Маня-инвалидка и старый баянист

Несколько лет назад возле большого торгового центра  - бывшей ткацкой фабрики города N почти каждый день можно было увидеть совсем еще молодую женщину, почти девушку в инвалидной старой коляске.
Девушку звали Маней. Светлые волосы ее выбивались из – под старого неопределенного цвета платка.
На бледном лице была всегда улыбка блаженной. В руках она держала кружку, куда ей клали мелкие монеты прохожие. Она как ребенок радовалась каждой монетке и смеялась, заглядывая в кружку, когда туда попадала монетка. Иногда какая – нибудь сердобольная старушка совала ей в руки мягкую булочку, яблоко или пару конфет, и тогда Маня с наслаждением, торопливо съедала все, как будто боясь, что отберут.
Коляска ее стояла и в зимнюю стужу, и в летний зной, и в осеннюю слякоть, когда дул пронизывающий холодный ветер. А она все сидела в старенькой куртке с чужого плеча, в растоптанных мокасинах и с любопытством,  ни на что не жалуясь, смотрела на людей и твердила, когда ей подавали одну – единственную фразу: «Спаси тебя Бог!»
К концу дня изрядно продрогшая, посинев от холода она все же вымученно улыбалась жалкой своей улыбкой, и на этом лице выделялись большие голубые глаза, глядевшие на мир бесхитростно и невинно.
Привозила ее сюда, как на работу тетка, с которой Маня жила – других родных девушка не помнила и не знала. Соседи жалели Маню, зная скупость и суровый характер тетки. Тамаре на вид было лет шестьдесят  и толста она была неимоверно, маленького роста, неуклюжая с красным неприятным лицом. Приехали они из Казахстана в перестройку, когда Маня была еще девочкой, и к ней иногда приходили на дом учителя.
Дом тетки был крепкий пятистенник, окруженный унылым серым забором.  Из соседей к ним почти ни кто не заходил. От государства Маня получала небольшую пенсию, которую сразу же после ухода почтальонки, тщательно пересчитав бумажки, тетка прятала их в укромный угол шифоньера, битком набитого хорошим постельным бельем, новыми скатертями, полотенцами и прочим добром. Тут же покоилась на плечиках новая цигейковая шуба и синее пальто с чернобуркой, в коробке лежала большая норковая шляпа, - вещи, которые хозяйка дома почти никогда не надевала – зимой соседи постоянно видели ее в одном и том же пальтишке и пуховой шали.
Проходил месяц за месяцем, год за годом, а в жизни Мани ничего не менялось: по утрам ее привозила к торговому центру тетка, а вечером забирала, по дороге высыпая мелочь из кружки, дома жадно пересчитывала, а на другой день меняла на бумажные купюры, которых у ней хранилось много в шифоньере – банкам тетка не доверяла после дефолта, когда деньги совсем обесценились и добрая часть ее сбережений пропала.
Иногда Маня сильно простужалась и несколько дней отлеживалась в своей жалкой постели, в крошечной комнатке, где помещались только ее кровать, маленький самодельный столик и коляска. Еще у Мани была Библия да потрепанная книга русских народных сказок – за то время,  когда к ней ходили учителя, она научилась читать. И вот вечером, лежа в постели, девушка брала в руки Библию, и шевеля губами и почти не понимая смысла, читала сокровенные слова священной книги. Из Библии поняла только одно: на свете есть Бог, и он ее защитник и помогает таким, как она.  Постепенно выучила и «Отче наш», и перед сном не раз и не два шептала молитву,  обращаясь к Богу и в этом был самый главный смысл ее жизни…
Кто знает, сколько бы так все это продолжалось, если бы не случай. Дело в том, что кормились таким способом, как Маня, возле большого торгового центра не только она – были там и другие, как например, старый баянист Леонид, лет пятидесяти трех мужчина. Он когда – то работал в школе, потом в доме культуры, откуда был уволен за пьянство.
Когда – то Леонид был хороший баянист, его приглашали на свадьбы, юбилеи, проводы, потом он постепенно спился, потерял прежний вид, баян свой продал и не стал нужен жене. Галина подала на развод. После развода бывшая жена поменяла замок в их квартире, а документы мужа сожгла.  В то время он как раз находился в очередном запое и гулял у друзей.
Когда Леня вернулся, вещи его лежали на лестничной площадке, там в узел была аккуратно свернута постель: шерстяное клетчатое одеяло, подушка, тощий матрац, сумка с вещами супруга да старая гармонь – трехрядка, которая досталась ему еще от отца – фронтовика. Леня пробовал с женой разобраться, но та на уговоры не поддавалась, на звонки не отвечала. Попытки ее подкараулить тоже ни к чему  хорошему не привели – два раза она вызывала милицию и сдавала его в вытрезвитель. Но Леня тоже проявил настойчивость и с полгода жил в подъезде, соорудив себе ложе из двух старых досок, бывшие соседи из жалости его не выгоняли, пока не пришли люди из ЖЭКа и не поставили в подъезде домофон. Так человек превратился  жалкого бомжа и спал, где придется.
Днем он сидел на ящике возле торгового центра, наигрывал разные мелодии на своей трехрядке – в основном песни советских лет, которых он знал множество. Люди, особенно пожилые и средних лет, услышав знакомые мелодии песен «Катюша», «Подмосковные вечера» или  «Прощание славянки» оглядывались, улыбались и клали ему в кепку, лежащую на асфальте, кто рубль, кто два, а кто и червонец. По натуре человек добрый, Леня под вечер прятал деньги во внутренний карман пиджака, потом покупал беляшей или дешевой колбасы, хлеба и бутылку водки, наливал в пластмассовый стаканчик сто грамм и подавал Мане со словами: «На – ка, выпей, подружка, а то замерзла совсем, сидишь, как кукла неживая и закуси вот беляшиком». Маня сначала отказывалась, мотая головой, потом пила маленькими глоточками, водка обжигала рот, потом по телу разливалось приятное тепло и уже не так, казалось, пронизывал промозглый ветер ее старую куртку, и она с любовью смотрела на гармониста, говоря: «Спаси тебя Бог!»
Вечером Леня напивался до беспамятства. И иногда падал прямо на улице возле остановки, несмотря на погоду, а рядом лежали его засаленная кепочка и гармонь. Какая – нибудь добрая женщина натягивала ему на лоб кепку, вздыхая при этом: «Ох, опять напился сердешный, - и садилась в автобус укоризненно качая головой.
Однажды на улице Леня встретил своего старого приятеля Федю,  с которым не виделся года три, и которого просто все звали Степаныч.  Небольшого роста, седенький, неприметный, худой он тоже был неплохим гармонистом. Степаныч с трудом узнал старого товарища: когда-то молодцеватый, вполне благополучный, нестарый еще мужик превратился почти в старика. Леня ссутулился, усох, измельчал, казалось, даже его голубые глаза выцвели от постоянного пребывания на солнце.
Леня долго тряс ему руку:
- Здорово, друг, здорово. Как я рад тебя видеть! – он улыбался, а у самого в глазах стояли слезы.
Степаныч сам чуть не сдержал слезу:
-  Да ты брат того, - только и смог сказать.
-  А ты тоже изменился, старина. Ну, как живешь? Как супруга?
-  Да супруга моя умерла уж два года назад. Один я теперь остался, - и он засморкался в платок. А ты - то как? – хотя понимал по виду Лени, что дело его – табак.
-  Да выперла меня Галька, после того, как развели нас. Вот так старина. Ночую теперь, где придется.
-  А ты ко мне приходи. Я ведь теперь один остался, вдвоем веселее будет, прямо сейчас и пойдем, - и он повел Леню к себе домой и поселил в комнате покойной жены, правда предупредил при этом:
-  Сильно пьяный не приходи и не фордыбачь – я этого не люблю.
-  Слово даю, - ответил Леня и сдержал обещание – пьяный спал, где придется, а протрезвев шел к Степанычу. Вмести они варили нехитрый ужин, пили чай со смородиновым листом и душицей. Степаныч жил на небольшую пенсию в собственном доме. Летом ходил за грибами, за ягодами, собирал травы. Иногда хорошими теплыми вечерами брал в руки гармонь и наигрывал русские народные песни «По диким степям Забайкалья», «Степь да степь кругом», «Хаз - Булат удалой», «Когда б имел златые горы» и другие. Он играл, и душа его грустила, тосковала о той, с которой прожил много лет. Степаныч сидел на лавочке под березой, а вокруг летали бабочки, гудели шмели, в кустах в саду щебетали птицы. Когда становилось невтерпеж – брал бутылочку вина, выпивал стаканчик, другой от души отлегало. Но тоска не проходила совсем, нет. Она прочно поселилась в его сердце. Вот почему он обрадовался появлению Лени в своем доме.
А Леня все стоял у торгового центра, играл и своей игрой приносил удовольствие простым людям.
Один раз осенью к нему под вечер подошли какие – то парни, отвели его в соседний двор и стали отбирать деньги.
Старший из них – высокий плотный детина, грубо ткнул его кулаком в грудь и прокричал ему в ухо:
-  Мужик, бабки гони
-  Какие бабки? На смотри! - и Леня вывернул оба кармана брюк, из которых посыпались хлебные крошки и несколько медяков.
-  Ты че? Не понял? Давай не разговаривай, падла!  - и парень с силой хлопнул его по груди. В потайном кармане куртки Лени зазвенела мелочь.
-  Ах, так ты обмануть меня хотел, сволочь! – завопил детина и мощным кулаком ударил его под дых, потом пинком сбил его с ног, сорвал куртку, забрал деньги и со своей ватагой ушел прочь к центру.
А там еще сидела в своей коляске Маня, хотя уже были сумерки, и девушка устала ждать тетку, та что – то не появлялась. С Тамарой это случалось не раз – заснет после плотного обеда с наливкой и поминай, как звали. Маня терпеливо ждала, хотя целый день ничего не ела, и вся продрогла до костей. Тут как на грех и подошли к ней те самые парни. Высокий чернявый детина, разгоряченный предстоящей выпивкой, переглянулся с товарищами:
-  Ага, сейчас еще эту куклу помацаем, у ней наверняка есть бабло, насобирала тут, - и они загоготали.
-  А ну, прокатим ее с ветерком, - сказал другой – кудреватый с длинным хищным носом и маленькими бегающими глазками. Он ловко ухватил коляску и быстро покатил ее через дорогу, потом свернул за угол, друзья двинулись за ним.
Никто и не обратил на это внимания, да и никому не было никакого дела до Мани – все торопились домой. Спустя полчаса компания выехала с коляской в какой – то тупик – глухой переулок, прямо у реки. Парни оглянулись по сторонам, а потом длинный обшарил все карманы Мани, выгреб всю мелочь и забрал  себе. Маня сидела в коляске ни жива, ни мертва от страха, боясь даже пошевелиться. Кричать тут было бесполезно – сюда даже днем редко кто заглядывал, а машины не заезжали совсем.
Потом чернявый надвинул на глаза кепку и с ухмылкой спросил своих дружков:
-  Ну, а теперь чё мы с ней делать будем?
На что кудрявый с хищным носом ответил:
-  Не везти же обратно, - и похотливо скользнул по ее фигуре. А она ни чё -  в теле и молодая еще. Давайте попробуем.
Может девочка еще? – он цинично загоготал, подхватил коляску и быстро покатил ее к берегу реки, что была неподалеку.
На берегу четверо парней окружили Маню и с любопытством глядели на нее, пока длинный не процедил:
-  Ну чё? Я первый, - и расстегнул брюки…
Зрачки у Мани застыли от ужаса и перед ней все поплыло, как в тумане: разгоряченные лица парней, вечернее звездное холодное небо, серебряная лунная дорожка на реке и боль, что обожгла все ее тело. Казалось к боли она давно привыкла, но тут боль стала нестерпимой и как железным обручем охватывала ее всю. Она бессвязно бормотала:
«Уйдите, не надо, не надо! – но никто ее не слушал. Натешившись и кончив свое грязное дело, дружки отошли от нее. Кудрявый пряча глаза, спросил у длинного:
-  А  теперь чё делать будем?
 Вожак матернулся, длинно сплюнул и разом сказал, как отрезал:
-  Чё делать? Кончать будем и тикать, хлопцы, тикать.
Кудрявый возразил ему:
-  Зачем кончать? Посадим ее в коляску  толкнем в воду и привет. Понятно?
-  Понятно, - поддакнули все и дружно подняли с земли, посадили полумертвую от боли Маню и плавно с обрыва спустили коляску в реку. Коляска быстро съехала вниз и погрузилась в воду.
Девушка соскользнула с коляски и сразу захлебнулась, еще до того потеряв сознание. Тело ее осталось в реке, а душа светлая, чистая и безвинная отделилась от бренного тела и полетела к сияющим звездам, к Богу.
Тело Мани на другой день обнаружили местные жители, а вот преступников найти так и не смогли.
После гибели Мани вскоре таинственно исчез Леня и больше не появлялся у Степаныча. Из его вещей в старом чемодане остались две рубашки, поношенные брюки, фотография дочери, несколько грамот за труд, да набор открыток с портретами Ленина. Почему он это хранил -  так и осталось непонятным, а Степаныч все еще надеется и ждет – не вернется ли друг и все так же сидит на лавочке по вечерам, наигрывая разные грустные мелодии.
Январь 2008 год


Рецензии
Печальная, но правдивая история из тех времен. Одни канули в неизвестность, а тому, благодаря чьей политике и власти они пропадали, построили громадный памятник-центр в Екатеринбурге.

Сергей Химочка   05.02.2020 14:43     Заявить о нарушении
Спасибо большое Вам, Сергей, за Ваш отклик. Вы читаете те мои рассказы, где выражена социальная тема. За это еще раз спасибо.

Всего доброго Вам от всей души.

Татьяна Шмидт   05.02.2020 17:40   Заявить о нарушении
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.