – кто умер от голода, кого в армию увезли. Скучала Катя там безмерно, плакала, проклинала насильственное распределение: за флигель у частника ползарплаты отдай, за мануфактурой в город езди, с продуктами туго, кинопередвижка на первое мая приезжает. Житья нет никакого…
Когда началась война, малышей уже распустили на каникулы, и Катя решила воспользоваться суматохой, вернуться незаметно в Житомир. Но сесть на поезд ей долго не удавалось, как ни плакала Катя, объясняя, что она не паникерша, никуда не убегает, просто едет домой. Расстроенная, Катя уснула на вокзальной лавке.
Она спала, усталая, и снился ей родительский домик, три абрикосовых деревца в саду, мамин борщ, старый велосипед… И не знала, что в это время залезла в ее сумочку чья-то рука, вытащила Катькины документы – паспорт, профсоюзный и комсомольский билет, и вложила точно такие же свои. Но фамилия в них была уже другая – Шрайберг, и имя тоже – Ривка, и отчество – Нохумовна…
Понимаете, что это значило в 1941 году? Ни о чем не ведала бедная Катя, спала себе мирно, а когда проснулась, то немцы уже прорвались вглубь, и то, что она смогла купить билет на житомирский поезд, никакого  спасения не обещало. В Житомире были  немцы, и хотя ее родные остались живы (благодаря брату, служившему у них какой-то мелкой сошкой), Катю, не успевшую посмотреть на подложенные документы, отправили в гетто. Что она пыталась доказать, как над ней все смеялись и не верили, я думаю, рассказывать излишне. Но в последний момент, когда Катю Овсиенко вместе с евреями вели к оврагу на расстрел, ее узнала женщина - соседка из  своих полицаев, возмутилась,  вытащила из толпы. Кое-как документы восстановили, и стала Катя секретаршей при немцах, печатала всякие распоряжения на украинском языке, паек получала, оклад в марках, на который в специальном магазине было можно купить все, домик сохранили от конфискаций и подселения. Вот видите, мир не без доброй души оказался – увидела тетя Варя знакомую девушку, нашла в себе смелость подтвердить подставу, засвидетельствовала при всех – она это, Катя, а не Ривка Шрайбер, даже измерения провести потребовала. Дрожала Катя, когда ей железными обручами голову мерили, будто шапку шить собираются, но вышло все отлично – арийский череп!
Стоя в полушаге от смерти и нежданно вырвавшись, попав из «унтерменшей» в привилегированную категорию, Катя начала искать ту неведомую силу, которая ниспослала ей жизнь. Она, конечно, комсомолка, атеистка и материалистка, но чем объяснить такой поворот событий? Случаем? Это тоже противоречит диалектике. Совпасть должно очень многое…
И вот в один зимний денек, когда немцы ставили в управе елку, с черного хода постучался к Кате старичок. Обычный такой, без примет, без национальности – сунул ей засургученный сверток и ушел. Кто он был – неизвестно, одни говорят – Элиягу-ха-Нави, другие – Сэнт-Никола, третьи наверняка знают, что ангел приходил… Ну неважно это… Развернула Катя сверток – а оттуда кипы немецких удостоверений личности выпали, на немецкие фамилии, со всеми арийскими параметрами. С печатями, подписями – настоящие! Все это Катя выдала прятавшимся евреям, которые смогли теперь жить легально. И ничего за бумажки не попросила, хотя проскакивала мыслишка – взять золотца, отрез, меху на пальто, но люди эти все беглые, разоренные, дать ничего не могут. Да и подозрение можно навлечь…
- А что стало с Катей потом? – спросила Асет.
- Праведницей, в честь которой дерево в Израиле высаживают, ее не назвали – только фашистской подстилкой и гитлеровской шлюхой, за спасение евреев Катю отблагодарили мило – в Сибирь, в концлагерь отправили. Там и умерла она – крови много потеряла, когда делала сама себе подпольный аборт. Никто за нее не заступился, да и кто такая эта Катя Овсиенко, кому нужно ее выручать?
- Жестоко! – сказала Соня Барсукова.
- Даже очень! Но где написано, что всякая история должна быть с хорошим концом? Только в сказках за проявленное добродушие следует вознаграждение, а в жизни… в жизни, увы,  такого не бывает. Но ведь одно маленькое чудо здесь произошло? Произошло. Не плачьте! – сказал Сэндэр. Ведь я родился благодаря Кате – мою бабушку она снабдила нужными бумагами, та пережила оккупацию, вышла замуж, смогла потом улететь в Израиль, где и появился отец. А потом и я. Все мы должны были погибнуть…
- А вы в какой ешиве учитесь? – спросил Сэндэра и Шмуэля-Песаха Выпь-Выпаевский.
- В Реховотской – ответили израэлиты.
- И чем вас там нагружают? – поинтересовалась Асет.
- Талмудом.
- А Каббала?
- Это нам еще рано знать. Маленькие мы.
- Почему?
- Потому что если не подготовленный человек вдруг получит уникальные знания, то он не сможет ими достойно воспользоваться. Простите за некорректное сравнение, это похоже на атомные технологии: человечество открыло их слишком рано и применило себе во зло даже так называемый «мирный атом». Видите, какой он «мирный»? – сказал Сэндэр.
- Видим. Но мы лично в этом не виноваты – возразил Коган.
- А кто вообще виноват в Чернобыле?- спросила Сонечка.
- Русские – мрачно произнес Коган.
- Не совсем. Коллектив, проектирующий и строивший станцию, был советский, интернациональный. Решение принимали в Москве, несмотря на проклятье Чернобыльских цадиков.
- Какое проклятье? Я впервые об этом слышу! – изумился Хамасенок.
- И я, и я ничегошеньки не знала! – закричала Асет.
- Неужели все было предсказано? – поразился Выпь-Выпаевский.
- Сэндэр призадумался и стал объяснять:
- История эта давняя, запутанная, я ее плохо помню. Слышал в ешиве, что когда-то в Чернобыле существовала, как сейчас бы сказали, целая философская школа. Династия праведников, изучавших Тору и Талмуд, докопавшаяся до самых-самых тонкостей. Если по-современному, занимались они герменевтикой, углубленным метафизическим толкованием сакральных текстов. Внезапно все они, вместе с учениками и семьями, ни с того ни с сего - покинули Чернобыль.  Странным это показалось многим: вроде б власти их не трогали, неприятностей с местным населением нажить не успели, бежать было незачем, да еще так поспешно. Позже просочились по еврейским местечкам слухи, что, мол, дано этим мудрецам некое откровение свыше, голос приказал немедленно уходить и предупредить всех – селиться в Чернобыле никому нельзя. Проклято это место, ждет всех большая беда: опадут только что распустившиеся листья с деревьев, отравится воздух, вода и земля, родит она только больных, даже пчелы побоятся вылететь из дупла, и умрут оттого, что невозможно увидеть человеческим глазом, услышать человеческим ухом и почуять человеческим носом. Прошли века, история эта как-то позабылась, да и не гоже стало верить во всякую мистическую дребедень, так, остались смутные предчувствия чего-то нехорошего.  Жители передавали из поколения в поколение, что жил на этих болотах некий колдун, чем-то его обидели, изгнали, а он проклял родные места, запретив там строить что-либо. Пообещал, если вздумают хоть что-то копать, будет мстить, не допустит, чтобы долго стояло…
Когда начали возводить здесь атомную станцию, приходили старики, говорили – нельзя, большая беда может произойти, неспроста все эти байки рассказывают. Вдруг есть под этим научная подоплека – почва, например, подвижная, риск землетрясений, подземные воды, карстовые пустоты и т.п. Атомщики послали стариков ко всем чертям с матерями – чушь прете в эпоху научно-технического прогресса, подрываете социалистическое хозяйство, в КГБ сообщим… Народ как обычно промолчал, но когда станцию запустили – поголовно уехал куда подальше. Бросили хорошие дома, сады, огороды, потом власти все это снесли, построили утлые панельки. Их тоже пришлось покинуть. Вот так.… А им никто не поверил.
Костер потух. Туристы завернулись в стеганые мешки и легли спать на радиоактивную траву, постелив на нее пластиковые пакеты. В темноте Шмуэль-Песах и Сэндэр читали вечернюю молитву, которая так и называется – «Маарив».
Когану это страшно не нравилось, но мысль о двухстах евро согревала и его. Всем было страшновато спать в заколдованном царстве, но они устали, находились и натерпелись за день.
Сны снились плохие. Асет видела свой грозненский двор, публичные казни на площади и центр социальной адаптации в Клиши, в который попала она десятилетней с прочими чеченскими беженцами, вырвавшими всеми правдами и неправдами французскую визу. Асет бормотала что-то на родном языке, забыв, что она давно француженка, а на месте того самого двора по сей день зияет дыра.
Выпь-Выпаевскому снились тюлени, которых он спасал от российской нефти в компании с Бриджит Бардо и Полом Маккартни. Сэр утверждал, что на бывшем советском пространстве крайне плохо занимаются экологическими проблемами. Потом вспоминал, как едва не пополнил ряды филологов-русистов и даже собирался переводить Евтушенко. Бриджит была старая и некрасивая бабушка, ворчащая на головотяпство «Сибнефти». Выпь-Выпаевский начал было расспрашивать сэра Пола, почему он переживает за тюленей, и тотчас же проснулся. На него уставились два красных огонька, напоминавшие фотовспышку. Это были глаза дикого вепря, но Выпь-Выпаевский спросонья не понял и снова заснул. Вепрь равнодушно понюхал макушку эколога и пустился прочь.
Когану снился голый Мазепа, которому в бане он тер спинку. Мазепа все время привередничал, требовал тереть то пониже, то повыше, то между лопатками, на что Коган вспылил, запустил в него мочалку и сказал – пусть вам Петро Перший или Карло Двенадцатый трет, на таких капризуль не угодишь!
Хамасенку не снилось ничего. Он и не обижался на этот счет, спал себе и спал.
Сэндэру по ошибке попал сон, предназначенный другому – заседание фракции партии «Родина», где смугленький мужчина еврейско-средиземноморской внешности, упитанный и щекастый как херувимчик на рождественской витрине, мрачно выражался: понаехали тут всякие…нерусские…с арбузами еще…
А Шмуэлю-Песаху приснилось, что он – сандак, держит на коленях обрезываемого младенца, а младенец этот вдруг оказывается медвежонком, поцарапал его и убежал.
Что же видела едва не забытая нами Сонечка Барсукова, разглашать не будем.  А то привлекут по статье. Спи, Соня, не скажем ни за что!
- Нет, надо найти на следующий вечер нормальный ночлег – заявила утром Сонечка, самая избалованная и невоздержанная из всей компании.
- Мыши спать не давали?! – насмешливо спросил ее Выпь-Выпаевский.
- Жестко очень и холодно.
А вы не переживайте – у нас по программе как раз значится на второй день посещение домов незаконных поселенцев Зоны. Там и отоспимся в цивильных кроватках – сказал Хамасенок.
- Если пустят – заметил Коган.
- Пустят, иначе мы про них напишем, официально здесь жить запрещено – произнесла Асет. А кстати, кто на Зоне живет?
- Всякие разные, радиоактивно- заразные. Бывают беглые зэки, да и просто выбитая из седла публика, оставшаяся без крыши над головой. Или с крышей, но едущей на приличной скорости – объяснял Хамасенок.
- Пойдем дальше? В прошлом году где-то неподалеку избушечка была заброшенная, запертая, может, посмотрим? – предложил он.
- Ну ладно, пошли искать эту избушку – согласился Коган.
И несколько часов спустя перед путешественниками открылась прелестная картинка: посреди заросшей криволапыми елями поляны стояла маленькая, почти сказочная, декоративная избушка. Курьи ножки фундамента были кем-то рьяно обгрызены, шифер прогнил, бревна покрывала серо-зеленая пакля лишайника. Высоченный ядовитый болиголов подступался своими морковными листьями к самым ее окнам. Резные наличники поблекли и осыпали шелудивые ошметки голубоватого цвета. Каменный порожек покрылся гусиной травой, а резьба на двери тускло проявляла деревянные ромбики и кружочки. Коган толкнул ее ногой, но дверь не поддалась. Уезжали ведь во временную эвакуацию, ненадолго, и закрыли покрепче от грабителей – но вернуться не разрешили – сказал он и вышиб дверь. Тотчас же на Когана обрушился пылевой фонтан и он несмело шагнул на половик дома, где ровно 20 лет не ступала нога человека. Это оказалась простая деревенская изба, обжитая и обустроенная старомодными хозяевами.
Большая печка, добытая по случаю городская мебель, черно-белый телевизор, красный электрочайник на клеенчатом столе.… Над ним возвышались какие-то картины, покрытые толстым серо-песочным налетом. Коган достал тряпочку и стер налет. Это икона! – воскликнул он, смотрите, старинная, с серебреным окладом!
На Когана взглянула черными лукавыми глазами чернобыльская Мадонна. Он галантно поцеловал ее.
- Что, узнал? – ехидно спросил Шмуэль-Песах.
- Я ее заберу – в Зоне ей не место кюри собирать – ответил Коган. Не возражаете?
- Конечно, иконам нельзя оставаться в запустении – сказал Хамасенок. Пусть она будет нашей покровительницей в нелегком пути.
- Это язычество – заявил Сэндэр, и я протестую! Нечего переть идолопоклоннические изображения, здесь вам не Вавилон! Еще б не хватало праздника Бааль-Пеора!
- А кто это за Бааль-Пеор?!, позвольте полюбопытствовать – спросила Асет.
- Бааль-Пеор – древнее ближневосточное существо из мифа, в жертву которому приносили собственные испражнения – растолковал Сэндэр.
- Их поедали?
- Не знаю, наверное, кучки накладывали вокруг статуи…
- Вкуснота! Ну и нравы у ваших родственников! Но скажите, какая связь между этим Бааль-Пеором и …?
- Да в общем  никакой – стушевался Сэндэр, просто мне неприятно. Религия не дозволяет участвовать в языческих церемониалах.
- А тебя никто не заставляет икону носить и уж тем более целовать. Я же ничего не имею против твоих ремешков - сказал Коган.
- Это не ремешки, а тфилин.
- Какая разница…
- Для меня – большая. А целоваться гораздо приятнее с живой израильтянкой, а не с нарисованной – язвил Сэндэр.
- Тоже мне, советуешь, а сам с израильтянками не целовался? – поддел Коган.
- Целовался – взвыл Сэндэр.
- А с украинками? – спросил Коган.
- Да я лучше взвод суринамских жаб перецелую! – заорал Сэндэр. - Отстань от меня, бандеровец недобитый! Извращенец с национальным уклоном! Маньяк! Перекрещенец!
- Ну и люби своих жаб ! – обиделся Коган.
- Жалко дом, правда? – сказала Асет.
- Очень – произнес Выпь-Выпаевский, я б в нем жил, газ провел бы, воду…
- У меня младшая сестренка Илана Илиеску из-за этого едва не погибла – мрачно заметила Сонечка Барсукова.
- Из-за чего? – удивился Выпь-Выпаевский.
- Потому что дома у нее не было. И  Илана лежала в психиатрической…
Вообще - то Илана Илиеску не сумасшедшая и никогда ею не была. Просто так на Руси повелось издревле, что умалишенными считают самых нормальных и порядочных людей, вспомните хотя бы Чаадаева. Попала Илана в это заведение, если можно так выразиться, по неосторожности, слишком открыто высыпав горстку мышьяку в бабушкин кофе. И перед ней открылись две дороги - исправительная колония или психиатрическая больница. Илана выбрала больницу, потому что главврачом там был ее родной дядя. Думаю, она в этом не прогадала и не сожалела. Во-первых, в психушке оказалось немало интересных больных среди врачей, а во-вторых, и  некоторые пациенты тоже были не совсем здравомыслящими.
Лежал рядом с Иланой один явно ненормальный тип, который сообщал всем, что он – Мессия, пришел на Землю, но никто его не понимает. Действительно, разве способны поверить в это глупые грешные современные люди? Разве кто-то может понять бывшего сантехника, посланного свыше для спасения человечества? Илане, разумеется, было любопытно узнать побольше из его бреда и она охотно сдружилась с рехнувшимся. Кивала, соглашалась, когда он рассказывал о своем всемогуществе, поддерживала, хотя выдержать такое общение сложновато. Вскоре Илана догадалась, что больной был не прав насчет того, будто наше нездоровое общество не готово и не может принять его бредовое откровение. Наоборот, оно с радостью кинется за новоявленным «Мессией», начнет лобызать его ноги и отдавать последние деньги ради спасения души. Ведь он обещал отменить смерть, прекратить войны, покончить с несправедливым распределением материальных благ и усовершенствовать плохо управляемую демократию. Кроме того, псих клялся немедленно приступить к восстановлению иерусалимского Храма, что, как мы знаем, при нынешнем развитии строительных технологий – раз плюнуть. У многих говоривших с ним складывалось впечатление, что возможно, его идеи возникли не на пустом месте, вероятно, он на самом деле посланник, уж больно хотелось в это верить.…
Одна Илана чувствовала, что ее «коллега» лжепророк и невольный обманщик, он болен и его болезнью могут с легкостью воспользоваться какие-нибудь сомнительные организации. Даже у люцифериан он вполне мог сойти за Антихриста, и хотя известно, что такового не существует в природе, но кто даст гарантии, что они его не возьмут в оборот?! Илана, естественно, перепугалась и начала упрашивать дядю не выпускать «Мессию» из больницы, хорошенько его лечить, предупреждала об опасности. Доктора тоже остерегались пациентов с подобными заболеваниями и крепко сторожили его.
Но во все это вмешался злой рок. Илана встретила в больнице молодого художника, прячущегося от армии, и не могла в него не влюбиться. Потом судебное расследование по смерти ее бабушки завершилось: судьи не нашли четких доказательств, что старушка скончалась от отравления. Подозрения с Иланы сняли, разрешили вернуться домой, что она с радостью и сделала. Тем временем освободился и ее художник, они поженились и стали жить обычной богемной жизнью, бедной, но обещавшей в дальнейшем известность и достаток.  Илана почти забыла о том странном психе, но однажды утром включила телевизор - и увидела своего знакомого выступающим в модном ток-шоу. Он плел что-то невообразимое о воскрешении мертвых, причем это дело было уже поставлено на коммерческий лад, приносило прибыль. Илана испугалась, по ее мнению, человек этот грозил всему миру, но как его обуздать? Сказать о пребывании в психбольнице? Но там теоретически мог оказаться каждый по навету врагов, а диагноз врачи придумать сумеют. Разоблачить его махинации? Но все давно куплено и перекуплено. Тогда Илана решила самой влезть в это сумасшедшее приключение. Псих этот относился к ней хорошо, Илана смогла убедить его сделать ее компаньонкой, тем более - мало кто хотел обнародования подробностей принудительного лечения «второго воплощения Б-жественной благодати». И вот теперь она везет его в Зону…
Все побледнели.
- Как везет? Зачем он нам нужен? – закричал Хамасенок.
- Не хватало только этого чокнутого пророка! Я не желаю с ним возиться! – запричитал Коган.
-Но было уже поздно. Раздвинув деревья, в лесу появился симпатичный мужчина в приличном костюме.
- Добрый день! Я Мессия – произнес он.
Все молчали.
Шмуэль-Песах подошел к нему и сказал:
- Не верю, вас зовут Иван Петрович Ворожейко.
- Я – Мессия – упрямо повторил пришелец.
- Вам надо лечиться – терпеливо объяснил Хамасенок.
- Не надо. Я знаю, вы считаете меня шутом и обманщиком, но нравится вам это или нет – но я взаправду Мессия…
- Чем вы это подтвердите? – заорал Сэндэр.
Иван Петрович устроил одно скромненькое чудо: он попросил стакан воды и тот час же превратил ее в вино.
- Слабо. Органическая химия за десятый класс, второе полугодие – огрызнулся Выпь-Выпаевский.
«Мессия» обиделся и потребовал отвести его на ровное пустое пространство, чтобы продемонстрировать левитацию. Летал он низко и как-то натянуто.
- Глупо, это умеет любой йог – вынес приговор Коган.
Разозлившись, Иван Петрович сказал – ну и дураки же вы, смотрите, потом пожалеете.
- Вы шарлатан, и не более того. Смотрите, я умею гораздо лучше – гордо заявил Шмуэль-Песах. Он внезапно исчез и сколько его не искали, нашелся только через сорок минут на том же месте. Затем израильтянин сотворил два белых хлеба и дал попробовать девушкам. Соня сжевала полбуханки, дала Асет, потом его ел Коган, Хамасенок, Выпь-Выпаевский, Сэндэр, но хлеб не кончался. Они уже объелись и не хотели еще, но буханка как  будто ни разу не откусанная лежала на пне.
- Этому нас учили в ешиве – сказал Шмуэль-Песах, причем на первой ступени.
- Ребят, не слушайте этого идиота! – сказала Сонечка Барсукова,  - он вас нарочно морочит. Оставьте его в покое и пойдем дальше. Нечего со всякими психопатами связываться.
- И правильно – поддержала ее Асет, я устала от паранормальных явлений.
Коган вытащил из дорожной сумки спрятанную икону и схватив ее, побежал на Ивана Петровича Ворожейко, бывшего некогда сантехником в ЖЭУ №7 Краснознаменского района, с чтением незыблемой «Да воскреснет Б-г…». «Мессия» не выдержал натиска и упал. Хамасенок приготовил толстые веревки для скалолазанья, связал ими руки и ноги «Мессии» и понес его как поросенка…
- Куда вы меня тащите? – заплакал Ворожейко.
 - На заклание – сказал Хамасенок, - ведь согласно множеству древних сакральных учений, спустившегося с небес посланника Б-га надо обязательно убить каким-нибудь особо садистским образом. Если вы настоящий Мессия, как утверждаете, то нисколечко не умрете, воскреснете и улетите домой. Надо же это подтвердить, иначе нельзя…
- Но может, мы без этого обойдемся? – упрашивал Иван Петрович, - умоляю, не надо!
- Нетушки! Назвался груздем – полезай в кузов! Хватит уж!
- Неужели вы убьете меня? – с надеждой в голосе вопрошал «Мессия», - зачем вам мараться моей кровью?!
- Но поймите, так принято – оправдывался Хамасенок и приготовил охотничий нож.
- Девочки, заткните ему рот чем-нибудь! – попросил тот. Соня Барсукова подошла поближе к связанному лже-спасителю и засунула ему в разинутую пасть свой шейный платочек.
Иван Петрович заметался, он извивался как толстый удав, пытаясь выплюнуть кляп и укусить Хамасенка. Но все было бесполезно. Никто не сомневался, что происходящее – не более чем шутка, постмодернистская инсталляция, что «Мессия» из ЖЭУ №7 ни капельки не пострадает. Зато Хамасенок играл восхитительно, он пародийно молился, воздевая руки к небу, бил себя кулаком по груди туда, где по его неточным анатомическим предположениям должно находиться сердце и точил ножик. Перепуганный Ворожейко переживал жуткий предсмертный стресс, который мог вернуть ему изначальное, незамутненное сознание здорового человека. Именно этого и добивался вредный Хамасенок.
Но его планы нарушились. Неожиданно, как бы материализовавшись из воздуха, в лесу появилась рыжая девушка в синих джинсах и футболке с надписью «Trajsku Romania mare». Это была та самая Илана Илиеску. Увидев связанного самозванного «Мессию», она обрадовалась. Но помешанный явно не желал вновь сталкиваться с Иланой, поэтому закатил глаза и театрально упал в обморок.
- Ну, резать будем? – спросил Коган у Хамасенка.
- Еще спрашиваешь, неси-ка вон тот ножик – ответил он.
Лицо Ивана Петровича Ворожейко покрылось испариной.
- Начали, отойдите, девочки, потому что забрызгаетесь! – сказал Хамасенок и приставил нож прямо к горлу.
- Не трогайте, он больной, не убивайте его! – вдруг закричала Илана, подумав, что они сейчас в действительности зарежут лже –Мессию. Его лечить надо, но не так! Умоляю, остановитесь! Не делайте этого!
Хамасенок выронил ножик – он терпеть не мог женского визгу и сказал – да волоска с него не снимем, успокойся! Мы лечим его так, с помощью сильнейших эмоций.
И правда, бедняга начал осознавать, что с ним происходит что-то жуткое: какой-то темный, запущенный лес, странные люди, да и вел он себя не так. Бредовые мысли сошли с Ивана Петровича как сходит с змеи старая вытертая кожа, и он ужаснулся всему тому, что говорил и делал раньше. Страх окутал сантехника Ворожейко с ног до головы, он дрожал, смутно осознавая, что все эти люди не причинят ему зла… Придя в себя, «Мессия» заплакал. Илана обняла его и поблагодарив Хамасенка, повела в обратную сторону от Чернобыльского шляха, назад, из Зоны…
- Хорошо, что мы его не убили – сказал Коган, сентиментально наблюдая, как двое удалялись от них, уходя за горизонт, - а то б опять было – евреи виноваты, кровь его на детях ваших и тому подобное…
- Значит, вы все-таки считаете себя евреем? – спросил его Шмуэль-Песах.
- Нет, но меня же все равно принимают за еврея по фамилии – объяснил Коган, но сам я себя, как уже говорил, таковым не считаю.
- Ладно, пробурчал Шмуэль-Песах, я так надеялся, что эта история вас хоть чему-то научит, просветлит…
- Впереди у нас еще много интересных мест – сказал Хамасенок, и моя задача – чтобы вы все прошли их мирно, без споров и с пользой для себя. Хватит идеологических прений! Пошли дальше, на самую верхушку самой макушки! Видите холмик? Нам туда!
Но холмик упорно не желал приближаться. Точно заколдованный, он незаметно удалялся, не давая ступить на свою вершину. Что за черт, разъярился Хамасенок, ни к чему не подойдешь. Лучше повернем и обогнем его – подумала Асет, вспомнив старую пословицу. Коган начал обходить холм и пропал. За ним ушла Соня, которой тоже как-то вдруг не стало видно.  Израильтяне куда-то подевались.
- Идиотизм – пробурчал Выпь-Выпаевский, - я туда ни шагу. Не хочу исчезать. И пошел иным, кружным путем. Но пришел опять в то же место у холма. Он подождал немного и отправился назад.
Там его нагнали потерянные товарищи. Посовещавшись, они решили пройти как можно дальше в глубь леса и выйти оттуда на заброшенную грунтовую дорогу, связывающую не существующие ныне совхозы «Першотравневое» и «Имени Кагановича». Там, по крайней мере, этого треклятого холма не будет, доберемся спокойно – пояснил Хамасенок. Я же за всех вас в ответе. И карта у меня новейшая, там указано, что грунтовка эта сохранилась, не заросла. Делать крюк по труднопроходимым лесам мало кому хотелось, но соревноваться с холмом было бы еще глупее. Асет боялась чернобыльских гадюк, и поэтому шла с высочайшей осторожностью, заправив длинные спортивные штаны в языки кроссовок. Чтобы ее отвлечь, Сэндэр вернулся к вчерашнему разговору о Кате Овсиенко и подменных документах. Он рассказал, что полвека спустя положение кардинально изменилось и если б кому-нибудь году так в 1991 подбросили паспорт с еврейской фамилией, то это было бы счастье! Вот, например, когда я был в «милуим» - резервистах ЦАХАЛа в Хевроне, то повстречал в своей военной части много «фальшивого» народу. Нет, люди, конечно, настоящие были – туловище, голова, две руки, две ноги, но приехали они по чужим бумагам. Покупали еврейские паспорта, свидетельства о рождении, справки из архивов  - и бегом в Израильщину… Реально они в основном украинцы. И вот работала у нас в столовой повариха Хася, из недавних репатриантов. Толстая, добрая, готовила хорошо. Знаете, как ее на самом деле звали? Хывря!
- А что потом с ней стало? Может, ее разоблачили и выгнали? – спросила Асет.
- Да, подкопались и депортировали обратно. Теперь все в Фастове знают «Хыврю из Хыврона», как она себя называла.
- Но это единичный случай. Поймали одну и выслали для видимости порядка. А так там полным-полно левой публики. Парадокс истории! Сначала еврейство гарантировало смерть, а потом стало ключом к благополучию – удивлялся Сэндэр.
- Ведь все может возвратиться на круги своя – сказал Коган, и снова если ты еврей, то можешь умереть просто так. Рожа твоя кому-то не понравилась.
- Оттого ты и говоришь всем «я украинец», чтобы если что, остаться в живых… - заметила Асет.
- Нет. Это неправда. Мы идем сейчас по земле, которую специально отравили, чтобы погубить всех живущих здесь. И быть украинцем не менее страшно, чем евреем. Их ведь тоже убивали во имя какой-то «высочайшей» цели, просто это официально не геноцид. ООН не признал. А умерло не меньше. Хотя и тех, и тех не считали. Лес рубят – щепки летят. Сегодня же стоят одни пни – и тишина. Я ничуть не прячусь.  Я все равно боюсь – произнес Коган.
- Не бойся. Они тебя больше никогда не тронут – сказал Сэндэр.
- Не верю.
- Они сами скоро умрут – вмешался Выпь-Выпаевский, и  это вполне заслужили. Совсем скоро не останется ни одного из них.
Почему мы все время начинаем говорить на такие жуткие темы? Холокост, геноцид обычный, геноцид экологический?
Ребята, опомнитесь, все прошло, мы живы!
- Неужто Чернобыль навевает страх за себя и заставляет думать о смерти? – возмутилась Асет.
- Возможно. Когда пытались убить тебя, невольно начинаешь перебирать в памяти все случаи с подобными кошмарными вещами. Забывать о таком не получается, и кстати, экологический геноцид – тема нашего общего научного исследования. Мы не только проводники и экскурсанты, у нас практика такая – сказала Сонечка.
И Сэндэра со Шмуэлем-Песахом нам специально дали, потому что с кем как не с евреями, обсуждать эти вопросы? А так же – она засмущалась, так как речь пошла об очень интимном – мы хотим узнать, если ли Б-г. Я понимаю, это очень по-идиотски звучит, но нас всех это волнует.
- В том числе есть ли Б-г после Чернобыля? – спросил Шмуэль-Песах.
- Нет. Не до, не после, а вообще.
- Если вы думаете, что скорее да, чем нет, и после встречи с этим лже-Мессией, то вам незачем думать еще раз. Все сомнения пройдены. А если еще нет, то я даже не знаю, как отвечать. Я учусь в ешиве не для того.
- А для чего вообще вам это надо – корпеть над древними свитками с утра до вечера, зачитываться ночью каким-нибудь «Зогаром»? Что это дает? Знания? Силу? Власть над миром? – спросила Асет.
- Не знаю. Но если мы это изучаем, значит, нам нравится.
- Понятненько. И вы утверждаете, что разбирая какие-то крючочки, являетесь избранными среди избранного народа, принадлежите к элите? – задал вопрос Коган.
- Да – сказал Шмуэль-Песах, но мы этого еще не говорили. Мы скромные. Но то, что делаем, действительно влияет на мир. Просто вам этого никогда не понять.
- Да, мы ж не избранные – так, сами по себе болтаемся – обиделся Коган, и история у нас коротенькая, всего лишь с Аркаима начинается, а у вас – аж с сотворения мира.
- Я не то имел в виду! – хотел оправдаться Шмуэль-Пеасх.
- То, то, мы тут одни крутые, а вы все – гои! – продолжал Коган.
- Зато теперь вы чувствуете, насколько неприятно выслушивать националистические бредни, которые ты не разделяешь – парировал Сэндэр.
- Это точно! – подтвердила Сонечка, - обрыдло каждую минуту слушать коганскую петлюровщину. Пусть он насладится израильским национализмом в полной мере!
- Опять зашли не в ту степь – произнес Выпь-Выпаевский, - а я все не могу отделаться от мысли – как вообще можно это обсуждать, когда были люди вроде той же Николаенко?
- А кто такая эта Николаенко? Я не знаю, объясните! – попросил Сэндэр.
- Представьте себе: тридцатые годы, харьковский бульвар. Идет вроде обыкновенная женщина, но как только она появляется, сражу же все прохожие отскакивают от нее на другую сторону, перебегают улицу, не замечая едущих тяжелых машин, или просто проходят быстрым шагом, сделав вид, что они ее никогда не видели. Женщина эта воспринимает поведение окружающих как будто так и надо, достает из сумочки блокнотик в черной клеенчатой обложке, куда записывает, например, товарищ Скрябко, завхоз филармонии, б. н-т. То есть что этот несчастный Скрябко, попавшийся ей на глаза, вероятный буржуазный националист. Сделав несколько подобных записей, женщина направляется в здание НКВД и выкладывает им этот блокнотик. По нему этой же ночью арестуют и завхоза Скрябко, и пионервожатую Галечку, и учителя черчения Подсолнечного, и моего прадеда – Станислава Станиславовича Выпь – Выпаевского. За что? Разоблачительнице «врагов народа» Николаенко лучше знать. Она уверяет, что ей дана уникальная способность – распознавать интуитивно, за или против советской власти конкретный гражданин, мол, особый нюх есть на скрытых вредителей, шпионов, диверсантов, тайных петлюровцев. Разумеется, у Николаенко шизофрения, ядреная, с манией преследования (она утверждает, что «враги» хотят ее убить и поэтому требует охраны от НКВД) и политически актуальным бредом. Вся страна больна, все ищут «врагов», сдавая родных, близких, друзей, соседей, коллег.…
И ненормальная Николаенко востребована со своей болезнью, она громит засевших в ЦК Компартии Украины «буржуазных националистов» с высоких трибун в больших залах, и ямы в черной земле заполняются трупами. Николаенко работала по-стахановски – не было ночи, чтобы не увозили черные воронки в небытие десятки людей. От нее устали даже на Украине, и Николаенко отправили в Ташкент. Там она тоже развернулась на полную катушку, и лишь в годы «оттепели» (наконец-то!) Николаенко легла на заслуженное лечение в психушку. Где и умерла, всеми проклинаемая.
- Sic transit…. – рассказывал Выпь-Выпаевский.
- Да, страшная история – поникли израильтяне, но вы думаете, что сам по себе этот исторический факт перечеркивает все то хорошее, что есть в мире?
- Не думаю, ответил Выпь-Выпаевский, я услышал это еще мальчишкой от бабушки и очень долго не мог переварить одну мысль о возможности такой несправедливости. И мне по сей день не хочется жить в таком мире, а когда настанет другой – никто не знает. Или я превращаюсь в параноика?
- Зона меняет сознание, заставляет сконцентрироваться на детских страхах, на давно забытых проблемах. Вот вы и страдаете душевно. - Вернетесь – коль овер, как написано на кольце у царя Шломо. Все проходит. Не печальтесь – говорит Хамасенок.
Но после все поплелись вялые и подавленные. Хамасенок, которому не нравилось, что экскурсия приобрела философски-метафизический оттенок, решил немного поразвлечь своих подопечных. Он показал Когану маленькое озерцо, заполненное подозрительно пузырящейся водой.
- Это – боржомное озерцо, пояснил Хамасенок, - но пить из него не рекомендую.
- Почему? Радиация? – удивился Коган.
- Не совсем. Боржом может быть фальшивый, из газировки, соли и соды.
Несмотря на предупреждение, Коган нагнулся и зачерпнул в ладошку немножко шипучки.
- На халяву можно и уксуса хлебнуть – прокомментировал он и выпил.
Во рту сразу стало гадко, это даже не проглоченная жаба, а вкус тухлой болотной водицы с размешанными экскрементами куликов и вальдшнепов. Коган хотел выплюнуть, но горло скрутило ощущение судороги и вся отрава утекла в желудок. 
- Бедный Коган, посочувствовала Асет, ему крышка.
Но Коган не умер, а завопил и влез на березу.
- Что делать будем? – спросил у Хамасенка Выпь-Выпаевский.
- Это бывает иногда от воды, сказал Хамасенок, - болезнь называется mania contradicens. Уж если ее подхватил, то дело труба. Пока не отмучается, вытворяя разные штучки, никак не пройдет. Обычно совершают то, чего не хотят. Жадный, например, деньги просто так отдаст, без расписки и с нулевым процентом, блондинка ресницы подводить перестанет, ну а до чего наш Коган додумается – ума не приложу. Лишь бы дров не наломал…
Коган и вправду вел себя неестественно. Он забросил националистическую пропаганду и не призывал Шмуэля-Песаха вступить в «Рух», не требовал от Сэндэра пересмотреть границы Израиля и даже (мне стыдно, но это так)…начал говорить по-русски.
Услышав русскую речь от Когана, Сонечка аж побледнела и запричитала, мол, шо деется, шо деется, бежим скорее из этой распроклятой Зоны! Хамасенок утешил тем, что действие этой газировки продолжается обычно не очень долго, если позволить отравленному безумствовать в полной мере.
- Ничего, сказала Асет, - это предел его безумия. Повоет и успокоится.
Не переживай.
- Да как я могу оставаться равнодушной,  если люблю этого крокодила с первого курса! – рыдала Сонечка.
- Ну вот, у нас образовался и любовный многоугольник – обрадовался Хамасенок, - как в настоящей тургруппе.
С березы донеслось протяжное и заунывное пение Когана. Он пел – - «…Россия – великая наша держава, Россия – любимая наша страна, …. и великая слава – твое достояние на все времена…»
- Не может быть, билась Соня, не может быть, чтобы Коган опустился до такого.… До гимна враждебной страны…
- Это должно скоро кончиться – сказал Шмуэль-Песах, он обязательно поправится! Когда Коган стал петь «Славься, Отечество наше свободное…», Сонечка закричала: Опомнись! Я люблю тебя, а ты воешь всякую белиберду! Слезай с березы! И надо же – Коган послушался Сонечку, стал сползать вниз по шероховатому березовому стволу как папуас по кокосовой пальме, быстро и ловко. В глазах его не оставалось ни малейшего следа только что пережитого умопомрачения, Коган снова заговорил по-украински, гимн не исполнял, в общем, добропорядочный человек. Рубашку он, конечно, зацепил о сук, и Соне пришлось заштопать ее сине-желтые клеточки, расположившись на поваленном дубе. Асет разожгла костерок, так как день клонился к закату, зажарила заботливо наловленных Хамасенком водяных ужей. Поужинав, Соня с Коганом отошли в заросли и долго ругались. Потом потушили огонь. В темноте раздавалось пиликанье сойки. Провести еще одну ночь в мешках не хотелось, и все винили в неудобном ложе Когана, из-за причуд которого они не дошли до грунтовки. Ничего, завтра утречком встанем и доберемся!
Спокийной ничи! Лайла тов лекулам ! На этот раз снов никаких не снилось. Поднявшись, голодные и невыспанные, с гудящими от многочасовых хождений ногами, экскурсанты поплелись в сторону предполагаемой дороги. На встречу им попадались деревья сомнительных пород, таящие ядовитые соки и плоды, бутылкообразные кустарнички,  втройне колючий ежевично-терновый гибрид, ручьи с блестящей водой. Самыми терпеливыми оказались те, от кого этого не ожидали – израильтяне стойко переносили все тяготы путешествия, глупостей не совершали, незнакомые предметы в руки не брали. Коган чувствовал себя хуже всех – сиденье на березе сильно подорвало его одежду и шкуру. Разыскав в рюкзаке небрежно свернутую футболку, он переоделся и завернул икону в порванные вещи. Потом достал старый номер своей любимой газеты «Сельские вести», соорудил из нее треуголку и нахлобучил на усеянную пластырями голову.
- Наполеон! – воскликнул Сэндэр. - Буонопартишка!
Коган помрачнел, но продолжил шествовать впереди всех.
- Выше хоругви! – скомандовал Хамасенок, -  я вижу дорогу! Вдали где-то намечалась узенькая ленточка забытой грунтовки. На лицах появилось воодушевление. Они верили, что в конечном итоге эта дорога куда-нибудь их приведет. Грунтовка уперлась в тоненькую тропинку. Дальше виднелось только огромное бурьянное поле и развалины коровника. Если приглядеться, то через соседний лесок тоже вела слабенькая тропка.
Рядом лежал здоровенный, еще с ледникового периода, валун, на котором чем-то белым было выведено: Увага! Забороненна Зона! Направо – болото, налево – нет пути, а посередине ходить не рекомендуется. Почитав это, путешественники испугались. Всем им с детства был знаком сказочный камень, усеянный скелетами богатырей в тяжелых доспехах и конскими черепами, надсаженными на решетку ребер. Повернуть туда, куда нельзя? Идти по болоту? Кинуться через лес?
- Нет, мы пойдем другим путем – сказал Хамасенок, - то есть не напрямик, не вправо и не влево, и не по центру – а боком, осторожненько, сквозь лощину. Выход всегда можно найти!
Неохотно двинулись вкривь. Все чего-то жутко боялись.
- Кстати,  треххвостые волы вам не попадались еще? – спросил Хамасенок.
- Пока не видели, а что?
- Здесь в прошлом году разъезжал один «ковбой» на волах, деньги брал с туристов за катанье. На волах в сто раз легче идти, чем пешком. Посадил я свою группу – тогда у меня американцы были, сам сел сзади на повозку, тронулись. Гляжу, а у волов глаза огненно-красные, горят нехорошо, рога острейшие, хвостов аж по три штучки болтается.… Но доехали быстро!
-  О крупнорогатых – сказал Коган, - я знаю еще одну быличку. К евреям – он недружелюбно покосился на Сэндэра и Шмуэля-Песаха – она так же имеет отношение. Короче, дело было во время войны, в маленьком местечке возле Шполы. Жила-была у Опанаса Перегуда любимая корова Мурка. Черная с белыми пятнами на шкуре, немного напоминающими «Беспредметную композицию №3» абстракциониста Родченко. Купил Опанас эту Мурку на ярмарке, тщательно осмотрел, проверил рекомендации, что она дает о два ведра молока каждый день, привел на свой двор, дал лучшие лакомства.… Но Мурка упорно отказывалась доиться. Что он не делал – и знахарок приводил (вдруг колдовство?!), и ветеринаров из райцентра гонял, и даже выбранного немцами старосту – бывшего сотника с пистолетом приглашал, чтобы тот Мурку немного попугал. Бесполезно! Не доится хоть тресни! А вымя вот-вот разорвется как противотанковая граната, молока в нем полно – тут не ведра уже, а цистерны нужны… Мурку,  бедненькую пестренькую шкурку жалко. Жалко и Опанаса, отвалившего за нее увесистую пачку оккупационных рейхсмарок. Отчаявшись, позвал он соседа-мясника и просит – режь, не могу смотреть на ее мучения! Или гадюк принеси, чтоб они к вымени присосались и хоть немного облегчили. Сосед смеется – какие гадюки, корова взята в бывшем еврейском дворе, ныне сожженном, и надо ей дать то, к чему она привыкла. А кто знает, что Мурке прежние, погибшие еврейские хозяева давали? Может, они ее мацой кормили или каждую дойку «Хаву Нагилу» играли? Тут пришла Опанасу идея – есть же местный музыкант, Марко, он пиликал и у евреев на скрипочке, мелодии их выучил… Как начал играть Марко «7.40» - Мурка замычала, дом вспомнила, а тут и Опанас подлез, стал доить – пошло молоко…
И до конца войны Мурка доилась под музыку народа, который уже не существовал ни в этом местечке, ни в сотнях других на Украине…
- То есть мы такие мерзкие живодеры, приучили корову к своей музыке, а потом до того обнаглели, что умерли? – спросил у Когана Сендэр.
- Нет, я хотел сказать, что я ни в коем случае не антисемит, ведь даже корова глупая понимает – без евреев – никуда, все на них в мире завязано…
- Это очень хорошо – обрадовался Шмуэль-Песах, но Мурка – тоже жертва. Давайте ей, что ли памятник поставим…
- Ага, с шестиконечными звездами на копытах!
- Чего смеешься? Ведь даже  снежинки в форме гексаграммы с неба падают – неужто и их евреи изобрели?
- Мурка правда молодчина, надо бы ее увековечить – подтвердил Хамасенок. - Не ожидал от коровы такой верности своим хозяевам и их обычаям. Есть же памятник догу и коту в Киеве, собаке Павлова в Москве – а корове нету.
- Ладно, когда вернемся (если конечно выберемся из Зоны) – скинемся на пластиковую корову и торжественно ее установим! – предложила Сонечка.
- Правильно! Это долговечно и недорого!
- Даешь корову!
- В натуральную величину или частично? – поинтересовался Выпь-Выпаевский.
- Это как получится, лучше не полностью, чтобы детишки на нее залезали, хвост крутили, фотографировались – сказал Хамасенок.
- А цвет? – спросил Коган.
- Цвет, наверное, как в жизни – пятнышками – ответил Хамасенок.
- Надпись будет? – спрашивает Асет.
- Еще не придумали. Может быть – уклонился Коган.
Привал окончился, и экскурсанты потащились самым искривленным и самым неудобным путем. Все они хотели поскорей увидеть саркофаг, побродить по брошенным зданиям Припяти – и очутиться дома, где все чисто, не радиоактивно. Выспаться на пуховой перинке, потянуться, размяв измученные косточки, открыть холодильник.… Осталось чуть-чуть. Но путь им преградила непонятно откуда взявшаяся женщина.
- Эй, ребята, вам помощь не нужна? – спросила она у Хамасенка.
- Нет, спасибо, у нас пока все в порядке – ответил тот, ничего не требуется, маршрут соблюдаем.
Женщина усмехнулась и добавила: -а ведь скоро она прилетит!
- Кто она? – переспросил Коган.
- Это кобру летающую здесь так зовут – боятся назвать по имени, вдруг откликнется, ну и выдумали заменитель во фрейдистском стиле. Чтоб туристов не распугать – стала пояснять незнакомка, на жилете которой было выведено «Служба поддержки». Понимаете, она всегда жила на болоте под Питером, и парила, распахнув что-то вроде крыльев, огромная и страшная. Но недавно ее питерские спецслужбы выследили, змеиную кладку забрали. Кобра обиделась страшно и улетела на лето в здешние места. А что, тоже болот полно, сыро, тихо, люди не трогают.…
Согнали бедняжку, так что теперь она особо злая.
- Ее уже видели в Зоне? – спросил испугавшийся Хамасенок.
- Да, пролетала пару раз – длиннющая, спинка бежевая, брюхо белое, и кожаные крылья по ветру развеваются словно флаги на параде…
- Жуть! – сказала Сонечка Барсукова.
Асет хмыкнула: -но это же не значит, что летучая кобра прилетит именно сюда! И вообще я не верю. Сказки!
- Я тоже ничего подобного не встречал – сказал Выпь-Выпаевский, но если вдруг окажется, что она – реликтовое животное, ее надо изловить и доставить ученым.
- Ага, я представляю, как ты ее станешь отлавливать! Кобра! Ядовитейшая! – засмеялась Асет.
- Пить надо было меньше – парировал Шмуэль-Песах, - вот мы ничего горячего не употребляем, поэтому и не сталкиваемся с летающими кобрами в центре Европы. Правда, Сэндэр?
- Истинно так! Омэйн сэла! – подтвердил он.
Женщина попрощалась с туристами и пожелала удачи. Дорога была скучной и длинной, совсем как та мерзкая змея. По большому в нее никто ни капельки не верил, и только Выпь-Выпаевский в глубине души предполагал, что возможно, за летучей коброй скрывается нечто ординарное, вроде крупной белки-летяги или непривычной для средней полосы птицы. Уж больно это смахивает на не очень трезвый охотничий рассказ…
Тем не менее эта таинственная кобра существовала, и мало того – она уже отложила три больших яйца в пупырчатой скорлупе, прикрыла их прошлогодней травой, присыпала песком, и сидела в своем укрытии – старом овраге, к которому неуклонно приближалась веселая международная компания…
Если бы кобра знала, что на ее пути встанут эти отчаянные люди, она б немедленно взмыла в небо и летела бы без остановки до самой Стрельни, где в покоях Константиновского дворца заседали сильные мира сего. Она б не убоялась ни курсирующих в небе вертолетов, ни снайперов, засевших на старинных крышах, потому что кобра была бессмертна, а все охотившиеся на нее таким свойством не обладали.
И впилась бы своими трех тысячелетними зубками, ритмично сжимая кольца своего тела вокруг шеи человека, который и приказал убить ее ненаглядных кобряточек. Которые так и не вылупились из яйца, которые так и умерли в кальцинированном плену, не увидев белого света. Кобра искренне ненавидела этого петербуржца, зная, что расплата за ее детенышей должна неминуемо настать…
Но сейчас Выпь-Выпаевский шагал по склону того самого оврага, и нечаянно наступил ногой на что-то, как ему сначала показалось, скользкое и мягкое. Это был кончик хвоста нашей милой коброчки….
Потревоженная кобра зашипела, и Выпь-Выпаевский увидел гигантское, блестящее, похожее на газопровод змеиное тело. У самой его головы качалась глубоко разинутая пасть с несколькими рядами острейших ядовитых зубов. С них капала прозрачная слюна, а раздвоенный язычок хищно ощупывал бейсболку. Выпь-Выпаевскому думать было некогда – мгновенно перепуганный, он принял самое опасное и неправильное из возможных решений.
 Он сказал – коброчка, милая, не сердись, я не видел, что это твой хвост, неужели ты укусишь меня? Я тощий и невкусный, одни кожа да кости, не трать свой драгоценный яд!
Кобра, рассерженная было, удивленно вслушивалась в слова Выпь-Выпаевского. Он был первым человеком, который вместо того, чтобы пытаться убежать, отмахиваться руками и бить палкой, начал вежливо извиняться и просить прощения за доставленное беспокойство. Она вообще никогда не слышала от людей ни одного доброго слова и поэтому так сильно растрогалась…. Кобру это поразило, гнев ее улетучился, она закрыла пасть и, смерив Выпь-Выпаевского уважительным взглядом, поползла, подобрав в складки крылья, в самый низ оврага, как бы приглашая Выпь-Выпаевского последовать за ней. Он все еще не отошел от шока, но нежно-голубые змеиные глаза мерцали необъяснимой завораживающею энергией, и, подчиняясь, Выпь-Выпаевский покорно шел вслед за коброй. Доползя до огромного разлапистого папоротника, кобра сделала перед ним реверанс и указала хвостом на землю. Под  защитой молодых побегов этого доисторического растения, в мокрой черной земле просвечивалось что-то металлическое. Он вынул особый острый совочек для выкапывания трюфелей и начал рыть. Вскоре ему открылся небольшой сундучок старинной ковки, украшенный орнаментом в мавританском стиле и фигурными клепками. На сундучке висел крупный ржавый замок. Кобра потянула к нему язычок, и замок неожиданно раскрылся. Из сундука высыпались драгоценные украшения, которыми когда-то давно обвешивали себя  знатные красавицы, а теперь изредка можно увидеть только на аукционах или в отделах ювелирного антиквариата. Тут были и серьги, и броши, и кулоны, и ожерелья, и перстни, женские и мужские, и браслеты, даже обнаружилась небольшая диадема из платины с крупными рубинами, парочка тяжелых крестов, сорванных с груди как минимум архиепископа.
Выпь-Выпаевский хотел поблагодарить кобру, но та уже взмыла высоко-высоко, а к нему бежал Коган…
- Где ты пропадал? Мы тебя ищем-ищем, все овраги облазили – нету.… А это что?
С- окровища от летучей кобры – скромно ответил Выпь-Выпаевский.
- Ни фига себе! Кращие цацки! Но нам они ни к чему – еще обвинят в гробокопательстве, черной археологии, статью привесят.… Отдай нашим дивчинам, они, если что отопрутся – мол, богатый хахаль подарил – сказал Коган.
- Ты прав,- согласился Выпь-Выпаевский,- нам они ни к чему, могут неприятности навлечь.… Пойдем к своим…
- Кстати, я не понял – эта кобра действительно указала тебе на клад?
- Да, кто ж поймет загадочное женское сердце – она готовилась меня сожрать, а потом сжалилась и наградила.
В небе раздался шум, напоминающий самолет. Коган задрал голову – в выси летели два крылатых змея, перевитые длинными туловищами, и однозначно счастливые. Это ее кобр, скорее всего – пояснил Выпь-Выпаевский, давай оставим их в покое… У нас свои брачные игры на подходе…
Сундук был настолько тяжел от сокровищ, что тащили его всей командой, согнувшись в три погибели и ревматически кряхтя. Побрякушки мирно, без скандалов Выпь-Выпаевский раздал прекрасным дамам, так, чтобы и у Сонечки Барсуковой, и у Асет был полный набор украшений на все случаи жизни. Потом они, конечно, обменялись на то, что больше подходило к глазам, волосам, гардеробу (Выпь-Выпаевский в этом ничего не смыслил).  Когану отдали кресты, Хамасенку – диадему (молчание – не золото, молчание –  платина), а израильтяне в дележе участвовать отказались: они боялись таможни.
Конечно, сюрприз помог путешественникам перенести тяжелую дорогу до Чернобыля. Не успели они свыкнуться с мыслью, что теперь стали владельцами дорогих украшений, как наткнулись на бетонный постамент с надписью «Чернобыль». Это был небольшой город, построенный по советским архитектурным стандартам – просто, непродуманно и неудобно, со своим Ильичем, с мозаичными картинами на стенах детских садов и школ. Город без реклам – если не считать ими растяжек и плакатов о съезде и партии, город без людей.
Нет, кто-то тут тайно жил, или прибегал грабить фонящее старье из брошенных квартир, которое ни дома поставить, ни продать за нормальную цену – а все равно тащили, по привычке… Может быть, обитали местные сумасшедшие, маргиналы, бездомные, может, им попадутся богатые туристы. Асет первой вошла в Чернобыль. И дорогу ей преградил какой-то строгий дядька в защитной форме, в кепке с гербом и кобурой от автомата.
- Разрешение на пребывание у вас есть? – злобно спросил он.
- Есть – ответила Асет и сунула ему 50 долларов.
- Проходите – улыбнулся страж.
И все свободно прошли. Сказать, что Чернобыль был запущен, загажен, заражен, что там оказалось мало чего исторического – значит, ничего не сказать вовсе. Их интересовала сама Зона – а покинутый город надо было пройти лишь для того, чтобы потом похвастаться. Смотреть без грусти это оказалось невозможно…
- Вы его не видели? – обратилась к Когану незнакомая женщина.
- Кого не видел? – удивился он.
- Сына моего, Юзика, он пропал не так далеко отсюда – запричитала она, в лесу…
- Нет, нам никакой Юзик не попадался – ответил Коган, стараясь поскорей отвязаться.
К нему подошел тот же мужчина, который стоял на въезде, и пояснил – эта старая пани здесь с 1939 года бродит, все ищет своего ненаглядного сыночка, польского офицера Юзика, расстрелянного НКВД. Ищет, ищет больше шестидесяти лет подряд, совсем в вечного жида превратилась, у всех расспрашивает… Нет Юзика уже очень давно, а эта упрямая полька ждет – вдруг найдется хоть какая-то весточка…
- И она все еще жива? – удивился Коган.
- Не уверен. Возможно, она стала фантомом – Чернобыль их притягивает.
- Но почему, почему?!
- На это нет ответа – сказали ему, - и не ищите. Тогда усталый Коган сел на пыльную дорогу и долго не мог подняться. Пришла Сонечка Барсукова, она обняла его за плечи и тихо попросила – вставай, это ужасно, но ни ты, ни я, ни кто-либо другой не могут изменить судьбу бедного Юзика. Раз предначертано было ему пасть от руки советского убийцы ради неведомых внешнеполитических целей, надо с этим потихоньку смириться. Смотри, вот его череп, я нашла его еще возле той избушки, помнишь, где моховое болотце и ручеек в желтоватой ложбинке известняка?
- Я знаю – это Юзиков череп, пора его закопать…
Коган, плача, соскочил, разглядывая ветхий черепок с большой дыркой во лбу и на виске, и у затылка – НКВД не жалело патронов для поляков…
- Во имя какого интернационализма, Г-споди, закричал Коган, для чего надо было их убивать? Он словно увидел покинутую дорогу, по которой ползла – да именно ползла, сил идти уже не осталось, десятилетняя Настя, нет, точнее, скелет десятилетней Насти, потому что девочка – это розовые щечки, ямки на локтях, тугие косички с яркими бантиками, а у Насти давно не было ничего – ни щечек, ни ямок, ни косы. Она пыталась добраться до поля, где, как ей мерещилось, позавчера комбайнер оставил три колоска, Настя божилась, что видела их собственными глазами, сочные, тугие, вкусные – но она умерла раньше, чем узнала, что там нет этих колосков. Ни одного. И заячья подмерзлая капуста – многолетнее несъедобное растение выгрызено вокруг не зайцами, а людьми. Коган молчал – Чернобыль помутил его сознание, проявил страшные виденья. Череп должен быть закопан, и Сонечка зарыла его как положено, в ямке. Пришельцы из мира мертвых – но не погребенных ушли.
Пребывание в Чернобыле настолько жутко отразилось на самочувствии Сэндэра и Шмуэля-Песаха, что они умолили Хамасенка поскорее вернуть их домой. Да и остальные ощущали странное психологическое напряжение – видимо, радиация, поэтому тоже решили отправиться назад чуть раньше задуманного. На прощание с Зоной вся команда села у развалин реактора, кое-как прикрытых дырявой стенкой, и скорбно молчала. Они столкнулись здесь с  природой, убитой человеком, и с тенями людей, убитых другими людьми. После всего увиденного оставалось только  созерцать то, чему нет названия ни на одном языке мира, то, что нельзя понять и простить.
Лишь Асет нашла силы сказать, поднимаясь в сторону зафрахтованного вертолета – «я смотрела украинскую пьесу и там была фраза: «мовчи, бо скорбь велика!». Это единственное, что подходит мне на ум при виде Чернобыльского шляха…»
               


Рецензии
Дочитал до сальных апельсинов и понял, что это не для меня...

Владимир Еремин   02.06.2015 15:31     Заявить о нарушении
Ну и хорошо, я тоже мутантов не люблю ))):

Юлия Мельникова   03.06.2015 09:29   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.