Дирижаблям посвящается

    Пролог.
    Данное повествование, это - модернистская фантазия. Она была навеяна историей, которую мне пересказал мой брат. Он, человек, который читает много и даже очень много, пересказал случай из книги о криминальных расследованиях. Суть повествования такова, что в одной семье появился ребенок  не похожий на своего отца. Отец подал в суд. Жену оправдали. Следователь выяснил, что в момент зачатия молодая женщина смотрела на портрет, висевший в их спальне. Ребенок принял черты того человека, который был изображен на этом портрете. Я эту книгу не читал, но историю запомнил.

    Утро.

    Гинденбург.
    Великолепный Гинденбург.
    Ты, вдыхающий шаги серебряной чистоты своей,
    Ты, обозначенный над Землей и под Небом силуэтом своим,
    Ты, на  непривычной для глаз высоте своей,
    Такой,
    Что подбородок закинешь, а от ветра и солнца прослезишься,
    Ты тот,
    Кто зачат ты был ранним утром той ночи, в которую она стала женщиной.

    Elle vivait*, в старом доме на берегу реки. В то молочное утро, уставшие страсти не давали ей уснуть и она, босиком, тихими шагами подошла и встала возле окна. Она смотрела на мост и его железные конструкции, на сваи, рвущие холодную воду, на хаос арматуры, на паутину перил и электрических проводов. Держась как раз за «паутину» этих самых перил, я смотрел как в клочьях утреннего тумана люди, на маленьком катерке, ищут утопленника. Порой я слышал обрывки фраз, и, не пытаясь в них вникнуть, рассматривал воду, иногда отвлекаясь по сторонам. Именно тогда, скользя отвлеченным взором по спящим кварталам прибрежных улиц, я увидел её. Её красивые, цвета красного золота волосы, широкой волной ниспадали на плечи. Она почти не шевелилась. Расслабленная и статичная, указательным пальцем правой руки она медленно рисовала на своем лице. Она совершенно не замечала  моего пристального взгляда.

    Мост.

    Упорядоченное нагромождение стальных конструкций, на просвет объема моста, создавало крепкий беспорядок. Скрученное болтами и смонтированное скобами и клепками холодное железо, превращалось в плоские черные линии. Они пересекались в непросчитанном количестве точек, замыкая в себе самые причудливые многоугольники. Именно их она рисовала на своем лице, и именно они полностью поглотили  ее внимание.

    Ветер.

    С реки донесся гудок катера, я посмотрел вниз – на воду. Утренний ветер уже успел разметать туман. На катере оказалось четыре человека. Они сматывали какие-то веревки, и тот, который управлял катером, курил трубку. Мне даже послышалось, что он бубнит себе под нос какую-то песенку.  Я опять поднял голову. Закрытая форточка открылась. За окном было пусто.  Она, видимо, легла спать.

    В это утро зарождающийся Гинденбург,   получил из одной клетки две самостоятельных арматуры. В каждый последующий день, громада моста вживляла ему, находившемуся в утробе, гайку, или трос, или блок  из продуманных  линий точного размера.

    Зима.

    Наступила зима. Теплый свет витрин,  проезжающий транспорт, суетливые прохожие не существовали для неё. Чуть наклонившись вперед, она, прижав руки к груди и смотря себе под ноги, шла от врача.
О своей беременности она узнала позднее, чем те женщины, которые ждут зачатия. Для неё это событие стало полной внезапностью.  Мысли о ребенке,  занимали её так же, как подростка, сидящего на крыше и подгоняющего свистом голубей, занимают мысли о дальних военных походах. Такой подросток представляет себе, как он уже возвращается домой, как он теперь умеет много то, чего не умел раньше. Не просчитывая скудную пищу, холод, дожди, сырые ночлеги, и прочего физического надрыва. Так и она, видела цветные распашонки и причудливые пинеточки, румяные щечки и  прочие прелести. Когда она хотела рассуждать трезво, то каждая мысль сковывала ее, и перед глазами  плыли ряды железных  конструкций моста.

    В кабинете врача. 

    В кабинете врача,  кроме красивого письменного стола с канцелярскими принадлежностями были умывальник,  высокая ширма, твердая холодная кушетка и другая специальная мебель. Доктор Ауэр вытирал белоснежным полотенцем свои розовые руки. Он стоял перед ней  вполоборота. Обращая чаще внимание на свои ногти, чем на нее он говорил:
    - Существуют запреты, но можно было бы уладить, если бы обратиться пораньше. У вас могут возникнуть трудности.  Вам необходимо   tres souvent* приходить на осмотр.
     Вопросы о родителях, о супруге, Ответы, которые можно сравнить с молчанием. Другие вопросы, но уже, так, для порядка. Теперь вот домой, чтобы, не раздеваясь присесть на край кровати и сидеть, не зажигая верхнего света, потом подойти к окошку и смотреть, как по льду идут люди, пренебрегая услугами ночного моста.
У нее не было, так сказать, «настоящих» подружек, знающих слова и ничего больше. Они не «поддерживали» ее. Они не искали ей жениха и не сочувствовали ей «умным советом». Они не испытывали на ней способы способствующие сделать ее фигуру более женственной. Не было у нее и своего мужчины. Иногда к ней приходил тот молодой человек. Он приносил с собой не больше двух апельсинов или трех яблок, и подолгу не задерживался.

     Нельзя сказать, что она привыкла к своему положению, но походы к врачу стали уже системой. Зимние дни тянулись медленно, и конкретные страхи были где-то еще впереди. Это продолжалось до того случайного жеста доктора Ауэра, который привел его в замешательство. Случилось так, что доктор Ауэр, при общем осмотре, случайно  легонько хлопнул по ее животу стетоскопом. Беременность зазвенела железом. Он резко повернул голову и посмотрел ей в глаза. Доктор постарался задеть локтем стоящую рядом на столике жестяную коробку для ваты. Это ему удалось. Именно этим жестом он объяснил ей «звон» беременности. Она не была врачом и, безропотно, поверила. Вечерами доктор Ауэр записывал в тетрадь свои наблюдения. У него получался чертеж. Да-да, именно чертеж. Он переворачивал лист, вставал из-за стола, подходил к камину, ворошил кочергой угли и вспоминал каждое свое действие как врача и ждал следующего осмотра. Он отдавал себе отчет в том, что признавал  своё замешательство. Он уже начинал бояться. Его наблюдения могли вылиться в непредсказуемые последствия.

     Весна.

     Когда ветер весны наполнил природу теплом, лед растрескался на множество самых причудливых многоугольников и люди, вновь стали пользоваться мостом. Дни увеличивались, но солнце появлялось очень и очень редко. Ночные холодные туманы пожирали снег.
     После удачно завершенной сделки я возвращался домой. Свежий воздух, обволакивающий всех своей вертикалью безветрия предполагал скорую, на ближайшие два дня, хорошую погоду, и казалось, что уже вот-вот выглянет яркое солнце. Это обстоятельство обусловило мое желание пройтись пешком, вдохнуть запах улиц, посетить старый ресторанчик, который я очень любил, будучи еще студентом. Я  шел неспешным шагом. Пересекая мост, я, то скользил, то похлопывал, зачехленной в перчатку рукой, по чугунной ограде моста, пока, наконец, не увидел то самое окошко. Я остановился, натянул потуже перчатки, после чего заложил руки за спину я пошел дальше  походкой философа. Я вспомнил её.  Миновав мост, я оказался возле дома, в котором она жила. Я огляделся. Среди проходящих мимо людей, я случайно увидел ее лицо, причем, примерно на том же расстоянии, как и в то молочное утро. «Вот так фокус», – сказал я не очень громко;  а сам подумал: -  «Надо же, легка на помине, долго жить будет». Мои  ноги, послушные подсознанию, огибали один из домов, с той целью, чтобы подойти к ней со спины в тот момент, когда ей надо будет помочь преодолеть пару ступенек, ведущих на тротуар моста. То, что она беременная я заметил по медленной походке и тяжелой поступи. Обхватив ее локоть, и ожидая столь привычное для всех вздрагивание от неожиданности, я вытянул шею, придав вопросительный разворот своей голове и, почти улыбаясь, готовился объяснять ей свой поступок. Но она как бы и не почувствовав моего прикосновения. Не оборачиваясь на меня, она дотянулась рукой до перил, перевела дыхание, остановилась буквально на секунду, после чего оперлась на мою руку, и, «прицепив» меня, таким образом, к себе, пошла той же медленной походкой.
Ей явно не хватало воздуха. Она расстегнула верхние пуговицы зимней еще одежды и сдержанным жестом изредка расширяла кольца, обмотанного вокруг шеи шарфа. Я оказался в растерянности. То, смотря в небо, то, окидывая взором ее профиль, я молчаливо шел рядом.
Она освободила меня около дома доктора Ауэра. Взглянув в мою сторону, вероятно чтобы запомнить меня, она открыла тяжелую дверь  и, только щелчок  захлопывания, одернул меня.  Я поспешил домой.

     Сумерки.

     Доктор Ауэр включил верхнее освещение. Указал ей привычным жестом место за ширмой, чтобы самому, тем временем, помыть руки и сосредоточиться. Дело принимало мрачноватый оттенок. Последние его наблюдения подтолкнули его к выводам, поделиться которыми он не осмеливался со своими коллегами. И даже с доктором Войтовым, который имел очень богатую практику и профессиональную интуицию в принятии решений. Доктор Ауэр смотрел на квадратики кафельных плиток. Он понимал, что самое верное в данной ситуации - ждать. Он обернулся и, стараясь улыбаться, спросил ее о самочувствии.
     – Доктор, очень странно, я беременна только пятый месяц, но мой живот имеет уже такую тяжесть, что мне становится все труднее и труднее ходить с ней, и, если раньше  я мерзла изнутри как бы общим пятном, то теперь этот холод расходится по моему животу тонкими прутьями. Такое ощущение, что вены выпрямились во мне и некоторые из них выпирают под кожей на моем животе, а к тому же стынут. Мне лучше, когда я нагибаюсь,  и мой многострадальный живот оказывается внизу, за исключением того, что параллельные вены приобретают тяжесть и давят на мою кожу.
    - Хорошо, ответил доктор. Хотя он уже четко представлял, что хорошего в этом мало и поспешно добавил, 
    - Я приму это во внимание. 
     Как можно осторожнее орудуя своим блестящим медицинским инструментарием, он пунктуально провел очередной осмотр. Когда за ширмой она зашнуровывала свой бандаж, д-р Ауэр спросил,  может ли он  поговорить с кем-нибудь из ее близких, или родных. На что она, как будто испуганным голосом поспешно ответила, что да, да-да, конечно, вот только не знает когда лучше, то есть в какой день.
     - Да вот еще что. Оставьте-ка мне  адрес, по которому вы сейчас проживаете, если вам скоро станет.  Он осекся.
     - Если вам нетрудно, закончил он свою фразу. После чего, под диктовку , записал адрес в свою тетрадь.

     Вечером, рассматривая узоры из углей, тлеющих в камине, он еще и еще вызывал перед глазами вид геометрического рельефа на животе этой странной женщины. «А глаза у нее блестят как начищенное железо» - подумал он, и мурашки прошли по его спине. Он уже четко знал, какая тяжесть ложится на его плечи.
     Утром другого дня, в своем кабинете, я,  перелистывая, свежую прессу,  ощущал какое-то внутреннее нетерпение, которое можно сравнить с ощущением человека который  три дня назад бросил курить и вдыхающего аромат хорошей сигары курящего собеседника. Ощущение соединенного желания и терпения.
     В тот же час, что и вчера днем я уже был у моста, но напрасно, ее я так и не увидел. Только через день, кажется, в последний мартовский четверг я встретил ее. Все в точности повторилось. После нескольких таких прогулок я, подойдя с ней к дому врача, помог отворить ей дверь. После обмена молчаливыми взглядами я твердо решил не повторять подобных прогулок. Неожиданно передо мной в дверях возник доктор Ауэр. Не знаю почему, но я оказался в приемной, понимая, что мне надо чего-то ждать. По-прошествии осмотра доктор Ауэр заказал ей транспорт, а меня попросил остаться для разговора.
Я представился. Он пожал мне руку,  назвал свое имя и пригласил в рабочий кабинет. С доктором мы проговорили  около двух часов.
 
     План.

     Газовые фонари выхватывали из мрака часть мостовой и силуэты немногочисленных прохожих. По дороге домой я пытался думать, но осознавал, что повторяю себе о том, что я пытаюсь думать. В мыслях всплывали отрывки невероятных доводов доктора Ауэра. План его дальнейших решений просто не укладывался в моей голове. К этому примешивалось чувство самобичевания за свое любопытство  и вообще, я не мог понять, почему это я, совершенно случайный человек, стал соучастником этих событий. Я шел, ломая стеклянные корки льда, ломая ночные лужи. Я боялся смотреть на  окна.
     Утром, расхаживая по дому, я думал о самом ужасном для меня, а именно о том, что я дал согласие на помощь в этом деле. Доктору Ауэру я нужен был как конструктор. Он так же обещал привлечь доктора Войтова и других специалистов.
Пребывая в полном замешательстве, я все же уселся за работу. Для начала требовалась специальная кровать. Через неделю, с готовым решением, я пришел в назначенное место. Это был первый этаж самого ближнего от моста дома.
     Загадочная незнакомка лежала в просторной комнате этого дома. Там же, дежурили два врача, которые  сообщили мне, что она уже не может вставать, что у нее пониженное давление и редкий пульс и что они опасаются за её жизнь. Доктор Ауэр находился в соседнем помещении. Сидя за письменным столом, он внимательно изучил мой проект и после некоторых совместных корректировок отправил распоряжение об изготовлении данной конструкции.
     Следующей моей задачей был безопасный демонтаж данного строения, на случай, о котором без холодной испарины на лбу говорить было трудно. С чувством, которое доселе мне не приходилось испытывать, я покинул доктора. Проходя мимо постели с больной, я обратил внимание на ее живот. Он был уже невероятных размеров. Это походило больше на обман зрения или на бочку, спрятанную под одеялом, но никак не на беременность. Причем, как говорил доктор, размеры эти увеличивались с геометрической прогрессией. Меня просили поторопиться.
     Как в лихорадке, всю ночь я делал расчеты и рисовал конструкции. Меня подстегивал страх. К вечеру следующего дня приступили к демонтажу дома. Боясь и предвидя, начали с крыши.Событие приобретало городской масштаб. Местные власти запретили печатать информацию в газетах, дом оградили от зевак и создали систему пропусков. Массовые городские сплетни имели примитивный характер.

     Дело.

     Через две недели после начала демонтажа здания произошло то, что достойно описания, но что описать невозможно. Дело в том, что живот несчастной, которая была перенесена на кровать, а точнее на специальную кровать, снабженную специальным механизмом, так вот, ее живот -  стал похож на гриб. Он как бы отделялся от тела, но в то же время принадлежал ему, будучи обтянутым её кожей. Если, конечно, можно так выразиться, «шляпку» этого гриба нужно было водрузить  на подставки, иначе она, «шляпка», грозила раздавить своей массой внутренние органы хозяйки этого «растения». Среди врачей, разговоры о  самочувствии пациентки свелись к понятию, жива она или нет, хотя дело не обходилось без морфия. Доктор Ауэр по-прежнему возглавлял работу по наблюдению за этим невиданным явлением.
     Я и сейчас вспоминаю, как  стою возле окна, в котором виднеется мост и синее небо. Я смотрю на ее живот. То, что я вижу животом назвать уже сложно. К тому же, на нем ясно виден  отлично продуманный геометрический рельеф, рассматривая который, не я один, приходил к выводу, что внутри -  каркас, напоминающий форму огурца, или сигары. «Боже мой!»: - думал я, - «Где же ребенок?». Я вопрошал, я недоумевал.
Тут можно остановиться и перевести дух так же, как она в тот мартовский день, когда дотянулась до чугунных перил моста. Потому что последующие месяцы изумили всех и вся. Слава Б-гу, что из-за напряженной работы на эмоции не было времени. Меня охраняли и снабжали всем необходимым. Я работал на пределе своих возможностей, я изобретал так, как редко кто еще может. Я спасал. Я спасал то, что пугало меня, я спасал ту, которая родила  страх,  смятение и восторг всех, именно всех, а не только  жителей нашего горда.
Каркас развивался с такой скоростью, что опоры, как архаичное приспособление наших пращуров, пошатнулись в своей ненадобности. Восемь часов понадобилось консилиуму из специалистов, для того, чтобы принять  кульминационное решение. Суть его заключалась в том, что горячий воздух легче холодного и может держать предметы над землёй.  Мы же,  не могли запустить под оболочку живой кожи горячий воздух. Причем, надо заметить, что кожа росла синхронно с каркасом, оставляя его в своей оболочке.  Ножка, которая питала столь странный «плод», приходилась  корнями как раз на место ее пупка. Она имела в диметре 10 или 12 см. В то же время сам плод в мае того года, имел объем примерно 30 м3 . Можете представить реакцию жителей города, когда вместо дома на берегу реки, они наблюдали огромный овальный предмет, цвета человеческой кожи, напоминающий, по их мнению, фаллос.
 
     Plus luine*.

     Мы не могли нагнетать под кожу горячий воздух.  Мы не могли   повлиять на рост «плода».  А он, нарушая всякие нормы, имел угрожающую интенсивность. В этой ситуации мы разработали схему заполнения внутреннего объема газом, который легче кислорода, причем, установка по его извлечению из воздуха была уже разработана, но правда не нами.  Этим газом стал гелий. Самым сложным нам  представлялся момент проделывания отверстия в условленном месте.
     Опасаясь, что поверхностное натяжение кожи не выдержит разрыва ткани, мы решили, что местное замораживание и система оригинальных зажимов позволят нам справиться  с этой трудностью. С величайшей осторожностью проделав отверстие и, подсоединив проводник гелия, мы приступили к его  закачиванию. То, что получилось, обескуражило нас еще больше. После короткого промежутка времени, когда по нашим расчетам объем был заполнен наполовину, один край «плода» неожиданно стал задираться вверх, поставив его под углом в 40о относительно горизонта. Среди нас началась паника. Пуповина или ножка, которая соединяла «плод» с телом, натянулась как тетива. Те, кто был рядом с ней, говорили, что она кричала, даже после дозы морфия. Нам ничего не оставалось, как отсоединить  установку с гелием и частично стравить давление. Я вновь вспомнил, как она переводила дыхание, взойдя на мост. Мы тоже вздохнули. Плод вернулся на свои подпорки. Последовавшие за этим звуковые исследования показали, что плод поделен на отсеки, наподобие корабля. Тогда же были рассчитаны давление внутреннее и наружное (атмосферное), площадь кожи обтягивающей каркас и приблизительная масса плода, прогнозы о скорости  роста и еще великое множество факторов, расчет которых позволил бы нам управлять высотой  нахождения «плода» над землей, а так же совершать обратные шаги. Мы приступили к разработке ангара и механизма возвращения плода к поверхности земли. Теперь-то вы можете мне поверить, что на эмоции у меня действительно не было времени, как и у других моих коллег.

     Темп.

     Но надо было торопиться. Под нужным давлением и в нужном порядке, похожим на шахматный, все отсеки были заполнены гелием, и «плод» завис над мостом. Я не знаю, почему так бывает, как не знаю и того, почему бывают совпадения, но мост, (мозг), именно он стал как бы колыбелью, столь странного детища. Именно мост был переоборудован под ангар и подходил для этого как нельзя лучше. К нему была прикреплена система улавливающих тросов и механических лебедок, которые регулировали разводящиеся конструкции опорных балок, на случай… на всякий экстренный случай.

     Лето.

     В июне масштабная работа, напоминающая спринт и марафон одновременно, приобрела четкую научную методичность, а городские власти, вложившие в это дело немалые средства, начинали размышлять об извлечении выгоды из придуманных новшеств. К концу месяца детище повисло над городом на высоте тридцати метров и имело настолько внушительные объемы, что в полдень  бросало тень как минимум на десяток жилых домов. Демонтированный в спешке дом, где начинались эти события, становился опять домом и рабочие занимались уже возведением крыши. Только на первом этаже по-прежнему лежала она.
Она ничуть не изменилась в лице, разве что бледность стала еще прозрачнее. Ее живот летал в воздухе. Тонкая пуповина струила в себе последние соки, готовясь отторгнуть дитя от материнского тела. И действительно, наблюдения последней недели показали, что тело плода перестало увеличиваться в размере.

      День.

      Доктор Ауэр, исхудавший, но грандиозно проведший данные роды, с ножницами и пузырьком зеленки пришел в прохладную комнату на первом этаже и, осмотрев роженицу, сделал то, что обычно делают в заключение родовой операции. Это произошло в начале июля того самого года.

Elle vivait – она жила (фр.)
Tres souvent – очень часто (фр).
Plus luine – далее (фр).

1991 -  2009 года.


Рецензии
*я вытянул шею, придав вопросительный разворот своей голове*
Пожалуй, от вопросительного разворота головы лучше избавиться. Корявенько выходит.
*Дни увеличивались*
Они таки становились большими? Или все же длинными?

Гоблин Злой   05.02.2012 15:54     Заявить о нарушении
Спасибо! Насчёт дней - действительно забавно получилось... Я думаю, что смысл выражения сам по себе ясен, ибо как сказать о том, что весной день увеличивается? В том смысле, что становится длиннее световой день, в смысле, что земля относительно солнца меняет свою траекторию и т.д. Скорее всего такие фразы лучше совсем не писать, но и все остальные если подумать - тоже не всегда точно изображают действие... Но всё же спасибо! Буду более внимателен))))

Константин Евменёв   07.02.2012 19:46   Заявить о нарушении
наверно можно просто
"Дни становились длиннее".
Удлинялись - это тоже как-то не комильфо.
Рад, что пригодился:)

Гоблин Злой   11.02.2012 18:20   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.