Дельта - Hidden dreams

Рейтинг: R
Жанр: Романс
Пейринг: Шон/Рамирес

Содержание: Еще один, наряду с "Открой глаза" и линией "Alone", вариант слэшного контакта главных героев цикла. Справедливости ради - первый из изобретенных в свое время.

Рассказ представляет собой AU-ответвление от сюжетной линии «Death  Arrow» (Стрела смерти). Отправная точка – момент, когда разъяренный из-за нападения на друга Шон приходит в жилище Рамиреса, стаскивает его с девчонки и на улице швыряет полуголого к стене сарая, заставляя найти и отдать тех, кто избил Роя. После разговора, когда у Рамиреса нет другого выхода, кроме согласия, Шон уходит, а тот остается один, в темноте, на земле, пряча лицо в ладонях.

Итак, что было бы, если б Шон не ушел.


***



I

…Казалось, его глаза светились не лунным отраженным светом, а своим, идущим изнутри. Рамирес зачарованно вглядывался в черную глубину зрачков человека, чья рука вжимала его в стену с такой силой, которой он не смог бы противопоставить ничего, даже если бы хотел. Но сейчас странное мягкое бессилие охватило его, слишком уж дико было всё то, что ворвалось в обычный вечер.
Сильнейшие эмоции наслаивались друг на друга: сначала, конечно, малодушный испуг, граничащий с паникой, когда в самый расслабляющий момент подхода к финишу с юной шлюшкой за его спиной, в его собственном доме, на его собственной территории, подобно призраку возникает Дэлмор. Рамиреса тогда прошиб холодный пот, который испарился с разгоряченного сексом тела, но оставил запах страха. Дэлмор втянул его ноздрями и презрительно, понимающе усмехнулся.
Рамирес задохнулся от ярости и возмущения. Он даже плохо слышал, что бросил ему Шон перед тем, как выйти, но знал, что тот ждет снаружи. И вылетел следом, не помня себя от бешенства, замешанного на стыде, кинулся на Дэлмора, но тот был сильнее.
Моментально Рамирес сам оказался впечатанным в стену, а Дэлмор с темными от злости глазами что-то говорил, кажется, о Рое Картере, но Рамирес будто разделился на двоих: один слушал, отвечал, даже что-то сам спрашивал, а другой в это время будто висел в пустоте и длил, не отпускал от себя ощущение чужих сильных пальцев на своей коже, дыхания на своем лице, близости этих страшных темно-серых холодных глаз. 
Словно тягучая нота зависла в пространстве, сделав его нереальным, и парень качнулся вперед, к тому, к кому его всегда тянуло, но только сейчас – особенно сильно, физически.
Дэлмор был зол, напряжен, опасен более чем когда-либо, но Рамиресу в каком-то самоотрешенном ступоре было наплевать. Он смотрел, смотрел во все глаза, впитывал этого человека напротив, и в эту минуту, потерявшую связь с реальностью, он просто собой не владел.
Или наоборот, стал, наконец-то, самим собой.
Он не думал о том, что делает.
Зачем. Почему.
И что будет потом. Он просто вдруг почувствовал, что если сейчас Дэлмор исчезнет в черноте ночного сада, вместе с ним исчезнет навсегда эта звучащая за пределом восприятия нота, заглушавшая голос разума, и всё снова станет обычным. Он опять будет смотреть на чужого парня с безупречным телом и зрачками хищника издалека, без малейшей надежды сократить расстояние, и даже саму эту надежду он в себе задавит.
Если даст ему сейчас уйти.
Если убьет порыв. Если струсит. Если отступит.
Если упустит уникальный миг…

Рамирес нарочно заставил себя выкрикнуть что-то агрессивное, грубое, даже толкнул Дэлмора, хоть его и прошибло от прикосновения, как мощным разрядом, но своего он этим добился. Шон в ответ снова прижал его к стене, зарычал, обнажив зубы в оскале, и Рамирес знал, что в любой другой момент он был бы уже полумертв от ужаса, потому что дикая волна энергии била от Шона, энергия угрозы, темной мощи, излучение жадной быстрой смерти.
Но всё это не достигало цели…
Поток разбивался о странный, неизвестно откуда взявшийся щит, в вихре невидимых брызг силы оставался лишь узкий тоннель, короткая бесконечность между лицами двоих парней: сильных, напряженных, в чем-то похожих.
Рамирес вдруг подался вперед, не пытаясь даже думать о том, что он делает, преодолел сантиметры, разделявшие их, и прижался губами на миг к губам того, кто самим фактом своего существования ломал все возможные нормы и запреты.
И замер, не дыша, не видя, не воспринимая ничего. Нота выросла и заполнила собой всё. Мир сдвинулся со своей оси и понесся в никуда.

Дэлмор отступил на шаг, тоже не двигался. По его лицу нельзя было прочесть абсолютно ничего. Он просто стоял и смотрел на сжавшегося у стены черноволосого, который побледнел до серого оттенка, а тот ждал первого слова, первого движения, ждал с болью, с какой-то надломленной безнадежностью, с покорной готовностью принять то, от чего уже не сможет заслонить ни его недостаточно сильное тело, ни лопнувший сетью трещин прозрачный щит в душе.
Секунды били, как лезвия. Рамирес прошептал, оглушенно качая головой:
– Убей меня. Слышишь? Немедленно.
Он действительно ждал обвала пустоты с неожиданным нетерпением - ведь станет так тихо и темно, исчезнут вопросы и напряжение, всё, наконец, кончится.
Но Дэлмор медлил.
Рамирес поднял на него измученный, просящий взгляд и замер от того, что прочел на лице парня, вторым именем которого было «Демон».
Не бешенство. Не злобу. Не возмущение. Не удивление даже…
Ледяная сталь его глаз стала мягким туманом. Легкий незаметный прищур выражал снисходительную иронию невероятного понимания. Как будто он вполне предвидел возможность чего-то подобного, и вовсе не так ошарашен, как Рамирес – сам собой. Глядя с усмешкой на окаменевшего пуэрториканца, он кивнул на приоткрытую дверь гаража и хрипло произнес:
– У тебя же там твоя девочка…
Замолчал, следя за тем, как на лице латино обреченность сменилась непониманием.
До Рамиреса никак не могло дойти, что хотел сказать Дэлмор, что он имел в виду, при чем здесь та шлюха, воспоминание о которой он с трудом раскопал во всём том бедламе, что творился сейчас у него внутри. Он не понимал, почему Дэлмор вообще всё еще здесь, и почему он сам всё еще жив…
Бег секунд опять отдавался в мозгу, но уже не кинжалами, а каким-то тревожным набатом. И вдруг в кромешной круговерти мыслей забрезжил слабый, призрачный, невероятный огонек. Парень вгляделся в лицо Дэлмору с неверящей, туго скрученной в пружину надеждой, которая сдвинулась с мертвой точки.
– …Что? Да нет у меня никакой девочки.
Он рванулся внутрь, в сарай, сгреб уже одетую подружку, не дав ей сказать ни слова, вышвырнул ее во тьму и застыл, прислонившись плечом к косяку открытых ворот, за которыми горела свеча около взрытого ложа.
Парень в этот момент был красив…
Обнаженный торс мерцал в отблесках теплого желтого света, черные волосы падали на плечи, белизна закушенных губ наполнялась цветом горячей крови. В черных глазах бушевала буря, а руки он скрестил на груди, от чего выступил рельеф тугих мускулов, но сделал он это вовсе не ради эффекта, а просто чтобы дрожь была не так заметна…
Он чувствовал на себе взгляд Дэлмора, как точку лазерного прицела, но не опасность исходила от всегдашнего соперника, а что-то невыносимо иное.
Рамирес сумел поднять глаза и проговорил тихо, с трудом, голосом, который шел из глубины:
– Не уходи, а? - Попросил на волне, увлекавшей его в нереальность: - …Останься со мной.
И тот, кто был освещен не желтой теплотой свечи, а холодной лунной белизной, услышал. Сделал шаг из черного пространства пустоты в маленький мирок жаркой тесноты и близости, где его ждали, где он был нужен сейчас, туда, где он сам хотел оказаться.
Он вошел, и дверь закрылась за ним.



…Глухая предутренняя пора, когда ночь самая беспросветная и плотная. А в захламленном гараже догорает тусклая свеча, отдавшая весь жар. Она стоит на земляном полу, и свет снизу дает странные тени.
На краю самодельной кровати, сбитой из упаковочных ящиков, сгорбившись, сидит Рамирес. Его пальцы судорожно запутались в волосах, голова опущена, тело мелко дрожит. Он уже в джинсах, как и Шон.
Тот в спокойной расслабленной позе полулежит на дальней половине постели, опираясь спиной о стенку, согнув одну ногу в колене и вытянув другую. Он отдыхает. Ни тени неловкости или смущения нет на его лице. Он щурится и разглядывает закаменевшего, сжигаемого эмоциями Рамиреса, который и так чувствует себя безумно неуютно, а тут еще этот взгляд в спину…
Парень что-то бормочет. Постепенно его голос становится различим:
– Черт… Fuck… О господи… Joder... Святая Мария…
На губах Шона появляется улыбка. Он заводит руки за голову, кажется, ему доставляет удовольствие наблюдать за смятением черноволосого.
Того колотит от волнения, дикие ассоциации тенями проносятся по его лицу, но он слишком взбудоражен, чтобы мыслить связно. Пуэрториканец усилием воли давит дрожь, разворачивается к Шону, но взглянуть на него по-прежнему не решается, смотрит в складки смятой простыни. В нем борются между собой и потрясение, и страх, и неуверенность, и попытка осознать, и бессилие довести это до конца…
Он глухо спрашивает, не поднимая глаз:
– Н-ну, и… что скажешь?
Неосознанно он напрягается еще больше, если это возможно, потому что Дэлмор непредсказуем, и то безумие, что между ними произошло, совершенно не умещается ни в какие рамки, следующий шаг может быть любым, ведь их занесло на абсолютно неизведанную территорию, где можно ждать чего угодно… Рамирес, не дыша, ждет первых слов, того, как зазвучит голос, что в нем отразится.
Шон легко выдерживает невыносимую паузу, с безмятежной улыбкой чуть меняет позу, пожимает плечами.
– А что говорить-то? Ну… не болтай. Это в твоих интересах. Да, и еще – лучше бы тебе держаться подальше от Смита.
– Что?
Рамирес от неожиданности вскидывает взгляд, и сердце его пропускает удар, когда он снова видит это тело. Но главное позади, Шон говорит с ним, и даже не агрессивно, а так, как со своими – иронично, внимательно, мягко.
Рамирес непонимающе выдавливает:
– Ну, то есть, ясно, но… Смит? – в его глазах вдруг появляется догадка: – Он… он что – твой..?
Шон мрачно отрезает:
– Нет. – Потом отворачивается, криво усмехается. – Но он… – и обрывает сам себя: – Короче, ты слышал. Стоит ему почуять – и тебя ничто не спасет. Он тебя просто растерзает.
Рамирес мотает головой и неожиданно улыбается.
– Так, значит, Смита я обставил?
Шон не отвечает.
А на Рамиреса накатывает очередная волна шока. Он дергает себя за волосы и прогибается назад, шипя сквозь зубы:
– Дьявол… Что теперь будет?!
Шон садится прямо, удивленно говорит:
– И что? Что, по-твоему, будет? – глядя на немое изумление Рамиреса, продолжает: – Я тебя не понимаю, Вентура. Как будто это что-то меняет.
– А… разве – нет?
Шон раздраженно хмыкает.
– Интересно, что. Ты переедешь ко мне в Квартал? Или я к тебе на Канал? Оригинально бы смотрелось. Будем чаще пересекаться? У нас и так одни и те же бары. Будем общаться? Мы и так общаемся.
Рамирес потерянно выдыхает:
– Н-но… ты так… как будто…
Он не в силах сформулировать свои чувства, а Шон серьезно и прямо смотрит ему в глаза.
– Вентура, я не гей, я, как выяснилось, скорее – би... Я ценю красивое тело, у тебя как раз такое. И я не вижу ничего, абсолютно ничего сверхъестественного в том, чтобы попробовать. Знаешь, я не из тех, кого сильно волнует чужое мнение и всякие законы с запретами. Сдается мне, ты тоже этой породы. Так какого дьявола ты устраиваешь истерику? Ты хотел? Вряд ли будешь отрицать. Я тоже хотел. Так в чем, мать твою, проблема?

Рамирес завороженно не может оторвать от него взгляд. Неужели это реально – вот так просто и естественно воспринимать то, что его самого переворачивает и гложет? Хотя… Действительно, какого…
Тут мысли Рамиреса вдруг разбрызгиваются, до него доходит один нюанс из сказанного Дэлмором.
– Ты… что ты имел в виду? Ты что… В смысле – ты сказал «попробовать». Это у тебя – впервые?!
Шон подтверждающе кивает, и Рамирес впадает в очередной ступор – он и представить себе не мог, что этот секс, безумный, фантастический, запредельный, лучший в его жизни секс для того, другого, тоже первый в своем роде… Он-то чувствовал себя не просто новичком, скорее, новорожденным, он был более растерян, чем в свой далекий первый раз в двенадцать лет с соседской девчонкой. Он мог только принимать, только быть ведомым, только покоряться мощной, но осторожной силе Дэлмора, его надежной уверенности, его безошибочным, точным движениям, дарившим столько сладкого наслаждения.
А оказывается, они были в равных стартовых позициях? Рамиресу стало стыдно за свою горячую, но бесцельную, неумелую наивность, но на дне его души появилось какое-то теплое, греющее чувство: ведь для того, другого, он тоже стал первым.
Достойным этого…
Шон глухо заговорил, глядя в темноту:
– Вентура, я спрошу, а ты ответь. Какого черта ты… как тебя вообще на это пробило?
Рамирес встряхнулся, провел рукой по лицу, уставился на доживавший свое огарок и пробормотал:
– Не знаю. Это… бля, да как тут… – неожиданно его голос окреп, в нем появилось нечто, рвущееся из-под гнета привычного восприятия, то, что могло прозвучать только здесь и сейчас, и больше никогда. – Ты такой… такой странный. Я… знаешь, к тебе невозможно относиться никак. Тебя можно только любить или ненавидеть.
Взгляд Рамиреса как магнитом притянулся к силуэту напротив, а Шон, с усмешкой, за которую Рамирес готов был его убить, тихо проговорил:
– Вентура, и – что из этого?..
– …Заткнись. – Пуэрториканец спрятал лицо в ладонях. – Будь ты проклят.

Несколько минут молчали оба. Потом Рамирес распрямился.
– Тогда я тоже спрошу. Какого чёрта ты ответил? Ведь мог же ударить, мог – убить, я даже ждал… А ты не ушел, ты не оттолкнул! Почему?
Шон шевельнулся, скрестил ноги, сгорбился. Его губы слегка скривились.
– Ха, Вентура, ты-то, считай, отмолчался. С чего бы мне откровенничать, а? – Потом вяло махнул рукой. – А, ладно. Я сказал уже, никаких принципов и комплексов у меня на этот счет нет. Какая, к черту, разница? Хотя, разница, конечно, есть, но ты меня понял… А почему именно ты? Да не знаю. Почему бы и нет. У нас с тобой – с-сложные отношения, но просто - вообще не бывает. Наверное, сегодня особенная ночь, дурная, дикая. Сначала двинулся ты, а чем я хуже?.. Просто так вышло, Вентура, вот и всё. Крыши у нас обоих снесло синхронно и в одном направлении. И не думаю, что такое уникальное расположение светил небесных бывает очень уж часто.
– Ты… хочешь сказать, что… никогда больше?
Голос Рамиреса дрогнул, а Шон посмотрел на него несколько секунд и ответил с улыбкой:
– Ну, ни в чем в этом безумном мире нельзя быть уверенным на сто процентов. Но правилом это делать не стоит. Хотя бы ради эффекта.
Рамирес согласно кивнул. Какая-то часть его личности готова была свалиться в обморок от счастья. Дэлмор счел возможным разорвать не все нити, он не только поднял Рамиреса из ада угрызений совести на грешную землю, но и практически снял с него ответственность за инициативу, показал, что это – дело их двоих, в равной степени…

…Свеча умерла на грязном полу, но темнее не стало, потому что за мутным стеклом маленького окошка под потолком занимался рассвет. Шон задумчиво смотрел на светлеющее небо, казалось, его мысли далеко. Не отводя взгляда от окна, сказал:
– Вентура, смотри – ночь кончилась. Скоро будет солнце. И знаешь, что это значит?
Канальский слушал его, не дыша.
– Всё остается, как было. Всё по-старому. Ты Рамирес Вентура, я Шон Дэлмор, и мы оба – те, кто мы есть… Мы просто будем жить дальше, согласен? – Он повернулся к пуэрториканцу, тихо добавил: – Парень, в жизни и так полно проблем, не стоит искать дополнительных способов помучиться.
Шон плавным движением оказался на ногах, нашарил в куче простыней скомканную майку, влез в нее. Рамирес наблюдал за ним с каким-то беспомощным отчаянием и сам не знал, почему.
Шон просто произнес:
– Мне пора. Увидимся. – И шагнул к двери.
Рамирес дернулся следом, но замер в двух шагах.
– Постой!
Он не мог ни коснуться уходящего, чтобы задержать, ни отпустить его так просто и обыденно после настолько запредельной ночи. Он медленно поднял голову. В голосе прозвенела неожиданная для гордого сильного латино беззащитность.
– Шон… Ты… не жалеешь?
Тот остановился у порога, помедлил, прежде чем обернуться, усмехнувшись, пробормотал под нос:
– Чёрт, и почему у меня все вечно спрашивают именно это?
Потом вплотную подошел к Рамиресу, так близко, что тот перестал дышать и только вздрогнул, когда ощутил ладонь Дэлмора у себя на подбородке. Шон знал, что немногие в силах выдержать его прямой взгляд, и поэтому нарочно не давал Рамиресу отвернуться. Хриплый голос звучал четко, каждое слово впечатывалось в сознание.
– Вентура, ты – хорош… Реально хорош. Ты мне нравишься. И это давно уже не секрет, верно? Если бы не этот чёртов разный цвет кожи, ты был бы рядом со мной. Я бы об этом позаботился.
Он опустил руку, но Рамирес завороженно остался в том же положении.
– А так – всё-таки это препятствие, по крайней мере, пока. Когда-нибудь я решу эту проблему, и тогда я тебя не отпущу. Так вот – нет. Я не жалею. И не задавай глупых вопросов, не начинай меня разочаровывать.
То, что он сказал, Рамиреса потрясло. Он, дрожа всем телом, пытался что-то ответить, но спазм в перехваченном горле не давал издать ни звука. Шон помрачнел, серая мутная тень всплыла в его зрачках, он презрительно усмехнулся. Смотрел на Рамиреса свысока, не агрессивно, но так, как сильный смотрит на слабого.
– Да знаю я, чем ты там сейчас давишься. «…Я для тебя, …да всё на свете… да я ради тебя жизнь отдам…» Слышал я это, не раз, черт возьми, и от многих. И никто, никто не понимает.
Шон чуть подался вперед, и Рамирес таким же обратным движением инстинктивно отшатнулся, потому что в тот момент что-то не вполне человеческое проступило в парне с холодными глазами.
– Вы все как сговорились в своей готовности отдать мне всё. И никто из вас даже не задумывается – а нужно ли мне это? У меня есть и всегда будет всё, в чем я нуждаюсь. А если я захочу чего-то еще… - Он раздельно закончил, вызвав у Рамиреса приступ безотчетного ужаса: – …Мне вряд ли понадобится чье-то разрешение, чтобы это взять.

Через пару секунд Шон отвел глаза, и Рамирес ощутил, как возвращается к нему способность дышать и вместе с ней – тепло, ранее как будто отхлынувшее на безопасное расстояние от странного парня, о котором, по сути, никто – ни друзья, ни любовники, ни близкие – никто и ничего на самом деле не знал.
Рамирес еле услышал, как Шон обращается к нему с вопросом:
– Ты планируешь сегодня к «Дэну»?
– Д-да, наверно… А что?
– Я или Дэрек, кто-нибудь из нас двоих подойдет к тебе и напомнит о Рое.
– Что? А, да. Но я и так не забуду, не сомневайся.
Шон как-то странно улыбнулся:
– Не уверен.
И внезапно на Рамиреса обрушилась звенящая плотная тьма.

Шон подхватил тело, мгновенно обмякшее от резкого, неразличимо быстрого удара по затылку, который надежно разрушал память о ближайших событиях часов на пятнадцать назад. Он осторожно, бережно опустил безвольного Рамиреса на постель. Сел рядом, грустно вгляделся в разглаживающиеся черты красивого лица.
– Прости меня, парень. Я сначала не хотел с тобой так, но… тебе же будет лучше. Ты слишком много чувствуешь и ничего не умеешь прятать. Пусть я останусь только твоим кошмарным сном.
Шон отвел прядку черных волос с виска пуэрториканца и задумчиво проговорил, словно тот его слушал:
– Знаешь, у каждого имеются свои слабости, даже у меня. Их немного, но они есть, и практически у всех есть имена и лица… Одна из самых сильных моих слабостей – ты, Рамирес Вентура.
Шон помолчал, поднялся, посмотрел на лежащего парня сверху вниз.
– Но для твоего же блага, тебе пока об этом знать не стоит.
И выскользнул из гаража в набиравшее силу жаркое летнее утро.

А Рамирес никогда и никому не расскажет, какой дикий, до безумия реальный, несмотря на всю бредовость, сон он видел в ту ночь.
И чего ему будет стоить всё же пойти к «Дэну», хотя кровь горячими толчками била в виски только от мысли, с кем он может там столкнуться.
И с каким облегчением он увидел там не его, а Смита, который наблюдал за ним с каким-то звериным подозрением.
И как ему повсюду мерещился внимательный взгляд серых глаз, пока на грани сумасшествия Рамирес не влил себе в вену двойную дозу «лекарства от проблем».
А Шон мешать ему не станет.
И тоже ничего никому не скажет.
Пока.



II

От автора:

Вторая часть "Hidden dreams" является альтернативным к Дельте кусочком. Сложилось так, что обе части были написаны, как отдельное произведение, конечное, и не мыслилось продолжений. Когда же развернулся замысел всей обширной линии Дельта, события второй части в ней не учлись. Так что вторая часть, этот флэшфорвард - своеобразный тупик, в который можно заглянуть и вернуться к Дельта 2 и всему последующему.

Сложность в том, что по данному сюжету Шон отрубает Рамиресу память об их контакте и связи. Финал предыдущей части и основное событие последующей (обретение воспоминания) намертво противоречит событиям линии Дельта, где Рамирес прекрасно в курсе произошедшего и действует соответственно, смело и ярко.

Таким образом, для стройности линии Дельта нужно только знать, что Шон с Рамиресом успешно переспали в ту июньскую ночь. Всё. Шон его не бил по затылку и ушел вполне цивилизованно. Дальше - см. Дельта 2 и продолжение линии.

Все заморочки с памятью и ее возвращением касаются только "Hidden dreams", этот рассказ является базой для Дельты (масштабного эксперимента под названием "полигамный Дэлмор") и в то же время АU-шен к ней.

=============

Пройдет много лет, и однажды Шон покинет Underworld, а Рамирес об этом узнает. Когда его отпустит первое шоковое оцепенение, парень испытает такое чувство, будто весь мир рушится, уходит нечто определяюще важное. Он кинется в Центр, после долгих поисков найдет Роя, поговорит с ним – и вернется домой, оглушенный и потерянный…

Итак, никто не знает, куда именно пошел Шон, попрощавшись со своими.

***


Тихого окрика он не слышал, скорее, почувствовал что-то за спиной и инстинктивно обернулся.
Вечерний неяркий свет пробивается сквозь густую листву разросшегося сада. Тихо, только шелестит ветер и где-то далеко – детский смех. Тепло, пусто, серая сухая земля крошится, потому что лето на исходе выпило из нее все соки. Сад устал, и под его желтеющей крышей приходят непрошенные мысли о том, что всё рано или поздно завершается.
А он стоит у неровного ствола старого дерева, стоит и наблюдает, как Рамирес отступает пораженно, зачарованный пляской теней на лице человека, который заходил сюда редко, но всегда приносил с собой что-то невероятное.
Когда Рамирес смог, наконец, набрать воздуха в сведенные легкие, он выдохнул тихо, пытаясь поймать ускользающий взгляд серых глаз:
– Скажи, что это неправда.
Шон смотрит в сторону, не отвечает. Молчит. Рамирес правильно понимает это молчание и с горечью опускает голову. Потом вскидывается:
– Но почему?! Ты же… у тебя же всё есть! И люди, и земля… и д-деньги, и власть! Ты же… ты – бог здесь! Почему?
Шон размыкает губы, глухо отвечает:
– Поэтому. Именно поэтому.
– Что? Н-не понимаю.
– А я не объяснять пришел.
Рамирес, не слыша сам себя, шепчет:
– А – зачем?
Молчание длится несколько секунд, Шон не очень уверенно пожимает плечами.
– Ну, наверное… попрощаться.
Рамирес не знает, что сказать. Он взволнован, лицо искажено какими-то ему самому непонятными чувствами. Шон молчит. Рамирес спрашивает первое, что приходит в голову:
– Говорят, ты оставил после себя какого-то пацана. Странно, чёрт возьми. Почему не Смита? Он же Второй…
Шон бросает на него взгляд исподлобья:
– Мне что, перед тобой отчитаться, что ли?
– …Н-нет.
Рамирес опускает глаза к земле. Он не представляет, как себя вести, как держаться с этим парнем, который – вообще непонятно кто. То ли враг, то ли друг, то ли что-то еще, то ли всё сразу.
Неожиданно Шон решает ответить.
– Я оставил Тизера, потому что и Смит, и мы с тобой – это одно поколение, а Лесли уже другое. Мы свое уже сделали, будущее Underworld за ними.
Рамирес отстраненно хмыкает:
– Ой, как всё сложно… Насчет того, за кем тут будущее, мы еще посмотрим.
Он осекается, несмело смотрит на Шона, но тот неподвижен и задумчив. Рамирес негромко серьезно спрашивает:
– И как же теперь?
– Времена меняются, Вентура. Люди приходят и уходят. Ты тоже когда-нибудь уйдешь.
Пуэрториканец долго-долго глядит на закатное марево и, наконец, произносит с безнадежной тоской:
– Ушел бы. Да некуда.

Потом вдруг встряхивается, сует руки в карманы, начинает пристально изучать что-то у себя под ногами, дергает плечом и неловко, запинаясь, признается:
– Знаешь, я… я был… короче, с Картером виделся. Им сейчас, конечно, хреново, без те… но я не об этом. Просто я сказал ему, что он… что они могут на меня рассчитывать в случае чего-то совсем уж крайнего. Я и оружия могу дать, и людей, всё, что надо… Я сказал, чтобы он это имел в виду.
Шон удивленно усмехается, на миг отводит глаза и снова смотрит на Рамиреса почти весело.
– Ха… ничего себе, Вентура. Картеру он сказал… Мне ты такого никогда не говорил!
Рамирес тут же реагирует:
– Как будто это надо было говорить. Ты и так знал. Что – всё, в любой момент, по одному твоему слову.
Шон мрачнеет.
– Неправда. Вот Орландо, например, я приказывал. Тебе – нет.
– Да при чем тут… Как будто я мог пойти против тебя. Как будто я мог возразить.
– Боялся? – коротко бросает Дэлмор.
– И это тоже, – не скрывает Канальский. – Но… после всего, что ты делал… просто…
Парень смешался и замолчал.
Шон устало потер глаза и, оглядевшись, присел на остатки старой, рассохшейся до неузнаваемости лодки, которая неизвестно сколько лет врастала в землю под деревом. Он поймал взгляд Рамиреса и указал ему на место рядом с собой. Тот присоединился, и оба парня – уже не горячие мальчишки, а взрослые люди, много пережившие, в том числе и вместе – долго молчали, сидя совсем близко друг от друга в далеком от всего и всех уголке.

Рамирес просунул руку между досок остова лодки, покопался там и извлек пыльную полупустую бутылку. Вгляделся в надорванную этикетку:
– Вроде, даже бренди… – протянул Шону. – По-моему, ты любишь.
Себе достал что-то другое.
Еще несколько минут прошли в тишине. Они смотрели не друг на друга, а вперед, иногда соприкасаясь плечами, и странная близость накрывала двоих, как прозрачный, ограждающий от мира купол.
Шон вдруг задумчиво произнес, продолжая прерванный разговор:
– Вообще-то, ничего особенного я и не делал. Так, пару раз тебя из дерьма вытащил, тоже мне… – повторил: – Ничего особенного, бывало и серьезнее.
– Да?! – поперхнулся пуэрториканец, – Пару раз? Ха… что ж тогда для тебя серьезно?
Ответа на такой вопрос он и не ждал, вместо этого глухо заговорил, подбирая слова:
– Знаешь, я давно хотел спросить… всё случая не было…
– Спроси, – коротко разрешил Шон.
– Тогда, на автомобильном кладбище… Ты ведь знал, что это я там… вишу. До того, как снял. Верно?
По исказившемуся лицу было видно, насколько важен ответ. Шон уклончиво дернул плечом.
– У тебя… волосы на лицо падали.
– Не выкручивайся, Дэлмор!
– Ну… сложно сказать. Если честно, я знал, что это латино, ведь это ваш невинный милый обычай – подвешивать людей за вывернутые руки. И латино не из последних, к рядовым такую казнь не применяли. Конечно, я мог бы постоять, поглядеть получше и подумать, стоит – не стоит… Но у меня в тот момент голова была другим забита: как бы снять тебя так, чтоб ты еще и ноги не переломал.
Рамирес выдавил:
– Вот… и я об этом. Почему?
– Ничего личного, не обольщайся. Не хватало тебя еще и переть потом на спине.
– Чёрт…
Рамирес тупо помотал головой. Он не знал, как спросить, чтобы получить ответ на нужный, мучивший его с давних пор вопрос.
Надолго припал к бутылке, отбросил ее, пустую, и нашел следующую.
Шмыгнув носом, наконец, сказал:
– Ну да. Ничего особенного. Ты вошел в мой дом. Ты видел мою семью. И ты ни разу, ни единого разу не использовал это против меня… даже как-то ненормально. А за Исабель я вообще должен тебе до конца жизни.
– В смысле? Ей-то я ничего не сделал.
– Да. Именно. – Рамирес с трудом повторил: – Не сделал. Ты ее не взял. Хотя эта малолетняя дура предложила себя так, что… Но ты ее не тронул. Спасибо.
– Да ну, не стоит благодарности. – У Шона в уголках губ пряталась улыбка. – Я что – идиот? Связываться с сестрой латино, да еще такого типа, как ты…
Рамирес с виду сердито пихнул его в плечо:
– Не повод для шуток! – потом посерьезнел. – Идиот-то в результате оказался я, когда довел дело до поединка. Я никого не слышал, ослеп совсем… Господи, стоит вспомнить – до сих пор передергивает. - Парень действительно подавил волну дрожи. Еле слышно прошептал: – Я думал, ты меня убьешь. Помолиться успел даже. Выхода-то не было.
– Почему не было? Был, простой и всем известный – прекратить бой. Я видел, что в какой-то момент ты мне поверил, я ждал, что ты шагнешь назад. Но ты по-глупому предпочел гордо подохнуть стоя. - Шон улыбнулся. – Тогда я сдался сам. Только войны с Каналом из-за твоей смерти мне тогда и недоставало.
Рамирес запустил пальцы в волосы и мерно покачивался, заново переживая страшные минуты. Шон отхлебнул бренди.
– В принципе, всё решилось вполне неплохо. Тебя тоже можно понять, капитуляция убила бы лидера Канала еще вернее, чем нож. А я… ну, я – другое дело.
– О да. Тут ты в точку, ты по жизни особый случай… Я никогда такого не видел – сдаться и этим выиграть! Ты ушел победителем. - Рамирес повторил: – Я думал, ты меня убьешь.
Шон прищурился.
– Ага, ну да. На глазах у Исабель. И как бы я с ней после этого путался?
– Да заткнись ты, мать твою!
Но Рамирес улыбался…

Бутылки еще раз сменились на новые, и пуэрториканец осмелился вытащить на свет другую интересовавшую его тему.
– А помнишь – Элм-Драйв?
Шон прервал его, отмахнулся.
– Вот уж тут можешь даже не комплексовать. Ты вообще практически ни при чем. В том ресторане, куда ты героически вломился с автоматом, у Джона Карпентера была внучка. Повезло тебе с заложником, Вентура… хоть ты и не знал. И начальник Полицейского Управления пришел ко мне. Сам. Он просил, чтобы я… на тебя повлиял. Благотворно и умиротворяюще.
– Ох-хренеть…
– Что-то вроде этого произошло и со мной. Карпентер, один, с пустыми руками, прямо в Квартал, и зачем – просить… Представляешь?
– Да, – неожиданно произнес Рамирес, который однажды сделал почти то же самое, чтобы спасти жизнь своему брату. Только в отсутствие Шона, на которого он почему-то рассчитывал в своей беде, парню пришлось иметь дело с его близкими, и они его тоже не подвели. – Представляю. И со мной такое бывало.
В этот эпизод Рой и Дэрек, видимо, Шона решили не посвящать, потому что он заинтересованно спросил:
– С тобой бывало? К тебе Карпентер тоже приходил?
Рамирес прыснул:
– Нет, с тобой вообще невозможно разговаривать… Ладно, допустим, ты о чем-то там условился с шефом NYPD. Но скажи, если бы в том ресторане был не я, а ну хотя бы Рамон, или Диего, неважно… Ничего бы не изменилось? Ты всё сделал бы точно так же?
Какое-то время Шон молчал, взвешивая, ответил не сразу.
– Да, я пошел бы туда в любом случае. Джон Карпентер в Квартале – само по себе редкое зрелище, в роли моего должника – перспективное вложение, да и дети тут явно ни при чем. А там, внутри… – его голос чуть изменился, потеплел. – Ты сидел на барном стуле, бледный, как смерть, пялился в никуда и грыз ногти, помнишь?
– Еще бы. Ты взялся непонятно откуда, до сих пор не пойму, как ты подошел, я же не слепой! Скрутил меня…
– Да. Так вот. Рамону или Диего в тот момент я просто сломал бы позвоночник. Вот и вся разница, Вентура.
Рамирес впервые развернулся к Шону, ошеломленно уставился на него.
– А я?! Чёрт, в смысле – ты специально оставил меня жить? Д-дьявол, почему? Да, знаю, у тебя прекрасная отмазка, вроде я тебе выгоден на Канале! Типа, у нас двоих мирный договор, и всё такое… Для начала это еще могло сойти, но потом! Особенно после той масштабной заварухи с федералами – не смей врать, что ты опасался столкновения с Каналом! Да никакой войны в помине бы не было! Если раньше тебя просто боялись до дрожи, то в ту ночь, когда ты заграбастал всю власть в Underworld в свои руки, все мои люди до единого с готовностью ловили твои приказы на лету! Они подчинялись тебе куда лучше, чем мне! Мать твою, Дэлмор, да неужели ты боялся?! Нас?! Твоя гребаная двухтысячная армия с пулеметами, стингерами и какой-то еще хренью, которую я и в телевизоре не видел, против нескольких сотен моих неорганизованных идиотов? Твой Хост поглотил бы Канал, подмял бы и не заметил сопротивления, да его бы и не было… Стоило тебе только захотеть!
– …Была охота возиться с твоим вшивым районом развалюх… – вставил Шон.
– Вот! Тебе просто было неохота! Всё дело только в твоей воле. Канал тебе просто был не нужен. И получается что? Твою ма-ать… Все эти годы ты не только впрямую спасал мне жизнь. Ты еще и позволял мне быть тем, кто я есть. Кстати, с Орландо и Фэктори – похожая история, но к чёрту, он меня не волнует…
Рамирес с трудом перевел дух, глаза его горели:
– …Может, хоть сейчас ты скажешь мне правду?! Почему, Дэлмор? Что я такого сделал или не сделал, чем я заслужил?! Почему ты так поступал, почему ты меня вел? Почему ты практически сделал меня одним из своих? Я же другой, я не понимаю, если бы у нас с тобой хотя бы кожа была одного цвета…
Он вдруг осекся, будто натолкнулся со всего маху на стену, а Шон медленно поднял голову и вгляделся в расширившиеся зрачки пуэрториканца, пытаясь прочесть там ответ на незаданный вопрос.

– Что? – произнес он, словно не расслышав.
Рамирес выглядел очень странно. Прищурившись, он смотрел в никуда, а вернее – в себя, на обнажающееся дно своей души. И даже не думая, какого порядка откровение звучит в эту минуту, пуэрториканец тихо сказал:
– Это ведь твои слова. Из сна… Я снов не вижу. Вообще. Никогда. Вот только один… когда-то давно. И там был ты.
Парень глядел в землю, уже укрытую теплой ночной темнотой, он молчал и был не здесь, а где-то далеко-далеко.
Минута тишины.
Другая.
Третья.
И вдруг негромкий чёткий голос в ответ.
– Да. Тот сон приснился тебе три года назад, в июне. Накануне истории с «Death Arrow».
Рамирес сильно вздрагивает, медленно распрямляется. Шон продолжает, роняя короткие слова как острые клинки или жгучие капли кислоты:
– Я знаю. Я помню. В твоем сне было лунно. Твой сарай. Темно. Жарко. Свеча на полу. Там был я. И ты. Мы двое. Мы вместе.
И будто онемевшему Рамиресу мало этой картины, этих деталей, Дэлмор в душной мгле завершает с дьявольской полуулыбкой:
– И до чего же ты был хорош, Вентура…


Словно какая-то пружина подбросила Рамиреса, он неожиданно ощутил себя на ногах перед неподвижным Хостовским, а воздух отказался пролезать в сведенное горло.
Южная кровь всегда обостряет эмоции, но за определенным пределом и тело, и разум вдруг теряют ориентиры, и долгие, долгие минуты под издевательским взглядом серых, как сумерки, глаз Рамирес мог только отражать сумбурные отрывки бешено несущихся мыслей.
– Что ты ска… н-нет, это… F-fuck!.. Это же не м-может… но… Dios, increible!
Дикие судороги осознания закончились тем, что парень, практически не контролируя себя, выдрал из-за ремня пистолет и навел его на сидящего перед ним человека, хотя рука дрожала так, что выстрел наверняка ушел бы мимо даже с полуметра.
Потрясенная агрессия боролась с растерянностью и даже беспомощностью:
– …Я убью тебя!
На что Шон спокойно уточнил:
– За что?
Пуэрториканец заорал:
– За то… – и осекся.
Видимо, память освободилась от первой волны шока и постепенно разворачивала перед ним всю картину целиком, с конца до начала. Он смятенно повторил:
– За то, что… – и снова не смог договорить.
Шон ждал, не замечая наведенного на него ствола.
И Рамирес поднял уже совершенно другие глаза. Тихо, очень твердо закончил:
– За то, что заставил меня забыть.

Пистолет выпал из ослабевших пальцев, через секунду сам Рамирес тоже рухнул на колени, замер, прижав ладони  к лицу, и от этого следующая фраза оказалась глухой и едва понятной.
– Господи… знал бы ты, как я мечтал… чтобы тот сон сбылся.
Шон отвернулся от согнувшегося пуэрториканца, криво усмехнулся.
– Да, заставил. А что мне было делать? Ты и сейчас в истерике, Вентура. А если б тебе пришлось три года делить со мной одни и те же улицы после… всего этого? Что-то бы прорвалось, факт, и – зачем это надо…
Черноволосый парень отнял руки от лица, выражение которого всё равно скрыла милосердная темнота, бессильно уперся ладонями в землю. В исчерченном тенями деревьев сумеречном пространстве угадывались только два силуэта друг напротив друга, двое, связанные непостижимыми отношениями, где сплелось всё, что только бывает – чужой и свой, вражда и чувство надежного плеча, настороженность и готовность помочь, злобный оскал и взаимная улыбка…

Шон был немного удивлен, услышав не совсем то, чего ожидал.
– Почему ты… почему ты всё-таки сказал? Сейчас, когда уходишь… Ведь я мог и дальше, всю жизнь считать это всё сном. Почему?
Видимо, Рамирес помнил всё, что произошло тогда, что было сказано в ту далекую ночь, и более логичные «почему» для него уже имели ответ. А на этот вопрос у Шона ответа не находилось.
– Вообще-то, Вентура, даже снов не должно было быть. Похоже, я ударил тебя слишком слабо, контур остался, только смазался. Ничего. Я учту. Сейчас всё будет по-другому.
Рамирес отшатнулся, хоть Шон не двинулся с места.
– Нет!  Не смей! – выдохнул он угрожающе, впрочем, прекрасно понимая, что помешать Дэлмору он не сможет никак и ничем. Вместо этого он вдруг попросил: – Не делай этого, Шон. Не надо. Пожалуйста.
С какой-то исступленной досадой Шон вскочил на ноги, мотнул головой, кулак со свистом врезался в его собственную ладонь. Эмоции прорвались. Он почти крикнул:
– Зачем тебе это, Вентура, зачем?!
В этот миг один из двоих стоял в полный рост, другой же всё еще оставался на коленях.
Прозвучал ответ – убежденный, спокойный. Высвобожденный.
– Да потому, что я люблю тебя.

Стоящий, в редчайшей для него растерянности, отступил на шаг, почти неслышно спросил:
– Ты… ты себя слышишь?
Второй одним движением поднялся, расправил плечи, свободно, без смущения откинул волосы с лица. Внятно, слегка устало повторил:
– Я люблю тебя, Дэлмор. Давно. Наверное, с самого начала. Только понял не сразу… Может, конечно, я нихрена ни в чем не разбираюсь, но я не знаю, как еще это назвать. Другого слова просто нет… – парень чуть улыбнулся. – И можешь убить меня, не сходя с места, но всё-таки – я для тебя тоже не безымянный цветной ублюдок из гетто.
Он дал Шону несколько секунд на реакцию, но тот не возразил. Тогда Рамирес вложил в просьбу всё, что мог, как в ту дикую ночь:
– Не уходи. Останься, я прошу тебя.
Он пытался различить в темноте лицо человека напротив, но понял только, что тот опустил голову, словно не выдержал его взгляда.
– Вентура, ты знаешь ответ.
Холодом повеяло от короткой фразы, и пуэрториканец беспомощно отвернулся. Он понимал, что в следующую секунду Шон исчезнет, а что тогда произойдет с ним самим в пустоте осеннего сада, Рамирес и представлять-то не хотел.
И вдруг, на грани срыва, у него мелькнула спасительная мысль.
– Ты не понял! Я же… Да, ты уходишь, уходишь навсегда, я знаю. И от своих… и от всех нас. Ты решил, и кто я такой, чтоб тебе мешать? Но я о другом – об этой ночи. Только одна ночь, слышишь?
Парень с горячностью подался вперед в попытке донести до другого всю важность своих слов. Полным безумной надежды рывком он вскинул руку в ночное небо.
– Посмотри! Может, звезды сегодня сложились так же, как тогда?! – повторил уже тише, и каждый звук был выстрадан сполна: – Останься со мной, Шон. Не бросай меня сегодня.
Дэлмор ничего не ответил.
Помедлил секунд десять, ставшие для Рамиреса вечностью, молча повернулся и зашагал прочь.

Бывают моменты, когда человек живет не в своем обычном темпе. Когда лента конвейера судьбы вдруг набирает бешеные обороты, когда думать над поступками и соразмерять действия некогда, что-то просто вырывается наружу, и ты ничего не можешь с этим поделать.
Рамирес бросился следом.
Догнал, дернул за плечо, развернул. Выдохнул в лицо:
– Стой, ублюдок! Ты… я… – ему не хватало воздуха. – Я тут перед тобой… я тебе столько сказал, что… сам не думал, что вообще могу! Я г-гордость свою нахер послал! - Голос парня ломался от обиды, от злобы, от горечи. – Я тебе душу свою! А ты?.. Дьявол, неужели всё это ни черта не стоит?!
Шон сбросил его руку со своего плеча.
– Дурак ты, Вентура, – глухо проговорил он. – «Я» да «я»… Только о себе и думаешь. - Внезапно, почти без перехода, Шон сорвался на крик: – Да ты хоть знаешь, каково это, вот так взять и уйти?! Всё бросить, всё и всех?! Разорвать по-живому, с кровью, с болью? Если хочешь знать, у меня в жизни никогда и ничего не было, кроме вас…
Ему приходилось выталкивать слова, в голосе звенело страдание. Рамирес ни разу до этого не видел Дэлмора таким надломленным.
– Просто если… если я сейчас застряну, то… я… я не смогу.
И парень снова шагнул назад, слившись с темнотой, но даже на расстоянии Рамирес чувствовал, чего ему это стоило.
Вентура остался на месте, только запоздало выкрикнул вслед:
– Прости! Прости меня…

На самом деле в саду было множество звуков: и шелест листьев, и стрекот каких-то насекомых, и даже далекие отголоски машин и людей. Но для Рамиреса на мир опустилась обвальная глухая тишина.
Он будто лишился всех чувств сразу. Подсознательно отгородился от запредельных эмоций, в его душе сгорели разом абсолютно все предохранители. Парень неловко двинулся назад, к дому, натыкаясь на шершавые стволы, царапая кожу до крови и не замечая. Он не знал, куда и зачем идет. Внутри была пустота.
Рамирес наступил на брошенный пистолет, машинально поднял, покрутил в руках, вернул на обычное место за ремнем. Прикосновение металла к горящей коже выдернуло его из плотного дурмана, он внезапно обнаружил себя у стены своего сарая. Слепо выставил перед собой ладонь, коснулся холодного дерева, освещенного мертвым лунным светом.
И вдруг выгнулся назад всем телом, словно острое неумолимое лезвие воспоминания резко вошло ему в грудь…
Здесь, на этом месте, он когда-то впервые по-настоящему заглянул в серые глаза, в которых мог блеснуть смертельный клинок или заклубиться обволакивающий мягкий туман.
Что-то натянутое сверх всякой меры лопнуло, наконец, в груди Рамиреса, и он сполз на землю, обдирая занозистые доски спиной, поднял к черной бездне наверху лицо, искаженное безмолвным криком. Его трясло, соленая кровь из прокушенных губ мешалась с соленой влагой из накрепко зажмуренных глаз. Парень скорчился у стены, сжался в комок, как будто что-то злое изнутри рвало его на куски, и ему пришлось обхватить себя руками в безнадежной попытке противостоять этой ослепительной, раздирающей боли…

Видимо, сознание он всё-таки потерял.
Но вряд ли надолго, потому что когда он открыл глаза, ночь всё еще имела все права, и, по доступным звериному чутью признакам, даже не достигла апогея.
Рамирес с трудом поднялся. Он чувствовал себя, как после потери половины объема крови: дикая слабость, подламывающиеся ноги, океанский прибой в ушах, пятна перед глазами… Шатаясь, потащился к дверям гаража. Вело его только желание добраться сначала до заначки перекаленного мэта и шприца, а потом до постели, встать с которой ему, может, и не придется, смотря сколько миллиграммов раствора набрать в инъектор.
Он ввалился в захламленную комнату своего жилища, оторвался от стенки, сделал на автомате пару шагов к ярко-лунному окну и…
И ясно почуял, что не один здесь.
На постели, единственной тут мебели, кто-то сидел.
Рамирес действовал на чистых уличных инстинктах. Выхватил оружие, прицелился в темный силуэт, напряг палец на курке. А человек даже не пошевелился.
Пуэрториканец едва не потерял сознание снова, когда узнал слегка насмешливый голос:
– Второй раз за вечер. Входит в привычку, Вентура?
В шоке он не просто убрал пистолет – он отшвырнул его от себя странным жестом, будто рукоятка резко нагрелась и обожгла до волдырей. И окаменел, не понимая, что происходит, не веря себе.

Шон сидел сгорбившись, не поднимая головы.
– Я задолжал тебе два ответа. Сначала ты спросил, почему всё то время, что я тебя знаю, я относился к тебе, не как к врагу.
– Я знаю, – перебил Рамирес. Со странной интонацией, прислушиваясь к себе, прошептал: – Ведь я – твоя слабость.
– Ты помнишь даже это… Хорошо. Тогда второе – почему я пришел к тебе сегодня. Сидел с тобой в твоем саду и пил твое спиртное. Ворошил наше общее прошлое. Разбил твой сон… - Даже в темноте было видно, как побелели намертво сцепленные пальцы. – Да потому что мне плохо, Рамирес. Мне так хреново, как, наверное, никогда в жизни. Нет, я знал, конечно, что уходить будет трудно, но – настолько…
Он встал, распрямился, пытаясь придать себе сил, которые были на исходе. Поддержка необходима иногда даже самым сильным.
Рамирес ощутил пристальный взгляд, не видя ничего, кроме силуэта в лунном свете.
– Ты нужен мне, Рэм. Ты мне почему-то очень нужен.
И он окончательно распрощался с реальностью, услышав от Шона:
– Так ты всё еще не против, чтобы я остался здесь до утра?

Какая-то потустороняя, невыносимая сладкая легкость затопила парня изнутри, тела он больше не чувствовал, просто вдруг оказался вплотную, близко-близко, лицом к лицу с Шоном. Его притянуло к нему, как мощнейшим магнитом. Дэлмор мягко положил теплую ладонь Рамиресу на плечо, одновременно и отстраняя, и удерживая, словно давая этим жестом время одуматься, делая последнюю паузу перед point of no return, оставляя никому не нужный шанс на откат.
– Эй, а ты не пожалеешь?
На этот раз он спросил об этом сам, Рамирес же улыбнулся счастливо, сбросил руку с плеча и сделал последний, маленький, но бесконечно уверенный шаг вперед.
Уже улетая, прошептал в ответ:
– Пожалею? Дурак ты, Дэлмор…

Он еще раз найдет в себе силы вынырнуть из пульсирующей бездны наслаждения. Он сделает отчаянную попытку удержать расползающиеся клочьями тумана мысли и скользящее сквозь пальцы сознание.
Он отстранится, заглянет в глубину серых глаз и попросит:
– Не отнимай у меня это. Пожалуйста. Уйдешь… оставь мне хоть память.
Тот, другой, не ответит, и совсем не потому, что не услышал.
Рамирес поймет.
Перед последним безоглядным шагом с вершины осыпающегося утеса в пропасть блаженства он даже улыбнется.
Теперь у него будет целых два сна.

А за нескончаемый миг полета то ли вниз, то ли вверх, перед полным растворением в мучительно прекрасном ничто он успеет подумать, что это – далеко не предел.

Сны еще будут ему сниться.


Рецензии
Мне так нравится цикл в целом. Читаю в соответствии с хронологией. От начала и до сих. Поскольку я тварь довольно ленивая и с фидбэком авторам мне вечно влом, я решила что надо хотя бы писать о том, что сильней всего зацепило. А то несправедливо как-то. Я третий день вишу на цикле с перерывами на еду и сон. Уж и не припоминаю, когда меня в последний раз так захватило и увлекло.
Герои потрясающие. Штырит не по-детски. Но пишу я отзыв именно под Хидден Дримз, потому что это первое, во всем цикле, от чего я реально поморщилась. Не в плане слэша. Я слэшер со стажем - люблю и признаю его. Кстати, первым, что я прочла в цикле, была повесть "Третий". А потом уже я пошла читать по хронологии. Так вот в "Третьем", все не просто в порядке, а мастерски: там все подвязки логичны, продуманы. POV - вообще шедевральный - удалось передать психологические особенности персонажей языковыми средствами. А здесь... Хочется, как Станиславскому заорать: "Не верю!". Полезла в "Открой глаза" - та же самая история. В линию "Слияния", как написанную позже остальных, я вообще решила пока не лезть. Дождусь, когда дойду хронологически до этого ответвления. А по поводу своих мыслей по Шон/Вентура пишу сейчас исключительно потому, что потом может забыться или станет лениво. Так что, основываясь только на "Открой глаза" и "Хидден дримз" (дальше по ветке читать "Дельту" тоже пока не стала), вещи, провоцирующие недоверие:
- идет подмена главных героев пейринга. Не верится, что Шон или Рамирес из магистрального цикла могут так себя вести, или так думать. Они просто другие.
- нет никаких подвязок для слэша. Он просто падает, как снег на голову. Топором по темечку даже будет точней, наверное.
- забавно, но когда мне представляется пейринг Вентура/Шон, я бы предположила, что скорее Шон будет снизу. Просто потому, что ему ничего не надо доказывать, а у Вентуры слишком много тараканов в голове.
- магистральная линия отношений строится на модели - отношения равных, я бы даже сказала, утрированно равных. Логично предположить, что слэш тоже должен строиться по этой же модели. И я не имею виду в разборки актив/пассив. А мы в обоих случаях имеем доминантного Шона и истеричного Рамиреса.
Короче вот, как то так. А вообще отзыв мой похож на отзывы к цифровой технике. Если все хорошо, хрен кто напишет, чтобы расписать достоинства. А вот как что-то плохо - до фига народу разноется... Это я в том плане, что весь цикл - вся его магистральная часть - просто офигенные. Хронологически я сейчас на 2 блондинках. И по сей момент продолжаю восторгаться и читать с громадным удовольствием. Так что не понравились мне лишь вот эти два слэшных варианта. Было ощущение, что вот все написано одним автором, а слэш Шон/Рамирес писал другой человек. Настолько мощное сразу выпадение из образов происходит.
А еще вспомнила, "Шон и Шэнн" - пожалуй, тоже выпали. Но там мое "не верю" касается, скорее, образа Шэнна и перебора с пафосом.
А в целом - огромное Вам спасибо, автор. Я так давно не получала столь полноценного удовольствия от чтения! Предвкушаю, что у меня вся неделя пройдет под Вашей эгидой!

Пигля   11.12.2015 16:28     Заявить о нарушении
Ого, какой у меня тут фидбэк, а я и не вижу!))
Здравствуйте.
Редко бываю тут.

Благодарю за интерес, чувства и отзывы.

Пара комментариев к комментариям:
"Третий" - зрелая уже и на совесть мной проработанная вещь, которую не стыдно перечитать и даже опубликовать. Субъективно. А "Открой глаза" и "Хидден дримз" ПЕРВЫЕ рассказы в жанре слэш, им убицца сколько лет. Не смотерть на дату публикации, они столько лежали... Короче, ощущение Ваше от них полностью понимаю и разделяю. Править их и доводить до ума теоретически надо, практически - лучше, положа руку на сердце, напишу я из головы новое. Покачественнее. А они пусть лежат. Дань прошлому.
Слэш упал топором по темечку мне тогдашней))

" я бы предположила, что скорее Шон будет снизу. "
Хм, смело и свежо, но в авторском понимании доминант там один. Шон, конечно, без комплексов, но "ляжет под" только в качестве эксперимента или доказательства. Вот допишу последнюю вещь из Слияния, увидите.
Хотя при коррективах образов (в линии Шэнна и тамошнего Вентуры, что есть в проекте) - именно так и будет на постоянной основе.

"Было ощущение, что вот все написано одним автором, а слэш Шон/Рамирес писал другой человек. Настолько мощное сразу выпадение из образов происходит."
Не совсем так) Не выпадение из существующих образов, а черновики, что ли, к образам будущим. Ранние рассказы, что тут еще объяснишь.

Аристар   15.12.2015 00:43   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.