Рисунок

                РИСУНОК

    Ничего на свете Саша не любила так, как поздние вечерние часы вдвоем с Валентином: разговоры о жизни и о пустяках, неожиданные шутки, смех, взаимные предупреждения «Тише, Ромку не разбуди!»  – а иногда – стихи. Саша раскрывала книгу наугад, тыкала пальцем и протягивала Валентину. Тот с готовностью принимался декламировать, местами с явно преувеличенной экспрессией, что было, с одной стороны, забавно, но с другой – смахивало на легкое издевательство над классиками, так что Саше приходилось то и дело его на этот счет воспитывать.
   
    В этот раз она выбрала давно уже не читанный сборник французской поэзии «Рог».Ткнула пальцем.

    -Не в меру алы розы мая,
     Не в меру черен цвет плюща,– прочитал Валентин.

    Экспрессивность была на нормальном уровне, но потом сразу резко повысилась:
    -Вы шелохнулись, дорогая,
     И я бледнею, трепеща, – в этом месте он поклацал зубами и затрясся, как под током.
 
    Саша засмеялась, но потребовала, чтобы он прекратил глумиться над Верленом. Валентин пожал плечами и, перевернув несколько страниц, взялся за Ришпена:
-Еще я трепетал от ласк её на ложе,
Пьян ароматами её волос и кожи,
Лобзаньями её пронзён и опалён…

    -Ну, понятно, – Саша потянула сборник к себе, Валентин – к себе, в результате чего из книги выпал и улетел под кровать какой-то листок.

    Достав его оттуда, Валентин довольно долго молча его разглядывал, после чего предъявил Саше:
    -Твой?..

    Листок оказался небольшим обрывком ватмана. С потёртого карандашного рисунка на неё смотрел чуть прищуренными тёмными глазами Маркелов. Длинный нос, лохматые волосы до плеч, слегка ехидная усмешка…
    -Н-не знаю, – на  всякий случай сказала Саша. – Вроде бы мой…
    Валентин хмыкнул.
    -И кто это – тоже не знаешь?..

    -Лицо знакомое, – пробормотала она, – а фамилию вспомнить не могу…
    И сама удивилась – к чему этот театр? Почему бы не сказать попросту –  Игорь Маркелов, когда-то были знакомы, но давно…

    -А зачем ты его рисовала? – не унимался Валентин.
    Она пожала плечами:
    -Я тогда всех подряд рисовала. Для практики.
    Валентин устремил на нее шерлокхолмсовский взгляд:
    -Может, ты тогда ещё чем-нибудь с этим субъектом занималась, для практики?
    Саша вздохнула, снова сунула рисунок в книгу и поставила её на полку. «Рог». Ну и что? Не «Рога» ведь…
 
    -Этого субъекта звали, кажется, Маркелов, – сказала она, старательно изображая полное равнодушие. – Мы с ним когда-то вместе работали, очень давно…

    Получилось, по-видимому, убедительно. Валентин отошел, буркнув всего одно слово:
    -Где?
    А вот где – об этом ей распространяться не хотелось: почему-то о таких заведениях, как дом культуры, в народе сложились стойкие представления как о местах, где просто нельзя обходиться без выпивки, сомнительных тусовок и так называемой «свободной любви».
    Так что Саша предпочла вопрос «не расслышать», зато добавила:
    – У него, кстати, был горб…
    – Правда?..  – Валентин окончательно успокоился и даже посочувствовал мнимому сопернику. – А на рожу – ничего. Не скажешь, что урод.

    Влюбиться в калеку – это  действительно круто. Не  всякий сумеет. Но за Маркеловым, несмотря на его горб и странную, как бы слегка заплетающуюся походку, девочки бегали, по слухам, почти так же, как за остальными «Глухарями» – невероятно красивым, высоким и стройным соло-гитаристом Шуриком Снегирёвым, всегда бледным, глубоко разочарованным в жизни ритм-гитаристом Андреем Ковчевым и добродушным стокилограммовым Балясом – ударником Геннадием Балясниковым.

    Маркелов играл на бас-гитаре, сочинял музыку и тексты и являлся художественным руководителем вокально-инструментального ансамбля «Глухари», над названием которого глумились все, кому не лень – начиная с гардеробщицы тёти Фроси и кончая заведующей отделом культуры Разумовской: если первая, внимая обычному репетиционному шуму и грохоту, доносящемуся со второго этажа, ворчала:«Сами глухие, так хотят, чтоб все оглохли!» – то вторая неоднократно пыталась объяснить директору дома культуры и лично Маркелову, что «Глухари» – название для вокально-инструментального ансамбля совершенно неподходящее, что птицы глухари вообще не поют, а только цокают и шипят, а кроме того, на милицейском жаргоне словом «глухари» обозначают нераскрытые преступления, так зачем же давать такое название творческому музыкальному коллективу?

    Директор дома культуры не спорил, только осторожно считывал с бумажки цифры, свидетельствующие о том, что популярность ансамбля «Глухари» значительно способствует выполнению финансового плана вверенного ему учреждения, – проще говоря, народ валом валит на танцы в ДК. Маркелов же отвечал на ее доводы контраргументами:

    – Ну и что, что цокают? Условно это называется «пение». И тут главное – не вокальные данные, а душа! Глухари, когда поют, целиком этому делу отдаются, охотников не слышат!
      
    Как-то раз в ходе подобного разговора выведенный из себя Маркелов заявил заведующей:
    – Ну, не подходит – и пусть! Вам, например, ваша фамилия не подходит – так что теперь?!

    После этого отдел культуры оставил их в покое надолго.
    В первый раз Маркелов со Снегирёвым зашли к Саше в мастерскую с вопросом предельно ясным: не найдется ли у неё, случайно, трёх стаканов?
    На танцы Саша тогда не ходила, рисовала афиши в ДК всего несколько дней и ни с кем из «Глухарей» лично никогда не встречалась, хотя, конечно, была наслышана и о физических особенностях Маркелова, и о потрясающей красоте Снегирёва, и о личной драме Ковчева – пока он был в армии, его невеста вышла замуж за другого, – и о недавней, третьей по счёту, женитьбе Баляса.

    Два чистых стакана у Саши имелись, в третьем же была зеленовато-бурая вода – там отмокали от гуаши две кисточки.
    – Только два, – сказала она, чуть подвинув стаканы на столе по направлению к двери, у которой остановились непрошеные гости.

    Действительно редкая, классического типа красота Снегирёва удостоилась тогда с её стороны быстрого взгляда, на Маркелова же Саша старалась вообще не смотреть, дабы не приумножить своим нескромным любопытством душевных страданий инвалида.
    – А если помыть третий? – бодро предложил Маркелов.

    Саша задумалась.
    Во-первых, даже если его помыть, он всё равно будет из-под гуаши. Во-вторых, кто его должен мыть? Если она, то не сочтёт ли это инвалид за намёк на свою немощность?

    – А мы пока покурим,– легко решил проблему Маркелов.

    Он неторопливо проковылял к окошку и, усевшись в кожаное кресло, вытащил из кармана пачку «Явы».

    Снегирёв молча последовал за ним и расположился на соседнем стуле, перегородив ногами чуть ли не половину достаточно просторной комнаты.
    Пока Саша отмывала за перегородкой стакан, они болтали о чём-то своём, а когда она вышла, Маркелов уставился на неё откровенно оценивающим взглядом, после чего спросил:
    – А как вас зовут?
    – Александра.
    – Ну, нас-то вы, конечно, знаете? – непринуждённо поинтересовался Маркелов.
    – Конечно, нет! – сказала она.
    – Нет?.. – Маркелов явно удивился. – Меня Игорь зовут, а это вот тоже Саша.
    Снегирёв, не покидая стула, слегка поклонился.
    – А  вы что, на танцы не ходите?; продолжил беседу Маркелов.
    – Нет, – сказала Саша. – Что там делать?
    Маркелов засмеялся.
    – Как это – что? Ну, во-первых, конечно, нас слушать. Потом – людей посмотреть, себя показать. Да и потанцевать, в конце концов, можно!
    Саша ответила, что как-то она раньше без этого обходилась.
    – Это по молодости, – заявил Маркелов с глубокомысленным видом. – Осознание истинных жизненных ценностей происходит не сразу. Некоторым требуются для этого годы и годы.
    Саша не могла понять – серьёзно он говорит или прикалывается.
    – Вы считаете, что ваша музыка – большая жизненная ценность?
    Тут, наконец, открыл рот и Снегирёв. Он тихо спросил, глядя в пол:
    – А вы видели меня с гитарой?
    – Нет, – сказала Саша, почему-то смутившись. – Зато я много о вас слышала…
    – Что именно? – заинтересовался Маркелов.
    Она замялась.
    – Ну… про легионы ваших девочек… и что бутылки вы рюкзаками сдаёте…
    Гости от души рассмеялись, после чего Маркелов подтвердил:
    – Что правда, то правда. Ну, а чем ещё в этой жизни стоит заниматься?
    – Не знаю, – сказала Саша. – А вы уверены, что  этим – стоит?
    Маркелов усмехнулся.
    – Без сомнения. Вот этим – тоже, – и протянул ей сигареты. – Употребляете?
    Она помотала головой.
    – Спасибо, нет.
    – А зря! – сказал Маркелов, ехидно улыбаясь. – Фигура лучше будет!
    Тростиночкой Саша не была никогда, но своя фигура её вполне устраивала, поэтому она, вмиг забыв о маркеловской инвалидности, не удержалась от ответного и даже ещё более сокрушительного ехидства:
    – А вы что, тоже для фигуры курите?
    Сболтнув это, она тут же опомнилась и была готова провалиться сквозь землю, точнее, сквозь старый паркет мастерской. Но ничего страшного не произошло. Маркелов усмехнулся и ответил спокойно:
    – Для мужчины фигура – не главное.
    Саша перевела дыхание и пробормотала:
    – По-моему, это ни для кого не главное.
    – А что же, по-вашему, главное? – немедленно вопросил Маркелов.
    Саша снова растерялась. А правда, что? Доброта? Честность?
    – Самое главное – это ум, – наставительно сказал Маркелов. – Как у вас, например. И ещё лучше!
    Они забрали стаканы и исчезли недели на две. Потом явились снова, на этот раз в полном составе: вместе с довольным жизнью Балясом и стойко депрессирующим Ковчевым.
    Саша только что загрунтовала очередной рекламный щит и руки у неё были испачканы мелом, поэтому, когда беспрерывно болтающий что-то насчёт приятности знакомства Баляс попытался было осчастливить её рукопожатием, Саша отшатнулась от него, споткнулась об длинные ноги Снегирёва и, можно сказать, упала в его с готовностью раскрытые обьятия. Все, кроме неё, при этом радостно засмеялись, а Маркелов прокомментировал:
     – Молодец! Знает, на кого падать!
     – Падать или западать? – невинно уточнил слегка развеселившийся Ковчев, а Баляс принялся вдохновенно рассказывать не вполне приличный анекдот о том, как девушка в переполненном автобусе оказалась на коленях у священника.

     Потом они все четверо долго и умилённо смеялись, когда Саша, увидев на столе две бутылки рислинга, сообщила им, что она вина не пьёт, и наперебой предлагали сбегать в таком случае за водкой. Короче, всё это было весело, но Саша не могла понять – что же им всё-таки от неё нужно?..

     Среди множества их приколов самым популярным стал маркеловский – «Мы с Сашкой». Этим выражением  он то и дело начинал вспоминать о своих похождениях со Снегирёвым, но смотрел при этом не на него, а на Сашу, так что все остальные просто угорали, наперебой обращаясь к ней за уточнениями:
     – Сашенька, неужели правда – четыре бутылки?! А вы говорили – вина не пьёте!
     – Саша, а как вы оказались у Игоря в гараже? Вы увлекаетесь автомобилями?!
     В один прекрасный день Маркелов со своей обычной ехидной улыбкой начал так:
     – Идём мы с Сашкой в воскресенье на танцы…
     – Я  что-то не понял, – заявил вдруг деловым тоном Баляс. – Это чья вообще девочка-то?
     – Моя, – не слишком уверенно сказал Снегирёв.
     Почти одновременно с ним Маркелов ответил:
     – Мамина-папина.
     Саша во всей этой истории понимала ещё меньше Баляса.  Никто из них вроде бы не пытался её «клеить», но визиты стали регулярными – два-три раза в неделю, а то и чаще.
     Она сходила один раз на танцы. Играли они все классно. Пел в основном Снегирёв. Голос у него оказался такой же высокий и красивый, как он сам. Во время двух песен на английском – что-то про долгую холодную зиму в избушке и особенно про Сюзанну, которая должна была изменить свои намерения и обязательно вернуться, – кое-кто из танцующих впадал в состояние, близкое к экстазу, и Саша тоже ощущала что-то странное, волнующее и даже почему-то почти возвышенное.
    Несколько песен исполнял Маркелов. У него голос был немного глуховатый, но тоже красивый. Саше запомнилась одна строчка из его песни про глухарей –
«…погибают из-за песен». По сути, глухари погибали не из-за песен, а из-за любви, но это было, по-видимому, для Маркелова и его компании излишне романтично.
    Саша была уверена, что никто из них не разглядел её в переполненном зале, но на следующий день Снегирёв с Маркеловым явились в мастерскую с недвусмысленным вопросом:
    – Ну и как?
    – Неплохо, – сдержанно отозвалась Саша. – Местами…
    Они дружно расхохотались.
    Потом Снегирёв тихо поинтересовался, нет ли у неё желания нарисовать его портрет, и Саша минут за двадцать довольно-таки удачно набросала карандашом на половинке альбомного листа его точёное лицо, чуть удивлённые светлые глаза с загнутыми кверху ресницами, блестящую волну волос, гордые плечи…
    – Похож, – усмехнулся, посмотрев, Маркелов.
    – Только выражение какое-то странное, – хмыкнул Снегирёв.
    - Оно не странное, – успокоил его Маркелов. – Оно  просто осмысленное, что вообще-то для тебя не характерно.
    Снегирёв, засмеявшись, стукнул его шутя по шее, а Саша предложила:
    – Давайте вас тоже нарисую?
    – Меня?.. – улыбка вдруг застыла на его губах, но Маркелов вовремя спохватился и заулыбался ещё шире: – Да лучше, пожалуй, в другой раз!
    Саша вспыхнула. Она почти никогда не думала о том, о чём Маркелов, как выяснилось, не забывал ни на мгновение. Самое лучшее, что здесь можно было сделать, – это его «не понять».
    – А я быстро! – сказала она и схватила первый попавшийся обрывок бумаги.
    Маркелов привычно усмехнулся и пожал плечами.
    Пожалуй, в первый раз за всё время их общения Саша  могла его с чистой совестью рассмотреть. Красавцем его назвать было нельзя: глаза – небольшие, нос – длинный, рот – странного какого-то рисунка, тоже довольно длинный, волосы – тёмные, вьющиеся, лохматые, на вид очень жёсткие…
    – Похож, – повертев портрет во все стороны, заключил Снегирёв.
    Маркелов возражать не стал:
    – Да, что-то есть, – но рисунок, в отличие от Снегирёва, не взял, сказал, что заберёт потом.

Первая сплетница района Нина Короткова, работавшая в библиотеке ДК, как-то к слову поведала Саше о том, что Маркелов такой – с младенчества, его уронила мать, которая тоже из-за этого всю жизнь мучается. Зовут её Анастасия Захарьевна, она уже на пенсии, иногда торгует на рынке ягодами, овощами и зеленью с огорода. Игорёк у неё один, отец давно умер. Лет Игорьку – двадцать семь, работает он мастером в телеателье. Говорят, безумно хорош в постели, но Нина сама не пробовала. Вообще по части постели у них на первом месте Снегирёв с Ковчевым: Шурик – по качеству, а Андрюха – по количеству, потому что бросает всех без исключения после первого раза, а тот – тоже, конечно, бросает, но обычно не сразу…

    Тут  Саша не выдержала и, соврав, что забыла выключить в мастерской плитку, убежала к себе и долго сидела, глядя, как сумерки меняют цвета пространства и предметов за окном. Собственно, ей-то какая печаль, что они – вот такие? Ну, да – гуляют со всеми подряд… но, может, они всё-таки тоже хотят настоящей любви, только найти не могут?..

    Пейзаж за окном был удивительный: тёмно-синие ёлки, фиолетовые тени на снегу, чуть подсвеченные заходящим солнцем сугробы… От такой щемящей, сверкающей красоты хотелось… непонятно чего – может, стихи писать?..

    В дверь постучали, зашёл Маркелов. Поздоровавшись, сообщил:
    – А Шурик под лестницей болтает с кем-то, сейчас придёт.
    – Он и болтать умеет? – удивилась Саша. – Так-то он вроде всё время молчит…
    – Это он из скромности, – предположил Маркелов, усаживаясь в своё любимое кресло. Усмехнулся: – А может, в вашем присутствии немеет…
    Увидел на столе книгу, заглянул:
    – О!.. Про индейцев?! Я в детстве тоже увлекался…
    – Это я не себе, – соврала Саша. – Сестре младшей…
    – А сама что читаешь? – он неожиданно перешёл на «ты».
    Она почему-то смутилась:
    – Да разное… Ремарк, Достоевский.Стихи…
    Маркелов кивнул:
    – Ремарк – ничего. А стихи хорошие редко попадаются. Я бы даже сказал – крайне редко… Слушай, может, позвать Шурика-то?..
    – Зачем? – удивилась она.
    – Как – зачем? Ты разве не жаждешь его видеть?
    – С какой стати?
    – Ну, не знаю… – он повернулся к окошку, пробормотал: – Надо же, снег какой… никогда такого цвета не видел… тут лазурь, а там даже зелень какая-то…
    – Где? – Саша вытянула шею в поисках лазури и зелени, но нигде ничего похожего не нашла.
    Маркелов неопределенно махнул рукой, но тут явился наконец-то Снегирёв с предложением сыграть в «японского дурака».
    – Не хочу в японского, – отказалась Саша.
    – А в какого же тогда? – спросил Маркелов и опять почему-то перешёл на «вы»: – Во французского хотите? Хотя «французский дурак» – это как-то не звучит. Может, «французский сумасшедший»? Пойдёт?..
    В тот вечер в ожидании автобуса на остановке Саша внимательно рассматривала сугробы. Почему-то ужасно хотелось увидеть зелень и лазурь.



    Ближе к весне визиты  стали пореже, и Саша с удивлением обнаружила, что ей словно бы чего-то не хватает. Или кого-то?..
    Однажды Снегирёв пришёл один. Поскольку его разговорчивость по-прежнему была на уровне, близком к нулевому, Саша честно предприняла несколько попыток завязать беседу. Через некоторое время выяснился печальный, но несомненный факт: поговорить с ним было решительно не о чем. Даже о музыке, включая произведения легендарных «Дип пёрпл» и «Лед зеппелин», он не мог сказать ничего, кроме «нравится» – «не нравится». Саша откровенно скучала… по Маркелову?.. Спросила Шурика, стараясь, чтобы прозвучало небрежно:
   – А Игорь где?
   Снегирёв ответил лаконично:
   – В больнице.
   – Что?.. – она вскочила, не помня себя. – Что с ним?..
   Шурик вытаращил на неё и без того большие свои зеленоватые глаза, моргал удивлённо. Ответил:
   – Да ничего, пломба из зуба вылетела…
   Она вытерла ладонью лоб, снова села и принялась придумывать благовидный предлог для того, чтобы выставить Шурика из мастерской.

   И настал момент, когда Саша внезапно поняла, что не в  силах больше себя обманывать. Что это дико и непонятно, но она готова отдать всё на свете за один его взгляд. Что она, наверно, умерла бы от счастья, если бы он… взял её за руку, что ли?..
   От мыслей о нём кружилась голова.
   Саша переписала на листочек в клеточку своё давнее, зимнее ещё стихотворение – о том, как хотелось увидеть зелень и лазурь – и осмелилась попросить забежавшего на минутку Баляса передать его Маркелову. Вечером после работы она не пошла домой – сидела и с замиранием сердца ждала, не послышатся ли в коридоре знакомые шаги. Когда они наконец-то раздались, она вскочила и заметалась по комнате с единственным желанием – куда-нибудь убежать, спрятаться, исчезнуть…
   Маркелов постучал, вошёл. Обычная его усмешка в этот раз отсутствовала. Саша почему-то отвернулась. Он подошёл, сел рядом. Сказал серьёзно:
   – Спасибо за стишок. Давно ты… его сочинила?
   – Давно,– тихо сказала она.– Тогда ещё, в январе…
   Он слегка передёрнулся, как от боли. Улыбка получилась ненатуральная.
   – Стишок, конечно, хороший. Мне особенно начало понравилось: «Сидим и смотрим за окно…»
   Она вспомнила начало стихотворения:

Сидим и смотрим за окно.
                Там фиолетово и сине.
                В оконной раме – полотно.
                Пейзаж. Холодный вечер зимний.*

   Спросила тихо:
   – А остальное?..
   – Из остального – вот это: «Как жаль, что мне не удалось хотя бы в мыслях быть поближе…» Ты знаешь, мне всегда казалось, ты только на Шурика смотрела…
   – Мне никто не нужен,– прошептала она. – Кроме тебя…
   – А я-то тебе на что нужен? Ты что – замуж за меня пошла бы?..
   – Конечно…
   – Н-да… это новость. – Он закрыл глаза и несколько секунд сидел молча. Потом сказал глухо: – Если бы... да нет, всё равно. Я... тебя намного старше. У тебя это пройдёт... а со мной... ладно, не обо мне речь...
   Саша ничего не понимала. Спросила, захлёбываясь подступающим откуда-то страхом:
   – Но почему?
   Он попытался усмехнуться:
   – Видишь ли... я тут на днях женился...
   Перед глазами у неё всё поплыло.
   - На ком?..
   – Ты её не знаешь.
   – А.. зовут её как? – зачем-то спросила она.
   – Тамара.
   – И ты…
   Он поднялся.
   – У неё ребёнок будет. Скоро уже, в сентябре...


   Сплетнями Саша интересовалась мало, но однажды, оформляя по просьбе Нины Коротковой очередную выставку в читальном зале, вдруг услышала от неё:
   – А ты знаешь, что про тебя с Маркеловым говорят?
   – Не знаю и знать не хочу,– ответила Саша.
   Нина просияла:
   - Значит, правда! А я давно слышала, что Маркелов, как только женился, по бабам ходить перестал, а завёл только одну любовницу. Ну и как он тебе – скажи по секрету!
   Саша вздохнула.
   – Лучше не бывает. Но  если тебя интересует постель – её не было.
   Нина засмеялась игриво:
   – Да ладно, не хочешь – не рассказывай. Говорят, с женой у него теперь скандалы чуть не каждый день…
   – Почему?– удивилась Саша.
   – Ревнует, поди! То и дело его стращает: « Заберу Мишку и уйду к родителям!»
   – Какого мишку? – Саша уже совсем ничего не понимала.
   – А ты что, не знала, что он её с ребёнком взял? Мальчишка у неё от первого мужа, года три…
   Саша молча опустилась на стул, пыталась сообразить: если он её взял с ребёнком, значит, любит по-настоящему?..
   Нина смачно зевнула.
   – Да и то… Кто бы ещё-то за него пошёл?..


   Шли мучительно длинные дни и тяжкие бессонные ночи. Ничего не менялось –   «Люблю, как любила, его одного...» Маркелов заходил редко. Бросался к ней, целовал всё подряд – лицо, платье, руки... Говорили о чём угодно – кроме его семьи. Об этом к Саше явилась побеседовать однажды его мать, невысокая старушка в тёмном платье и цветастом платке. Саша слушала её молча, не в силах понять, чего она от неё хочет.

   – Девушка, миленькая, Христом Богом тебя прошу – не приваживай ты ег... Ведь жили-то поначалу хорошо, а теперь всё хуже и хуже... Дитё малое пожалей!
   Саша, наконец, спросила:
   – А я-то тут при чём?
   Старушка теребила кончик платка.
   – От людей-то не скроешься... Все говорят – ходит он к тебе...
   – Ну, и что же я должна делать?
   – Да прогони ты его, миленькая. Век буду за тебя Бога молить...
   – Как же я могу?.. – пролепетала Саша.
   – А так и скажи: дитё, мол, у тебя, семья. Больше не приходи, мол. Ты девушка молодая, интересная, неужто не найдёшь себе?
   – Мне никто не нужен, я... люблю его,– зачем-то сказала Саша, хотя уже поняла, что убедить друг друга в чём-то у них не получится.
   Она ожидала в ответ чего угодно, кроме того, что услышала:
   – Так ведь и он по тебе сохнет, голубушка. Уж я-то знаю. Ночей не спит, изводится... Дай ты ему покой, прогони!
   Перекрестилась и ушла.



   Волосы у него оказались в самом деле жёсткие. Пахли табаком, ещё какой-то травой…
     – Нам нельзя больше встречаться, – сказала Саша, с трудом выговаривая слова.
     – Я знаю, – он кивнул. –Я уеду скоро.
     – Куда?
     – В Норильск.
     – Зачем так далеко? – испугалась она. – Это же – Заполярье?.. Что ты там будешь делать?
    – Работать, что же ещё…
    Она почти не понимала, что говорит:
     – А как же… там же нужно будет, наверно, медкомиссию проходить…
     – Пройду.

   Вот так всё и закончилось. Примерно через полгода после его отъезда Саша получила из Норильска коротенькое письмо – сложенный вчетверо листок бумаги, запечатанный по краям клейкой лентой. Принёс его Ковчев. Деликатно отвернулся к окошку, пока она читала: у меня всё хорошо, скучаю, лучше не отвечай. О любви – ни слова. Только постскриптум, от которого её бросило в жар: «Глухарям, конечно, проще».


    Рассвело незаметно. Саша посмотрела за окно: дождь - не дождь, туман - не туман, какая-то тоскливая серая изморось. Перевела взгляд на безмятежно спящего Валентина. Если бы кто-то спросил её, счастлива ли она в браке, Саша без раздумий ответила бы – да. Но если бы…
    Да, глухарям действительно проще: они подчас платят за любовь жизнью – но только своей.
    Саша встала, взяла с полки «Рог». Раскрыла наугад. Попался Аполлинер:

Я в памяти средь ералаша
Нашёл каштановую прядь.
«Тебе о странных судьбах наших
Случается ли вспоминать?»

    Внезапно затрезвонивший будильник не дал ей времени дочитать стихотворение до конца, поэтому Саша только кивнула, бережно закрыла книгу и поставила её на место.


*Стихи Е.А.Б-й
























               



Рецензии
Ох, Маркелов!
Квазимодо! Но написали интересно!
жму

Нина Турицына   02.05.2018 16:39     Заявить о нарушении
Спасибо).

Ирина Минаева   02.05.2018 19:46   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.