Почти юмористический рассказ

У Ликфиндера была неуклюжая фамилия, но он к сорока годам перестал ее стесняться и завидовать Ивановым и Петровым, у которых были фамилии вполне нормальные. К сорока годам Юзик Самойлович Ликфиндер неожиданно ощутил, что фамилия делает его незаурядным человеком по той простой причине, что больше в Одессе никто такой фамилии не имеет, а он вот имеет и может запросто поделиться со всеми женщинами, желающими эту самую фамилию принять. И тогда по настоянию своей мамы Полины Львовны он напечатал в одной из газет, что он, Юзик Самойлович Ликфиндер, готов познакомиться для серьезных отношений с тонкой, обаятельной и лишенной вредных привычек женщиной, способной стать его дамой сердца, ежели они друг другу понравятся, но в Израиль, США, Германию и даже ближнее зарубежье он ее не вывезет, ибо является патриотом, во-первых, Одессы, во-вторых, Молдаванки, в-третьих, улицы Богдана Хмельницкого, бывшей при совдепии образцовой и с переходящим вымпелом.

Объявления поместили четыре раза подряд, и к Ликфиндеру стали пачками приходить письма от женщин, имеющих и не имеющих одесской прописки, а живущих далеко от Черного моря или не очень далеко, но все равно не имеющих возможности окунать в черноморские волны свои стройные и страстные тела. Юзик Самойлович читал все письма внимательно, потом сортировал их, показывал Полине Львовне, а она была в восторге, что ейный сын пользуется таким спросом, и давала ему всегда один совет:

? Только не торопись! Вникни в ситуацию!

В ситуацию Юзик Самойлович вникал с легким сердцем, но ждал письма от незнакомой женщины, от которого бы в нем все перевернулось, сердце бы стало выводить трели, волосы стали торчком, и тогда бы он ей, не задумываясь, телеграфировал: "Приезжай тчк поскорее тчк сгораю от нетерпения увидеть". Но таких писем не было, да и фотографии, присылаемые ему из редакции по почте (за дополнительную плату), оставляли его равнодушным: нельзя же было обыкновенной женщине разрешить присвоить фамилию Ликфиндер и уже этим облечь ее на непохожесть на всех прочих одесских женщин.

К концу третьей недели Юзик Самойлович явно заскучал, перестал бриться, говоря своим сослуживцам, что он решил отпустить бороду и усы, но они все равно не верили, зная, что усы и борода ему не шли, что было доказана два или три года назад, когда Ликфиндер, иногда совершавший непредсказуемые поступки, отпустил густую растительность на лице и постригся наголо. Дело было в середине лета и солнечные лучи весело поблескивали на его голом черепе, и казалось, что они успевали переговариваться между собой. Именно тогда Юзика Самойловича планировали сделать начальником отдела в его родном банке, но управляющий возвысил не его, а Петра Тимофеевича Самойленко, хоть Юзик Самойлович был способнее и аккуратнее, чем Qамойленко, но слишком уж управляющего раздражал его лысый череп. К тому же управляющий считал, что Ликфиндер обязан был посоветоваться с ним: можно или нельзя стричься наголо. Но он проявил излишнюю самостоятельность, теперь пусть сетует на себя, а Самойленко на такой безрассудный поступок не способен и ему можно доверить отдел. И вообще, как рассудил управлящий, фамилия Самойленко лучше, чем фамилия Ликфиндер, она более привычна для слуха, да и примерный семьянин Самойленко будет благодарен понятно как, а Ликфиндер наверняка ничего не выставит, потому что холостяки думают о себе, а не о начальстве.

Юзик Самойлович тогда не больно расстроился, ведь у начальника отдела много лишних хлопот, а у него есть борода и усы, и он может вести себя, как хочет, а начальнику следует быть примером в глазах подчиненных. Он знал, что ежели захочет, то станет большим начальником по банковской линии, ведь он еще в шестом классе больше всех одноклассников собрал консервных банок и даже первым их пересчитал, что говорило о его тогдашних выдающихся организационно-счетных способностях. Ему тогда на один день присвоили лидерство в классе, словно он был круглым отличником, лучшим футболистом-баскетболистом или, на худой конец, редактором стенгазеты. И директор школы Пал Палыч Стожарский перед всем классом пожал ему руку, и он был горд, что директор при всех сказал ему:

? Молодец, Ликфиндер!

Пал Палыч Стожарский сказал это так убедительно, что целый месяц Юзика учителя не трогали и не награждали неудовлетворительными оценками.

Впрочем, все это произошло очень давно и редко теперь мелькает и в без того перегруженной памяти Юзика Самойловича, который теперь из всех школьных лет помнит четко лишь выпускной класс, когда он влюбился в Тоньку Орешникову и даже сделал все возможное и невозможное, чтобы она две недели отвечала на его чувства; это были прекрасные четырнадцать дней и ночей, наполненные ароматом просыпавшейся весны (март только перевалил за середину), нежными взглядами, коротенькими записочками, поцелуями, гордостью, что и Тонька перед ним не устояла, но потом две недели промчались, словно два скорых поезда, а девушка ушла к Лешке Русашвили, баскетболисту-футболисту, первому красавцу школы. Оказалось, что Лешку Тонька любила всегда, всю свою старшеклассную жизнь, а встречаясь с Ликфиндером, она мстила Русашвили за нечто такое, что было понятно только ей, ведь перешептывания класса и соседнего класса, и еще двух классов в расчет брать не следует.

Ликфиндер тогда был на грани самоубийства; ему повезло, что никто из его дружков так и не раздобыл пистолет, а ему следовало обязательно стреляться, но при этом он бы обязательно написал в предсмертной записке, что Тонька Орешникова, балерина-гимнастка, не виновата, а просто ему муторно и посему он оставляет белый свет и меняет его на вечный ночной мрак. Он тогда размножил свое послание для всех одноклассников, сотрудников МВД и прокураторы, директора школы и двух заучей, классной руководительницы, училки физкультуры, мучавшей его своими придирками, но письма не пригодились: пистолет так и не нашелся.

У Тоньки Орешниковой потом было два неудачных брака, а Лешка Русашвили куда-то навечно слинял, но понятно, что в неудачных тонькиных браках виноват только он. Впрочем, балериной она стала, и Ликфиндер иногда ходил смотреть балетные премьеры и даже представлял себе, что он может стать третьим мужем Орешниковой. Тогда в балетной труппе появится прима с фамилией Ликфиндер, но тут он представлял, что Орешникова не захочет менять свою фамилию на его, у них начнутся ссоры и ничем путным это не кончится.

? Не думай о ней, v внушала тогда своему единственному и неповторимому сыну Полина Львовна. v Балет просто провоцирует на измену, а зачем тебе такая жена? К тому же банковским служащим не к лицу иметь в супругах балерин. Зачем раньше времени загонять себя в могилу?

Тут Полина Львовна почему-то вспоминала жен Александра Сергеевича Пушкина и Шандора Петефи, который был великим венгерским поэтом, любил до безумия свою избранницу С. Юлишку, а она была к нему равнодушна. Это были убедительные примеры, и Юзик Самойлович быстро сдавался и говорил, что ему следует пока делать карьеру, самовоспитываться, а все остальное, как говорится, потом. Полина Львовна подходила к нему, ласково гладила его волосы (когда он не был с голым черепом).

Так бы это продолжалось и продолжалось, но тут Полина Львовна решила, что ее единственному чаду следует жениться, и начала поиски невесты с рвением, на которое была способна только она. Каждое утро она просыпалась с надеждой, что именно сегодня ей подвернется женщина с необыкновенной душой, к тому же красивая, подходящая ее сыну, ведь он сможет взять ее на содержание, а она, красотка, будет рожать ему детей, малюсеньких ликфиндорчиков, готовить борщи и салаты по рецептам Бориса Бурды, а по вечерам они будут втроем прогуливаться по Дерибасовской; неторопливо, как и положено красивому одесскому семейству, которому больше двухсот лет, а если меньше лет на семьдесят или восемьдесят, то это не так уж и важно.

Полина Львовна иногда приводила женщин на смотрины к Юзику Самойловичу; при этом она готовила пироги "пальчики оближешь", сама заваривала чай, на что была большая мастерица, и все собиралась позвонить Бурде, как это следует делать, но у нее на такие пустяковые звонки просто не хватало времени. Молодые и красивые женщины уплетали пироги, пили чай, восторгались кулинарными способностями Полины Львовны, но она чувствовала, что в них нет настоящей женственности, а только желание выйти замуж и получить фамилию Ликфиндер, как визу на будущие странствия по дальнему зарубежью. К тому же она никак не могла остановить свой выбор на какой-то конкретной женщине. Поиски продолжались, женщины мелькали, как в калейдоскопе, жизнь Юзика Самойловича расшаталась совсем, а нервы то и дело принимали боксерскую стойку и были готовы ответить ударом на удар.
Тут и было решено на семейном совете сделать маленькую передышку и напечатать объявление в газете. Про передышку первым взмолился Юзик Самойлович, а о газете первой придумала Полина Львовна, твердо стоящая на земле и никогда не витающая в облаках. Недаром же она всегда и везде обязана была оставаться победительницей. Поэтому она быстренько перешла из обороны к нападению, и заставила сына набросать при ней текст объявления, чтобы утром отнести в газету.

И начался новый кошмар. Даже было непонятно, как у женщин (в таком количестве) возникает желание писать, потому что довольно часто приходили заказные письма с тремя-семью листами, криками души, множеством подробностей, фотографиями красавиц, к которым раньше невозможно было подступиться. Полина Львовна стала засыпать и просыпаться с головной болью. Да и сам Юзик Самойлович вот-вот мог сорваться; он никак не думал, что в наше время на него, сорокалетнего и неприметного, клюнет такое количество женщин. Ну, одна-две, что понятно, но их было неизмеримо больше, и они нарастали, как айсберг перед хрупким суденышком. Кто-то из мудрых соседок даже посоветовал Полине Львовне открыть брачное агентство, но она гордо отказалась: нельзя же было зарабатывать деньги на чужом горе.

Юзик Самойлович хотел уже дать объявление в газету, что у такого-то абонента все в полном ажуре, мол, ему улыбнулась фортуна и теперь его не следует тревожить, но именно в этот момент он получил совсем коротенькое письмецо:

"Здравствуйте! А я, представьте себе, умудрилась вас увидеть. И вы, честное благородное, мне понравились и мне даже показалось, что у вас гордый римский профиль, а мне всегда нравились древнеримские легионеры... Я малость волнуюсь по причине, что никогда не писала писем, но вот мой телефон (тут следовал номер телефона), и вы можете мне позвонить, а зовут меня Клавдия Петровна, но к древнеримскому императору Клавдию, тот еще типчик был, никакого отношения не имею. Звоните! К.П."

Юзик Самойлович знал, что это коротенькое послание следует проанализировать и вообще в таких случаях не следует пороть горячку. Хорошо еще, что письмо пришло в субботу и не попало в руки Полины Львовны, которая не любила загадки, а предпочитала во всем ясность. К тому же она бы наверняка не поверила, что эта самая Клавдия Петровна могла где-то, хоть мельком, видеть ее сына. Все это, как сказала Полина Львовна, напоминает наживку, но они с сыном отнюдь не безмозглые рыбы, и не попадутся они на эту наживку, пусть ищет других скоморохов (в устах Полины Львовны слово "скоморох" было ругательством), а они с Юзиком Самойловичем трезвые люди, хоть и одесситы, но и одесситы бывают рассудительными людьми, и не каждый из одесситов бросается в авантюры.

Полина Львовна в это время была на рынке и ничего не знала о письме Клавдии Петровны, а Юзику Самойловичу следовало звонить, как можно быстрее, но он уже давно v целую вечность v не звонил даже своим знакомым женщинам, и поэтому телефон не притягивал его, а отталкивал, но следовало принять решение, ведь недостойно взрослому сорокалетнему мужчине с высшим образованием играть труса перед этой дамой-мадамой, которая только и могла что заинтриговать, а теперь, как казалось Ликфиндеру, она не согласится на свидание, и голос у нее будет противный и скрипучий, так что ему не захочится назначать свидание, тем более ждать кого-то под липой. Тут ему припомнился стишок, который он лет двадцать назад прочитал в "Литературке", но почему-то запомнил: "Я ждал тебя под липой на скамье. Ждал и мечтал о браке и семье, но не придя под липой на скамью, ты, не создав, разрушила семью". Это коварное и негромкое четверостишие, как и положено стихам, толкнуло Юзика Самойловича к телефону, и он набрал номер, надеясь, что Клавдии Петровны нет дома или трубку возьмет мужчина и скажет, что Клавдия Петровна в ванной и что его жена, Клавдия Петровна, ванну принимает долго. Но когда Юзик Самойлович начал представлять эту самую ванну, в трубке раздался молодой мелодичный голос:

? Алло! Я слушаю...

Юзик Самойлович от испуга чуть не выронил телефонную трубку, но смог пересилить себя и торопливо заговорил:

? Понимаете, Клавдия Петровна, я получил от вас письмецо и решил не откладывать в долгий ящик свой звонок к вам... v Трубка в правой руке подрагивала мелкой дрожью, но голос Ликфиндера звучал довольно убедительно и почти не фальшиво. v Я тут хотел бы... v Юзик Самойлович не знал, как дальше продолжить свою речь, потому что на экономических факультетах риторику не изучают.

Он уже подумал, что следует с этим делом скорее кончать, потому что, вполне возможно, его могли просто разыграть, что с ним случалось в юности часто, но Клавдия Петровна, умница, словно читала его мысли.

? Я виновата, v сказала она, v что отправила вам эти несуразные строчки, но у меня, простите великодушно, было такое настроение, которое никому не пожелаешь, а тут мне попалось ваше честное объявление, и я решила совершить аналогичный поступок.

? Правильно сделали, v с готовностью поддержал решение своей собеседницы Юзик Самойлович. v Я именно рассчитывал, что мне встретиться женщина, не умеющая мыслить одними формулами и готовая идти против них. v Тут он для солидности сделал паузу и почувствовал, что телефонная трубка в его руке больше не дрожит, но из нее готов пойти сигаретный дым v ему вдруг показалось, что трубка стала одной из трубок Ильи Эренбурга, которого он очень любил, но коллекции которого никогда не видел, а просто читал про Хуренито (или как там его звали?)

? Вы меня не разыгрываете? v В голосе Клавдии Петровны появилась маленькая самоуничижительная нотка. Ликфиндеру показалось, что телефонная трубка перестала выпускать кольца дыма и стала рыдать баяном, потому что в юности он играл на баяне, но потом забросил музицирование, решив стать банковским служащим. А играть на баяне и ходить одновременно в банк на работу v нонсенс.

? Я вот с отчаянья вам свой домашний телефон доверила, а я такого никогда прежде не делала, можете мне поверить...

? Верю, v выдохнул Юзик Самойлович, v и благодарен. v Он мог бы и дальше говорить о своей благодарности, но совсем скоро должна была вернуться Полина Львовна, при ней разговаривать стало бы невозможно и следовало торопиться. v Мы ведь сможем встретиться завтра, если у вас, Клавдия Петровна, ничего не запланировано, а я буду в синем плаще и... v Тут Ликфиндер дал свое описание и как он будет одет, забыв, что Клавдия Петровна написала, что она его видела и имеет о нем представление (это в письме подразумевалось). Все хорошо, но он забыл спросить, в чем будет одета Клавдия Петровна и каким образом ее можно будет определить при входе на морвокзал, где они договорились встретиться на следующее утро, а потом он своим неведеньем мучился и на все вопросы Полины Львовны, когда она вернулась с рынка, отвечал невпопад и думал, что слишком короткой получилась беседа с умной и наверняка красивой женщиной, можно было бы еще с ней поговорить. Он мог бы набрать номер, но никак не решался этого сделать, словно телефонная трубка налилась свинцом и ее приподнять было в раздерганном состоянии невозможно. С письмом Клавдии Петровны пришло еще несколько писем, но Ликфиндер их выбросил, не раскрывая, словно ему безразлично стало, что в них написано. Это вполне объяснимо: он чувствовал, что Клавдия Петровна сможет внести в его жизнь новые краски и не хотел ей уже изменять. А я, наивный и глупый автор, пришедший к нему под вечер долгоиграющего субботнего дня, сказал, что он v молодец, так себя с женщинами держать и следует, и наговорил ему массу чепухи, что самые красивые женщины v те, кого мы любим сначала издали, а потом вблизи. Мне не хотелось цитировать классиков, а своих мыслей у меня по этому поводу не было, и мне нравилось, что проницательная Полина Львовна никак не может догадаться о причине возбуждения сына. Но она сделала вид, что ей и так все понятно и стала демонстративно смотреть телевизор (с выражение лица Не Мое Дело), где показывали балет с Антониной Орешниковой, но Ликфиндер его не смотрел, а вел со мной дискуссию о том, следует ли мужчинам носить галстуки или не следует, при этом я был уверен, что Юзик Самойлович придет на свидание при галстуке. Так тому и быть! Только в одном я не мог признаться Ликфиндеру v а именно в том, что письмо Клавдии Петровны написал я. Она меня уговорила. После моего рассказа о Юзике Самойловиче. Клавдия Петровна мне нравилась, а вкусы наши на женщин с Ликфиндером иногда сходились. К тому же я был самым хитрым автором в Одессе. Именно в ту неделю, которая для меня слишком быстро окончилась, а для моего героя имела продолжение.

(Окончание следует.)


Рецензии