Солдатская мать рассказ

                Алена Скрипкина



Есть в старинном центре N-ска маленький, Богом забытый дворик. Его обошли стороной причудливые заборы, не укатал асфальт, и остался он в своей дореволюционной прелести  с намеком на штакетник вокруг палисадника, за которым уже давно никто не ухаживает.

В глубине палисадника, почти прижавшись от ветхости к стене такого же старого домика, стояла садовая скамейка, на которой просидело не одно поколение жильцов. Много она наслушалась страстных слов, клятв и уверений, пылкость которых была столь сильна, что скрипела от зависти ее деревянная душа.

Ветхозаветность дворика дополняла старушка, которая появлялась на этой скамейке вместе с теплыми весенними лучами. Как распустившийся одуванчик, она старалась подставить лицо животворящим лучам, но поднятый подбородок и полуприкрытые глаза говорили о том, что она, скорее всего, ничего не видит, а только ощущает кожей то волшебное тепло, которое особенно энергично изливается на землю по весне. И перед невидящими глазами крутилось одно и то же кино… ее судьба.


В молодости она была веселой, заводной, частушек знала – не счесть, да и муж попался под стать – мужик видный, гармонист, на все руки мастер и – непьющий. Бог послал им трех сыновей. Ребята удались здоровенькие, крепкие и смелые – гроза соседских садов и огородов, за что поколачивать приходилось не единожды, для порядка.


Война смела со двора всех мужчин одного за другим, последним призвали мужа. Какими словами передать тот страх и надежду, с которой люди во время войны ожидали почтальона? В их сумках были праздники и горе, больше которого нет ничего на свете. Сами почтальоны знали это и делали не один круг, прежде, чем постучать в дверь с похоронкой.

А вот если треугольник – это жизнь, хотя и не очень надежная, как все во время войны. Вот по ним, по письмам-треугольникам, а не по салютам, считала Маруся шаги войны, да по похоронкам, будь они неладны. Первая пришла на среднего – погиб при обороне  Москвы. У нее осталось только двое сыновей и муж.


Солнышко, казалось, только едва коснулось бора, и вот уже  лишь широкая полоска размашисто пламенеет над макушками вековых сосен. Только баба Маня ничего этого не видела. Почувствовав прохладу, она засеменила  привычно знакомым маршрутом в свою комнату – конуру, где все было расставлено не ради красоты, а для удобства при ее недуге. Она нащупала свободный стул, привычно сбросила на него верхнее платье и залезла пол старое  ватное одеяло, которое хоть и было тяжелым, но грело плохо.

Уже не топили, и в комнате была та весенняя промозглая прохлада, которая  все-таки радует душу, в отличие от осенней, хотя тепла не прибавляет. Эти толстые кирпичные стены прогреются только к концу июня. Почему же они так быстро остывают осенью?

Старушка сжалась в комочек, стараясь поскорее согреться и смотреть дальше то единственное кино, которое она помнила до мельчайших подробностей, ведь прокрутилось оно перед глазами не сотни, а тысячи раз, теперь уже не вызывая ни рвущей душу жалости, ни сожаления.

Похоронка на младшенького пришла внезапно, когда все уже надеялись, что войне вот-вот конец. Но такая паскудная штука – война, в ней люди гибнут от первого дня до последнего. Кого из них жальче, знают только матери. Погиб он под каким-то городом названия, которого русскому человеку просто не выговорить. Отгоревав неделю, спросила у соседки-старшеклассницы: «Где это?» Оказалось – в Венгрии.

Муж и старший сын еще где-то воевали. Муж, хоть и редко, но писал, а от старшего – ни слова. Ныло, ох, ныло сердце матери, но ведь и похоронки тоже не было. И где-то в груди упорно теплилась надежда, как негасимый уголек в давно залитом костре.
Последнее письмо от мужа пришло уже в июне сорок пятого. Писал, что ранен, обещал скоро приехать, и приехал.. В августе открывает дверь на стук и никого не видит, а он – инвалид безногий, смотрит снизу и улыбается: живой видишь?

Надо же, в последний день войны под  Берлином на мине подорвался. Новичку простительно было бы, но ему – вся грудь в медалях, две солдатские Славы и ни одной нашивки за ранение. Стыдно, как сопливый пацан расслабился и попал, не мог себе простить оплошности гвардии старшина.

А дома никак не принимала его душа – мастера и весельчака, сильного и ловкого мужика, положение безногого инвалида первой группы. Сорвался и запил бедолага, запил по-черному, как пьют отчаявшиеся русские люди – и сгорел, как свечка.
Хоронили его хорошо, по-христиански, Вдове первое время военкомат помогал и дровами, и продуктами. Потом открытки поздравительные с Днем Победы присылали, а потом и вовсе забыли.

А она с обреченностью отчаяния стала разыскивать старшего сына. После смерти  Сталина и о пленных не грех было спросить. Не все же они, прости Господи, были предателями. Только к двадцатой годовщине Победы пришло, наконец, долгожданное письмо. Прочитала она его, и свет в глазах померк. Ее старший  «пал смертью храбрых в боях за свободу и независимость нашей Родины» и похоронен в братской могиле около какой-то деревни, на самой границе с Брянской областью. Вот так она осталась одна.

Сначала были кошки – верные спутницы одиночества, потом и они по-старости перешли в мир иной, а брать новых сил уже не было. Никто, да и она сама, не заметил, когда все стали называть ее «баба Маня». Имя прижилось, и обновляющиеся соседи уже не знали ни ее  отчества, ни фамилии. Да и ее это устраивало, потому что оказалась она в другом измерении, которое требует другого названия понятий.

Так попала она в среду людей невостребованных. Телевизора у нее никогда не было, да и ни к чему он ей был. Читать она не могла, но с молодости осталось уважение к тому круглому черному сооружению, которое с довоенных лет висело на стене. Она, в шутку, называла его «лопухом». Он не очень внятно все воспроизводил, только голос Левитана всегда звучал чисто и отчетливо: «От Советского Информбюро…»

Современный динамик говорил внятно, и для бабы Мани это была последняя ниточка, связующая с миром молодых, здоровых и зрячих людей. А еще пенсия. Пенсии ей хватало. Привыкшая к недоеданиям, старушка легко поддерживала ту жизненную форму, которая свойственна многим нашим долгожителям.
Постепенно она многое забыла. Жизнь превратилась однообразное чередование времен года. С годами события теряли свои первозданные очертания, и воспринимала она их  уже взглядом стороннего наблюдателя.

И все-таки праздники у бабы Мани были. Когда сходил снег, подсыхала земля, и солнышко достаточно прогревало воздух, она выходила в свой дворик, садилась на такую же ветхую, как она сама скамью, и подставляла лицо солнцу. Это был и ее праздник. Праздник победы весны над зимой, могучий праздник жизни, праздник вечности жизни на земле. Она ловила ее пробуждающиеся запахи и радовалась вместе с нею наступающему лету.

Так она ходила каждый день, как когда-то на работу, все лето. А потом отлавливала редкие ясные денечки осени с таким же непосредственным восторгом, с каким дети ловят летающие паутинки – прощальный привет ушедшего лета. К этому времени палисадник желтел, потом бурел, но разогретая за день земля еще порой одуряюще пахла. Вдыхая ее запах, баба Маня набиралась сил, чтобы встретить и прожить очередную зиму.

Она любила эту жизнь, которая принесла ей столько горя. Она любила свою убогую, потому что не знала другой.
А  больше всего она любила то время, когда солнце начинает прогревать землю и из нее во все стороны лезет душистая зеленая трава – это она хорошо понимала, потому что в ее запахе улавливался запах молодости, ее мальчишек, а потому любила она это тепло, как жизнь, которая остается прекрасной вопреки всему. И баба Маня удовлетворенно улыбалась…


                Опубликован в областной газете «Знамя»  8 мая  2003 года.


Рецензии
Замечательный рассказ...

Олег Михайлишин   23.09.2020 23:53     Заявить о нарушении
Спасибо за теплые слова, Олег!

С уважением, Алена

Алена Скрипкина   24.09.2020 00:40   Заявить о нарушении
На это произведение написано 13 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.