Гомо

       Гомодиктатура не пройдет!
       Руслан Кухарчук, украинский гомофоб

Я подошла к клетке. На полу сидели худые женщины в одинаковых серых халатах. Они были похожи друг на друга – с немытыми, непричесанными волосами, изможденными, опустошенными лицами. На правом рукаве у всех был нашит белый круг. Их только что привели с ночной работы. В коридоре послышался скрип и шаги. По холодному каменному полу к клетке подъехала тележка с огромным чаном, из-под крышки шел пар. Тележку катила крупная женщина в синей униформе тюремной охраны. В тележке, кроме чана, звенели старые алюминиевые тарелки. Женщина сняла с пояса связку ключей и отперла дверь в клетку, закатила туда тележку. Женщины в клетке накинулись на нее. Ложек у них не было, и они, обжигаясь и взвизгивая, хватали пустую горячую кашу руками. Кому не хватило тарелок, складывали серое дымящееся месиво себе в подол халата. Чан быстро опустел. Охранница зашла в клетку и выкатила тележку обратно в коридор.
– Вот сучки, да? – женщина в униформе посмотрела на меня студенистыми глазами. – Эй, извращенка, лови! – и она плюнула сквозь прутья клетки в лицо одной из заключенных. Та покорно вытерла слюну с лица и продолжила есть кашу. Тележка снова заскрипела по полу, а я смотрела на толстый зад уходящей представительницы Радужной Эры. Я уже хотела нажать на звонок, чтобы вызвать Лену, как увидела, что та идет сама и ведет за руку новую заключенную. Было видно, что та только что прибыла с Поста. Ей даже не выдали еще униформу, и она шла в тонкой сиреневой кофточке и летних босоножках. Когда она заглянула в клетку, я увидела, что на ее молодом лице медленно расползается ужас. Тонкие брови изогнулись в страдании, как сломанные веточки, а зрачки наполнились серо–голубой тоской. Она прикусила губу. Лена пошла открывать клетку.
– Постой, – сказала я Лене. – Кто эта новенькая?
– Да так, ничего особенного. Классический случай. Мать с парнем ее застукала, сразу обратилась на Пост. Приговор – три года, – Лена крутила в руках связку ключей.
– Я ее выбираю.
– Да? Ну, в общем, мне все равно, – Лена пошевелила коротким ежиком на голове. – Свежее мясо все–таки.
В глазах молодой женщины смешались страх, непонимание, надежда. Такие выразительные большие глаза. Лена убрала ключи.
– Как тебя зовут? – я взяла девушку за тонкую кисть.
– Анна, – с хрипотцой волнения произнесла девушка.
– Пошли со мной, – и я двинулась в полутьму коридора. Впереди был свет. Ее шаги так кротко звучали за моей спиной. Лена осталась у клетки.
На вахте я расписалась в журнале, забрала в раздевалке серую шинель и накинула ее на плечи Анны. Она вздрогнула. Мы вышли на улицу, где кружил первый снег. Рядом с выходом в незамерзшей луже копошились голуби. Я посмотрела на ее ноги в тонких босоножках.
– Сколько ты пробыла на Посте?
– Месяц.
– Ясно. Погода, видишь, сменилась. Похолодало.
Мы подошли к моему «Volvo», я открыла заднюю дверцу и кивнула девушке головой. Она послушно села. Снег залепил лобовое стекло, и я включила дворники, обернулась на Анну, та сидела съежившись, я нажала на кнопку обогрева сидений. Мы поехали по дороге, разъеденной коричневыми лужицами. На улице было пусто, в это время практически все начальство еще спит, а заключенные трудятся в больших залах с серыми стенами – мужчины и женщины, совершившие преступление против нравственности нового времени. Снег внезапно прекратился, выглянуло солнце и осветило потяжелевшие от влаги радужные флаги, свисающие с окон домов. Я посмотрела в зеркало и увидела, что Анна плачет, беззвучно, сдерживая дыхание. Я достала из бара бумажные салфетки и кинула ей на колени. Она отвернула лицо к окну.
Я оставила машину у подъезда, и мы поднялись на лифте на третий этаж, где находилась моя квартира. Коридор этажа пустовал, с другого этажа доносилось равномерное жужжание пылесоса. Шаги были беззвучны, малиновая дорожка словно съедала звук. Со стен полукругами на пол падали пятна света от голубых светильников, похожих на экзотические цветы.
Я прикоснулась подушечкой указательного пальца к черному кружку около двери. Дверь открылась, разъехавшись в разные стороны. Мы вошли.
– Это мой дом, – я повернулась к Анне. – Ты будешь жить тут. Я не очень требовательна, всё что нужно – обычная уборка, чтобы было чисто. Готовить – по желанию. Можешь пользоваться всем, кроме телефона и Интернета. Выходить из квартиры без меня не сможешь, если заметила, система принимает только мои отпечатки пальцев. Вот это будет твоя комната, – я открыла одну из дверей. – В шкафу есть новая щетка и чистое полотенце. Остальное я тебе привезу завтра утром.
Анна осматривала комнату, широкую кровать, накрытую меховым пледом, строгий черный шкаф, телевизор на такой же черной тумбочке и журнальный столик со стеклянной столешницей. Ее вопрос смутил меня:
– Кто здесь жил раньше? – она посмотрела мне в глаза.
– Девушка. Она умерла, – я почувствовала тяжелый комок в грудной клетке. – Мне сейчас нужно уйти. Я приеду завтра. На кухне есть еда в холодильнике.
Я ушла в душ, оставив Анну в ее новом жилище. Теплая вода освежила опустошенное бессонной ночью тело. Впереди была еще одна ночь, в которую мне вряд ли удастся поспать. Сердце билось учащенно. Я понимала, что сейчас меня спасет только алкоголь, поэтому надо срочно напиться, а для этого нужно сначала доехать до Марины. Я взяла со стеклянной полочки флакончик и два раза брызнула на шею. Потом я надела белую рубашку и сверху серую форму – китель с серебряными пуговицами, на каждой из которых был изображен двусторонний топорик, и брюки, которые по моде приходилось заправлять в высокие тяжелые черные ботинки с толстой подошвой. Я вышла из ванной комнаты и пошла к входной двери. Анна, видимо, услышав мои шаги, тоже вышла в коридор. Я остановилась. Она подняла на меня глаза и спросила:
– Я надолго здесь?
Я подошла к ней ближе, взяла пальцами за подбородок и наклонилась к ее лицу, ощутив ее теплое чистое дыхание. Она отпрянула, не дав прикоснуться к ее губам. А у меня внутри прокатилась горячая волна, ударив в пах и в голову. Я не ответила ей, прижала ладонь к стене и вышла.
Снова садиться за руль не хотелось, я зашла в комнату коменданта и попросила на сутки водителя. Через пять минут казенный BMW вез меня по начинающим оживать улицам. Снег уже перестал идти, смешавшись с коричневой грязью, разлетающейся из–под колес автомобилей. И серое небо словно давило на мир, при взгляде на него становилось тяжело и голова наполнялась свинцом. Временами мне казалось, что я засну, и я на мгновенье действительно впадала в вакуум полузабытья, но внутри что–то срабатывало, сердце вздрагивало, разливая по телу яд от укуса вынужденной бессонницы.
Через полчаса я оставила водителя у металлических ворот, сказав выключить двигатель и ждать меня тут. Швейцар поклонился мне и открыл дверь. На его рукаве был нашит желтый круг. Исправляется. Стало тоскливо.
Марина открыла. На ней был белый халат, в руке – стакан апельсинового сока.
– Дерьмово выглядишь, – она скривила губы.
– Знаю, я так и не поспала.
– Долго еще сидели?
– До пяти, пока Он не уснул прямо в гостиной.
– Упрямый мужик и пьет совсем не как пидор, – и мы засмеялись.
Мы прошли в гостиную, я сняла китель, в комнате было очень душно.
– Ты бы хоть окно открыла.
Марина подошла к окну и повернула ручку.
– Похмелиться хочешь?
– Давай, не мешало бы.
Марина ушла на кухню и вернулась оттуда с открытой бутылкой мартини, двумя бокалами, пакетом сока и коробкой льда. Прозрачный кубик со звоном упал в бокал и тут же утонул в жидкости. Она протянула мне бокал и, сощурив глаза, сказала:
– Мне Лена звонила…
Я поняла, на что она намекает. Усмехнулась.
– Наш пострел везде поспел.
– Ты знаешь, я сама ее об этом попросила. Ну, что если ты снова туда придешь…
– Боишься? – я смотрела на ее встревоженное лицо.
– Знаешь, это же не в первый раз, может, с рук не сойти. Ты без спроса уводишь заключенных к себе домой, они же не прошли еще курс. Ты же вмешиваешься в систему.
– А система вмешивается в нас, – я съязвила.
– Чем же тебя обычные девушки не устраивают? Зачем тебе эти? Ведь всё у тебя есть – статус, деньги, жилье, машина, выбирай себе любую. Так ведь нет, ты едешь в колонию и выбираешь себе из этих больных.
– Они такие же люди.
Лицо Марины исказилось.
– Ты можешь говорить что угодно. Я знаю, ты умный человек, ты многое понимаешь, но тут я не могу с тобой согласиться. Они уроды. Биологические и нравственные уроды. Вырожденцы. Такие существа могут быть только рабами. Конечно, у них есть шанс, они могут исправиться, могут начать жить нормальной жизнью, даже завести семью и детей, но они все равно не станут полноценными. Никогда! Ты понимаешь? – ее голос почти перешел на крик.
– Похоже, тебе на вчерашнее легло. А вообще, давай напьемся просто. Не люблю я этих рассуждений о превосходстве рас и всё такое. Давай просто нажремся. Я не выдержу еще одной такой ночи в трезвом состоянии.
Она кивнула и налила нам еще.
– А вообще ты сильно изменилась, Марина… – и я разом выпила бокал.
К шести часам мы были уже порядочно поддатые. Я позвонила водителю и попросила завести машину. Мы спустились вниз. Холодный воздух отрезвил меня, и пока машина грелась, я стояла рядом, а на лицо падали снежинки и превращались в холодные слезы. Я села в машину и посмотрела на рукав водителя. На форме был нашит желтый круг.
Вскоре мы подъехали к дворцу, Марина вышла и сразу направилась к лестнице. Я нажала на ручку дверцы, запустив в машину белые хлопья и влажный воздух, и спросила водителя:
– Тебя как зовут?
– Макс.
Я вышла из машины, меня покачнуло, я наклонилась к окну, которое тут же сползло вниз, и сказала:
– Макс, прости, я тебя даже на обед не отпустила. Езжай домой, я сама как-нибудь доберусь.
– Но комендант… – в его голосе послушалось сомнение.
– Не переживай, он не узнает…
– Спасибо, – и я почувствовала в этом слове искренность.
Машина уехала, а я пошла вслед за Мариной, и на белом снегу, который, как казалось, уже не собирался таять, оставались мои грязные следы. Марина курила на лестнице, выпуская струйки дыма, которые смешивались с паром от ее дыхания. Мы поднялись наверх, швейцар в красной форме открыл огромную дверь, и мы оказались в фойе. Ко мне тут же подошел молодой человек с прилизанными волосами и такими же прилизанными усами, видимо, он играл здесь роль принимающего гостей. И я знала, что меня сейчас отсортируют. Увидев значок лабриса на кителе, он подобострастно улыбнулся, поклонился и сказал:
– Офицер, вас ждут в красной комнате.
Марина, взяв меня под руку, вполголоса произнесла:
– Конечно, где же еще нас могут ждать.
Я знала, что ей нравится принадлежать к этому классу, чувствовать свое превосходство над другими. Она всегда претендовала на аристократичность, что меня слегка смешило, ведь я знала, что она всего лишь дочь бедной учительницы из Старого Подмосковья.
Дверь красной комнаты скрывалась за тяжелыми бархатными портьерами. Мы вошли, и в нос сразу ударил вишневый запах кальяна, который так любила Она. Зала уже была задымлена, хотя людей было немного, вдоль стен горели электрические свечи, на полу был красный ворсистый ковер, а посреди комнаты стояла дыба, к которой была привязана обнаженная девушка. Ее соски были напряжены, а лобок выбрит, осталась только светлая полоска посередине. Ее тонкие запястья привязаны к валикам черными кожаными ремешками так туго, что кожа вокруг них покраснела. В комнате – только женщины. Большинство из них были в такой же форме, как и у меня. Но некоторые из них были в одежде из кожи и латекса, и все понимали, зачем они пришли сюда. В эти два связанных между собой дня всегда происходили одни те же события. Я вспомнила вчерашнего убитого мальчика. Я почувствовала кожей, как толпа разом расступилась, а Марина за рукав потянула меня к стене. В комнату вошла Она. Я не знала ее имени и возраста. Мне казалось, что за двадцать лет правления Она нисколько не изменилась. Все то же молодое лицо в обрамлении светлых вьющихся волос, властный взгляд, идеальная осанка. Ее присутствие всегда лишало меня воли. Я никого так сильно не желала, как Ее. Но в толпе серых кителей я оставалась для Нее незаметной. За Ее спиной я увидела Палача. Лица Палача никто никогда не видел, оно было скрыто черной маской. Мускулистые руки были обнажены, грудь стянута черной кожаной майкой, к поясу с шипами был прикреплен кортик в ножнах. Все знали, что Палач – девушка, но внешне ее выдавало только отсутствие адамова яблока. Она села в кожаное кресло, стоящее напротив дыбы. Палач встала рядом с Ней. Все взгляды устремились на них двоих. К Ней поднесли столик, кальян и два пустых бокала. Потом в комнату две девушки военной форме внесли большой металлический чан, наполовину наполненный красным вином, и поставили его под дыбой. Жертва спала, одурманенная наркотиком, действие которого должно было скоро закончится. Среди гостей ходили юные девушки с подносами, на которых стояли пустые бокалы. Одна из них подошла ко мне. Слегка поклонилась и протянула поднос. Я взяла бокал. Палач подошла к дыбе. Она кивнула, и Палач повернул рукоятку. Жертва очнулась, и тишина в зале разорвалась животным криком боли. Я посмотрела на кресло, где сидела Она. Ее глаза были закрыты, а на лице не отражалось ровно ничего. Крик жертвы перешел в надрывный плач. Палач снова повернула рукоятку, и комната во второй раз наполнилась воплем, режущим слух. Мои ладони вспотели. Я почувствовала, как из–под левой груди по животу медленно ползет капля. Люди вокруг стояли с опустошенными лицами, и только девушки в кожаной одежде безотрывно смотрели на мучения жертвы взглядами голодных гиен. Я сглотнула, скорей бы уйти отсюда. Сознание было ватным, сказывалась предыдущая бессонная ночь. Палач в третий раз повернул рукоятку, раздался хруст, крик жертвы перешел в рев, не верилось, что такой звук может издавать женское горло. Бокал выпал из моих рук, но никто даже не оглянулся. Через пару секунд я увидела перед собой девушку-прислужницу, которая протягивала мне другой бокал. Я взяла бокал и кивнула ей, и она растворилась среди гостей. Жертва уже не плакала, она захлебывалась болью, задыхалась, ее грудь подымалась, выдавливая хриплые звуки страдания. Я снова посмотрела на кресло рядом с дыбой. Она подняла руку и взмахнула. Палач резко ослабила натяжение, жертва закричала сильнее прежнего, и в пик ее крика, Палач достала из ножен кортик, вонзила его в солнечное сплетение жертвы и повернула. Жертва затрепетала в предсмертных конвульсиях, ее легкие переполнились кровью, которая вскоре хлынула через рот. И затихла. В комнате воцарилось безмолвие, только кровь звенела, стекая с тела умершей жертвы в чан с вином. Девушки–военные сняли жертву с дыбы, завернули в белую простыню и выволокли из комнаты. К чану сошлись прислужницы с белыми кувшинами. И каждая из них наполнила сосуд вином, смешанным с кровью. Одна из них подошла ко мне и наполнила мой бокал.
– Пейте! – я услышала Ее голос. – Пейте и оставайтесь вечно молодыми!
Она запрокинула голову и первой выпила вино. Следом за ней выпили все остальные. Я поднесла бокал к губам, почувствовав сладкий запах жизни и смерти, сладости и соли, растения и животного. Последнее, что я помнила, было Ее лицо, склонившееся над моим, Ее губы, прильнувшие к моим, и жаркую волну, прокатившуюся по моему телу.
Я очнулась на полу среди обнаженных распростертых тел. Ее здесь уже не было. Свет был приглушен, из-под двери побивалась полоска солнечного света. Пришел новый день. Я отыскала свою одежду, оделась и вышла из комнаты.
Соседняя зала пустовала, я направилась к выходу. На улице, сбежав вниз по мраморным ступеням, я остановилась у дороги, и ко мне тут же подъехал ожидающий клиента таксист.
– В Голд Хаус, – я села на заднее сиденье.
День выдался солнечный, не было и напоминания о вчерашнем снеге, лужи подсохли, воробьи радостно верещали об еще одном теплом дне. Я заметила, что водитель украдкой смотрит на меня в зеркало заднего вида, и улыбнулась ему. Я знала, что сейчас он видит золотое сияние вокруг моей головы, а мои глаза стали вновь голубыми, губы ярко–красными, а кожа белая как бумага. В моей крови звенел яд новой жизни, смерть была отсрочена ровно на год.
Я вышла у торгового центра, дав водителю пару лишних монет, отчего суровое, официальное выражение его лица слегка смягчилось. Он держал руки на руле, и на правом рукаве поблескивал желтый круг.
Я зашла в центр, похожий на огромный термитник из стекла и железа. Бутики были открыты, но народа почти не было. В одном из них я купила для Анны красное платье, несколько комплектов нижнего белья и домашний халат. Рукав консультанта украшал желтый круг. Она притворялась, что не смотрит на меня, но я чувствовала ее взгляд на себе кожей. И на ее лице за притворным равнодушием я видела страх и удивление.
Перед домом я почувствовала тревогу. Привычное здание вдруг обросло незамеченными прежде пятнами разрушения, трещинами. Я увидела, что из асфальта рядом с домом пробилась трава, а на первом этаже в одной из квартир не было стекол. Я поднялась на лифте на свой этаж. Коридор был таким же, как вчера, и даже все так же слышалось гудение пылесоса с соседнего этажа. Я прижала указательный палец к считывающему устройству. Дверь открылась. Я позвала Анну, но никто не отозвался. Я оставила пакет с покупками в коридоре и прошла в ее комнату. Комната была пуста, постель даже не смята. Шторы раздвинуты, и сквозь них льется дневной свет. Я обошла все комнаты. В квартире никого не было. Я зашла на кухню – налить себе холодного сока. Открыла холодильник, взяла со стола пустой стакан. И тут я почувствовала металлический холод на своем затылке.
– Офицер номер 85?
– Да, – я выпрямила плечи, услышав свое звание.
– Следуйте за нами…


Рецензии
Мне нравится. Цепляет. Продолжайте писать. Мне, к примеру, было бы очень интересно узнать что произошло дальше.

Марина Ганжурова   30.11.2009 16:56     Заявить о нарушении
На это произведение написано 14 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.