Обман с чарующей тоской...

Пролог

Его рука
Была крепка –
Не дрогнула в бою.
Он ранен был,
Но боль забыл
И первым был в строю,
Рубил и сёк;
Но срок истёк:
Он пал без чувств с коня.
И все вокруг –
И враг, и друг –
Уж бились без огня.
Повержен вождь,
И хлещет дождь –
Исход уже решён.
И пыл остыл…
Захвачен тыл,
Надрывны крики жён…

I

Пропретор провинции Германия Публий Квинтилий Вар только что подавил ожесточенное сопротивление одного из небольших племён, обильно разбросанных по долине Рейна. Командующий искренне удивлялся, как такой сравнительно немногочисленной общине удавалось сохранять свою независимость до этого момента. Вместе со своим верным легатом Нумонием он прогуливался по полю битвы, усеянному трупами и ранеными. Пропретор старался ступать осторожно. Но при всей его осторожности он почти каждую минуту наступал на чьё-то страдание или задевал ногой чью-то смерть. И хотя усталость в его теле тоже была смертельной, неутомимую душу переполняла радость жизни. Ни с чем не сравнимое ликование победителя, словно на крыльях, несло его над изувеченными телами легионеров и варваров. 
 
– Посмотри, друг мой, на этого верзилу, – сказал Вар своему спутнику, указывая на поверженного воина. – Это их вождь. Я видел его в действии: он косил наших с тобой солдат, как траву. У него необыкновенная сила в сочетании с искусной сноровкой и хитростью. Жаль, что погиб, иначе мог бы принести мне хороший доход на гладиаторской арене.
Оба римлянина с интересом склонились над бездыханным варваром, чтобы получше разглядеть его. Резкие черты придавали лицу благородную строгость. Орлиный нос, выдающийся вперёд подбородок, высокий и, несмотря на молодость, исполосованный морщинами лоб были явными признаками незаурядного характера. Губы германца были настолько тонкими и бледными, что рот его, слегка приоткрытый, зиял на лице, как глубокая рана. Над правой бровью рдел кровавый след от удара меча. Если бы не бронзовый шлем, который лежал сейчас в двух шагах от вождя, то Вар и Нумоний наверняка бы нашли его с вдребезги разбитым черепом. Заметив, что рана на лбу германца кровоточит, Вала Нумоний догадался о его истинном состоянии:
– Зря ты, любезный мой Вар, считаешь этого германца отошедшим к Плутону. Я уверен, что он ещё жив. Скорее всего, он потерял сознание от сильного удара по голове. Его рана на лбу – просто царапина. Вторая рана, на плече, глубже, но это тоже пустяки. Крови он потерял немного. Ты быстро поставишь его на ноги и сделаешь из него первоклассного гладиатора. Все твои хлопоты окупятся с лихвой. Я уже предвкушаю восторг, который нам доставит этот дикий верзила в схватках на арене цирка.

Прошло уже пять лет с того момента, как Публий Квинтилий Вар оставил позади полувековую веху пребывания на этом свете. Но вид у него был моложавый, а здоровье – превосходное. Он легко преодолевал все трудности военного быта, проявляя иногда больше выдержки, чем его молодые товарищи по оружию. Ему нравилась солдатская еда и общество простых легионеров, хотя его личное состояние исчислялось десятками миллионов сестерциев. Подчинённые уважали своего начальника за его простоту и опыт в военном деле, однако непомерная алчность Вара часто служила предметом для грубых шуток среди легионеров.
– Наш командующий и мать родную продаст, если кто-нибудь предложит выгодную цену.
– Как ты можешь так плохо о нём думать! Он никогда этого не сделает! Скорее он отдаст её в аренду, а потом вернёт обратно, да ещё и ренту получит. Квинтилий Вар никогда своего не упустит.

Пропретор провинции Германия происходил из древнего патрицианского рода. Его дед и отец погибли в гражданских войнах, сражаясь на стороне республики. Но Октавиан Август, придя к власти, проявил милосердие к семьям мятежной знати, что позволяло юному Квинтилию беспрепятственно подниматься по карьерной лестнице. Можно сказать, что император благоволил к нему. Это обстоятельство обеспечивало быстрый путь наверх, и в тридцатитрехлетнем возрасте он уже исполнял обязанности консула совместно с Тиберием.  Самым доходным местом для Вара стала должность наместника провинции Сирия. Не гнушаясь откровенным вымогательством, там он восстановил и умножил богатства своей фамилии, которые были растрачены или конфискованы во время гражданских войн.

Молодая жена Вара Клавдия Пульхра принадлежала к императорской фамилии. Он женился на ней после того, как умерла его первая жена Випсания Марцелла. Пульхра была дочерью Клавдии Марцеллы Младшей и консула Павла Эмилия Лепида. Её дедом по матери был Гай Клавдий Марцелл Младший, а бабкой — Октавия, сестра Цезаря Августа. Лепид внезапно умер на следующий год после рождения маленькой Клавдии. Её мать вышла замуж вторично и родила сына, но память о первом муже свято берегла. Лепид был страстным последователем греческого философа Эпикура. Он сам любил пространно философствовать вслух, комментируя и развивая эпикурейское учение. Клавдия Марцелла любила слушать своего мужа, восхищаясь тем, как свободно и точно он излагает свои мысли по-гречески. Как просветлялось его лицо, каким энтузиазмом загорались его черные глаза, когда он обращался к ней с выразительной речью: 
– Эпикур высказывает обоснованное сомнение в цикличности мирового движения и его замкнутости на себе. На самом деле, существует также и нелинейное, хаотическое движение.  Понимаешь, милая, мир движется не к цели, а затем от нее, и так до бесконечности, а вообще ни к какой цели. И самое главное, что человек может уклоняться от законов природной необходимости в сторону своего счастья, а страх перед ними есть признак страдания. Не надо бояться фатума, нужно стремиться к счастью, к обретению собственного достоинства, самодостаточности и внутренней самоудовлетворенности!
– Но, любимый, ты же не хочешь сказать, что необходимости не существует?!
– Необходимость существует, но не железная, поэтому рядом с ней возможна и свободная деятельность. Свобода воли должна стать внутренней необходимостью и служить главной причиной самостоятельного поведения человека.
– Но Эпикур не верил в богов!
– Это не так, милая! Просто его мнение о природе богов отличается от традиционных представлений. Это смешно и нелепо, что люди наделяют их безмятежным и бездеятельным характером. Боги – это неутомимые труженики и страстные творцы.  Именно в их постоянной созидательной деятельности человек должен видеть нравственный идеал.
– С этим я абсолютно согласна. Но почему ты считаешь, что тебе ближе именно Эпикур? Почему не Платон или Аристотель, например?
– Да потому, что наравне с разумом Платона и волей Аристотеля Эпикур обращает свое внимание на третью важную характеристику человеческой личности – ее чувственность.
– Ах, вы, мужчины, только и думаете о наслаждениях!
– Однако заметь, дорогая моя, что стремление к удовольствию Эпикур связывает с разумной деятельностью человека: «От благоразумия произошли все остальные добродетели; оно учит, что нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо». Свобода воли – это не безграничный произвол. Эпикур осуждает всё, что делается без чувства меры: «Ничего не достаточно тому, кому достаточное мало».
– Ну, хорошо, я сдаюсь и вместе с тобой преклоняюсь перед учением Эпикура.  Но ведь мы не можем всё время только говорить, так и вся ночь пройдёт, а у неё совсем другое предназначение. Напоследок скажи мне, что ты считаешь самым важным в твоей любимой философии, и пора тебе отдаться пламенной чувственности твоей любимой жены.
Молодая женщина нежно обнимала своего красноречивого мужа и гладила его мягкие волосы.
 – Эпикур обосновал свободу человека, как независимость от всего внешнего, – успевал сказать оратор перед тем, как прелестные губы его жены закрывали ему рот страстным поцелуем…

После смерти Лепида его молодая вдова стала называть свою маленькую дочку не по имени, а греческим словом «элевтерия», что означает «свобода». Все находили это очень странным, но объясняли всё тем, что женщина обезумела от горя и хочет любым способом оживить и обессмертить дорогие воспоминания о покойном муже. Тем не менее, необычное имя приросло к девочке. Только для посторонних она была Клавдией Пульхрой, а для родных и близких – Элевтерией. Дочь Клавдии Марцеллы Младшей была послушным, тихим и аккуратным ребёнком. Отчим Марк Валерий Мессала Барбат Аппиан всё свободное время уделял своему сыну, так что девочка привыкла находиться в тени своего младшего брата и во всём надеялась только на себя.

Выйдя замуж за патриция Публия Квинтилия Вара, который был почти в три раза старше неё, Элевтерия проявляла себя как разумная, рачительная хозяйка. Она относилась к узам брака очень серьёзно и всегда выражала своему мужу глубокое уважение, хотя осознавала все его недостатки…

– Ах, я знаю, что мой муж готов снизойти до любой авантюры, лишь бы заработать пару сотен сестерциев. Но чтобы притащить в дом грязного варвара, который вот-вот должен отправиться к своим диким и невежественным праотцам, и заставить свою высокородную жену выхаживать его – этого я уж никак не ожидала! Неужели там, в лагере, не нашлось никого, кто бы позаботился об этом варваре?! Почему надо было приказать привезти его сюда, в такую даль? Чтобы доставить мне лишние хлопоты?! – возмущённо восклицала Элевтерия, бегая взад и вперёд по комнате, словно разъярённая львица в клетке. Её большие чёрные глаза горели от возбуждения, густые тёмные локоны подпрыгивали в такт её быстрых шагов.
– Успокойтесь, пожалуйста, милая госпожа, не стоит так волноваться. Хозяин же написал Вам, что это совсем ненадолго. Варвар поправится за пару недель, а потом его увезут в школу гладиаторов, – уговаривала свою хозяйку молодая пышная рабыня-эфиопка.
– Ты права. Тогда мы сможем снова вернуться к нашему уединённому, спокойному течению жизни, и я, наверняка, получу от мужа ценный подарок. Иногда он может быть очень щедрым… К тому же, ведь это ты будешь ухаживать за дикарём, мне незачем даже и подходить к нему. Давай скорее, уже давно пора заново перевязать его раны, старые повязки все в крови!

Однако когда служанка вышла из комнаты, чтобы приготовить всё для перевязки, Элевтерия, не справившись с любопытством, приблизилась к раненому и стала его рассматривать. С первого взгляда она поняла, что этот светловолосый мужчина в одежде из ярко окрашенного холста с нашитыми украшениями не простой воин, а наверняка принадлежит к родовой знати. Это открытие ещё больше возбудило её интерес. Элевтерия подошла совсем близко и наклонилась над бледно-желтоватым от потери крови лицом варвара. Неожиданно лицо раненого как-то странно передёрнулось, и он открыл глаза.  С удивлением молодая женщина заметила, что глаза его такого же цвета, как и небо в яркий солнечный день. Она не помнила, чтобы раньше ей приходилось видеть такой цвет глаз. Но голубые глаза германца ничего не выражали и сразу же закрылись.
– Это агония. Он умер, – тихо произнесла Элевтерия, и ей почему-то стало страшно от своих собственных слов.
– Наверное, это так, госпожа, потому что кровь из раны больше не сочится, – от этих слов вернувшейся служанки жене Вара стало ещё страшнее. По её телу пробежал ледяной озноб, а в руках почувствовалась мелкая дрожь. Время вдруг остановилось, превратившись в густую, вязкую массу, в которой медленно двигалась смуглая рабыня.
– Что ты говоришь, глупая? – раздражённо воскликнула патрицианка. – Ты просто начала туго перевязывать его рану, и поэтому кровотечение прекратилось. Конечно же, он жив.
В необъяснимом волнении Элевтерия противоречила самой себе.
«Почему я так встревожена? Неужели я боюсь смерти? Да, наверное, ведь никогда раньше я не стояла рядом с умирающим человеком, так близко и так далеко.»

II

Это было в середине зимы, точнее 25 января. Но снег покрыл землю всего лишь пару дней назад. До этого стояла удивительная апрельская погода, и мы привыкли наслаждаться тёплым, трепетным, по-весеннему благоухающим воздухом. Маленькие белые цветы, похожие на ромашки, рассыпались по зелёной траве газонов. На душе тоже был апрель, радостный и солнечный. Однако вчера утром я получила SMS, содержание которого хочется забыть навсегда. Но, может быть, и не было того тревожного сообщения вовсе. Наверняка, это просто ложное воспоминание, ошибка моей перегруженной усталой памяти.
Ровно в десять часов утра я вышла на улицу. Он уже ждал меня в машине.
– Давно Вы здесь?
– Нет, всего 15 минут.
– Мы же договорились в 10 часов. Вы могли бы позвонить мне, и я вышла бы раньше. Мне жаль, что я заставила Вас ждать.
– Это ничего. Мужчина должен ждать женщину, не так ли?
Он смотрит на меня с грустной улыбкой. В глазах такая потерянность, что передать невозможно. Мы едем по заснеженному городу.
– Что с Вами? На Вас лица нет.
– Я почти не спал сегодня ночью, думал о Вас… Мы не должны больше встречаться.
– Но почему?!
– Есть много причин… Одна из них в том, что Вы настолько отдаётесь своему чувству, что становитесь эмоционально зависимой от меня. Это опасно для Вас. I don’t want you to be dependable on me and I don’t want to get dependable on you. Every person should be independent.
Что я могу ответить? Может быть, сказать, что у него ресница упала? Попросить угадать: с какого глаза? А если угадает, то можно загадывать желание. Мы в детстве с подругами всегда так делали. Иногда желания исполнялись…
– Я начала читать книгу Эрнста Тугендхата, которую Вы мне дали в понедельник.
– Эта книга много значит для меня, и я хотел бы узнать Ваше мнение.
– Я прочитала совсем немного и поняла только то, что человек может говорить «я», так как он осознаёт себя обособленно от других и от мира. В результате люди живут в поле напряжения между двумя полюсами. С одной стороны, говоря «я», они придают абсолютно важное значение своей личности и страдают от этого; с другой стороны, отвлекаясь от самих себя, они могут рассматривать свой эгоцентризм относительно других людей и всего мира, и тогда он кажется не таким абсолютным. Мистика и религия помогают человеку отступить от своего «я», освобождают его от бремени собственной алчности и эгоистичных забот, дают посмотреть на мир с другой точки зрения.
– Когда закончите читать, выбросьте эту книгу, пожалуйста.
– Но почему?!
– Потому что нельзя хранить чужие мысли, нужно только использовать их для того, чтобы научиться думать самому.
 
Через пятнадцать минут мы останавливаемся у небольшой церкви в пригороде. Её бледно-розовый силуэт прекрасно гармонирует с белым, сверкающим пейзажем. В отличие от большинства католических храмов она необыкновенно светлая внутри. Лучи солнца зажигают золотой декор богатого интерьера в стиле барокко ослепительным огнём. На высоком потолке ярко расписанные плафоны. По обеим сторонам алтаря еще стоят празднично украшенные звёздами рождественские ёлки. Особое внимание привлекает древний каменный рельеф на стене – искусно высеченная фигура ангела в полный рост. Но это не традиционный образ младенца с крылышками (кстати, таких милых розовых ангелочков здесь очень много, и на стенах и на потолке), а стройный юноша в длинных одеждах. Так мне представляется ангел, явившийся пастухам в поле недалеко от Вифлеема. «Не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь!» – торжественно говорит он. Похоже, что этот необыкновенно мощный по своей эмоциональной выразительности шедевр был создан намного раньше самой церкви и размещён здесь как особая реликвия.
– Посмотрите на этого ангела. Он улыбается. В эпоху Возрождения начали создавать ангелов с обычными живыми лицами, вместо средневековых масок благочестия и отрешённости.
Если этот ангел улыбается уже несколько столетий, то почему мой друг не может улыбнуться хотя бы на секунду?..      

III

Элевтерия пробудилась от неглубокого сна перед рассветом. Её разбудил тихий голос раненого. Он опять повторял то же самое слово, которое она и раньше часто слышала в его бессознательном бормотании. Но теперь это слово звучало чётко и ясно. Вдруг Элевтерия почувствовала на себе пристальный взгляд пришедшего в сознание варвара. Сердце римлянки замерло: он смотрит на неё, он зовёт её…
Вокруг царил прохладный полумрак, поэтому германец мог видеть только смутные очертания женщины, склонившейся над ним.
– Rinno… Rinno, – снова произнёс он, добавив ещё несколько незнакомых слов. Голос его обладал низким, густым тембром, и в нём ясно слышались ласковые нотки. Для Элевтерии этот тихий голос казался божественной музыкой. Ей хотелось, чтобы германец продолжал говорить свои странные, непонятные слова тем же задушевным тоном. Но, чувствуя неловкость сложившейся ситуации, она не могла больше молчать.
– Кого ты зовёшь, доблестный воин? – осторожно спросила молодая женщина.
Простой вопрос на латинском языке ранил германца сильнее, чем удары римских мечей. Он всё вспомнил и всё понял. Однако, желая убедиться в верности своего мрачного предположения, пленник спросил:
– Где я?
Низкий, густой голос звучал теперь резко и отрешённо. Несмотря на то, что вопрос был задан на её родном языке и обращён к ней, Элевтерия обернулась, всматриваясь в сумерки  с тщетной надеждой найти кого-нибудь, кто бы ответил германцу вместо неё.
– Ты в доме военачальника Вара. Я его жена Элевтерия. Тебе не нужно тревожиться, здесь ты в полной безопасности, – наконец, решилась произнести молодая женщина.
Воцарилось молчание, долгое и мучительное. Элевтерия погрузилась в тягостные размышления о судьбе германца.
«Ах, если бы я могла хотя бы немного облегчить его страдания, как-то восполнить понесённые им потери!»
Гордую римлянку очень удивляло глубокое сострадание, которое она испытывала к совсем незнакомому человеку.
«Он в нашем доме лишь несколько часов. Я не знаю о нём ничего, а такое чувство, как будто мне самой больно. Это невероятно!»

Небо посветлело, звёзды начали меркнуть, а окружающие предметы стали вырисовываться более чётко. Лицо раненого бледным пятном выделялось в сумерках. Элевтерия не хотела зажигать светильник. Во-первых, совсем скоро будет рассвет, а во-вторых, она боялась увидеть выражение ненависти в глазах германца. Молодая женщина встала с мягкого кресла, в котором провела всю ночь, подошла к маленькому столику и взяла серебряную чашу с вином, наполовину разбавленным водой. В течение прошедших суток, пока раненый пребывал без сознания, Элевтерия часто смачивала его губы этой целительной жидкостью. Сейчас она снова  склонилась над ним, одной рукой осторожно приподняла его голову, а другой – поднесла чашу с вином к плотно сжатым губам германца. Он твёрдо решил не принимать ни воды, ни пищи, ни лекарств. Зачем жить, если теперь нет ни дома, ни семьи, ни свободы? Ничего нет… Жгучая боль утраты острой иглой вонзалась в его сердце. Зачем жить?.. Но как только живительная влага коснулась пересохших губ молодого мужчины, они сами собой приоткрылись, и он большими жадными глотками осушил чашу.
– Вот это хорошо, – одобрительно заметила Элевтерия и хотела ласково погладить несчастного пленника по голове.
– Хорошо для кого?!
Резкий ответ заставил её отшатнуться. Ненависть в голосе варвара, огромная и зловещая, угрожала раздавить её – уничтожить, не оставив следа. Да, он ненавидел римлян, которые отняли у него всё самое дорогое, но в этот момент он больше всех ненавидел самого себя за то, что, сам того не желая, принял вино из рук жены своего врага.
«Будь проклята алчная, подлая плоть, которая, не слушая ни воли, ни разума, жаждет только одного – жить любой ценой!» Эта новая душевная пытка казалась ему самой унизительной и невыносимой.
Элевтерия неподвижно стояла рядом, не зная, что делать. Если несколько минут назад она думала о раненом с жалостью и состраданием, то теперь, попав в водоворот противоречивых эмоций, она совсем потеряла способность думать. В неосознанном порыве внучатая племянница императора Августа упала на колени перед узким ложем, покрытым тёмным покрывалом. Как к святыне, прикоснулась она к холодной руке варвара, как заветный талисман, сжала она её в своих нежных руках.
– Я понимаю и разделяю твоё горе, доблестный воин. Но мне кажется, что не стоит винить кого-либо в том, что случилось. Такова была воля богов, не так ли?
Ледяное безмолвие вместо ответа. Раненый лежал, не шелохнувшись, казалось, что он не дышит. Элевтерия отпустила его руку и поднялась с колен. Ей вдруг представилось, что весь мир заключен в этих четырёх стенах и во всех его уголках стоит мёртвая тишина.

IV

После посещения светлой церкви с каменным рельефом улыбающегося ангела, мы переезжаем через весь город, который уже наполнился полуденной суетой. В центре выстроились ровные ряды припаркованных автомобилей. Люди входят и выходят из многочисленных магазинов, аптек, адвокатских контор и врачебных кабинетов.
Снова выехав за пределы города, мы останавливаемся на вершине заснеженного холма. Отсюда открывается живописная панорама. Перед нами, как прекрасный корабль, плывёт старый город, построенный на слиянии трёх рек. До нашей эры на этой территории жили кельты, а в I-V веках от Рождества Христова здесь обосновались римляне и соорудили свои мощные оборонительные форты. Как же мало от них осталось: фрагменты крепостных стен, разбитая посуда и обломки оружия, выставленные в местном музее, и ещё могильные камни с длинными надписями на латинском языке! Почти забыто название римского форта «Batavis», который располагался на том самом месте, где сейчас, словно мачты, убелённые снегом, возвышаются островерхие башни церквей и городской ратуши. Новое имя города очень мало похоже на старое, однако тоже снискало себе славу: оно упоминается даже в знаменитой «Песни о Нибелунгах». 

Если посмотреть в другую сторону, то взгляд снова радуется: такое привольное раздолье! На чистой линии горизонта голубовато-жемчужное небо сливается с переливающимися бриллиантами снега. Кое-где выглядывают из-под пушистого одеяла маленькие изящные ёлочки в разорванных белоснежных кофточках. Посреди широкого простора, словно испугавшись его бескрайности, жмутся друг к другу два одиноких  домика со светлыми стенами и красными черепичными крышами: один из них пансион, другой – кафе-ресторан. Как здорово было бы выпить чашку горячего чая с лимоном после прогулки по морозному утру!
В кафе мы садимся за столик у окна, и перед нами снова открывается головокружительный вид «плывущего» города, который много повидавший Александр Гумбольдт назвал одним из семи красивейших городов мира. Кроме нас в просторном зале почти никого нет. Но разговариваем мы очень тихо, почти шепотом. Это не потому, чтобы нас не слышали, а просто настроение такое: тихое, теплое и кроткое. Едва прикасаясь, я поглаживаю руку моего друга чуть выше запястья, и мои пальцы ласкает мягкая шерсть его свитера. Как же мне хочется прогнать грусть из его глаз, излечить печаль его сердца!
– Чтобы Вам стало легче, пожалуйста, постарайтесь высказать всё, что чувствуете.
– Это очень трудно.
– Вы можете сказать всё по-немецки.
– Это очень трудно даже по-немецки…
Он прав: как можно выразить словами то, что иногда и понять-то невозможно?! Не надо говорить о чувствах, лучше говорить о жизни.
– Может быть, Вы просто переутомились? У Вас, наверное, напряженная работа?
– Нет, сейчас я не очень много работаю. И мог бы вообще не работать, но тогда было бы скучно. Семь лет назад я крутился, как белка в колесе. Постоянно был активен, всегда в пути. И это здорово: action is satisfaction. Но с другой стороны, я рад, что сейчас я могу посвятить больше времени самому себе. Больше читать и размышлять. Я пишу статьи по своей профессиональной теме. Мне также хотелось бы стать писателем и написать роман, но только никак не могу выбрать тему.
– Ах, мне тоже хотелось бы написать роман! Вообще-то, я уже начала писать его несколько лет назад. Наброски характеров и незаконченные главы – всё так и осталось в проекте.
– О чём Ваш роман?
– О событиях 9 года нашей эры. Среди героев есть исторические личности, например, римский полководец Квинтилий Вар и древнегерманский вождь Арминий.
– А, Германн – вождь херусков, Арминий – это римское имя. Es gibt ein Denkmal fuer ihn im Teutoburger Wald.
– Скажите, пожалуйста, еще раз: как по-немецки Тевтобургский лес?
– Teutoburger Wald. От названия древнего народа «Teutonen».
Продолжая историческую тему, мы говорим о Лафайете, Наполеоне, Талейране, а потом некоторое время сидим молча. Я пристально смотрю на своего собеседника. Его тонкие губы сегодня необычайно бледны – свидетельство волнения и бессонной ночи. Резкие черты придают лицу благородную строгость. Но я больше люблю, когда он улыбается, и в его голубых глазах прыгают озорные волшебные огоньки. Смеющиеся и искрящиеся, они освещают всё лицо и делают его неотразимо привлекательным. Замечательный образ моих снов наяву: высокий лоб, орлиный нос и необыкновенно красивые глаза.
У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен,
Мне же лучше, острожной,
В них и вовсе не глядеть.
В отличие от Анны Ахматовой, написавшей эти строки, я была неосторожной…

V

В отдаленном округе марсов вспыхнуло восстание. Это тревожное известие застало наместника Вара в коротком отпуске, который он проводил дома с женой. Теперь придётся раньше времени покинуть уютную резиденцию и вернуться к привычным неудобствам военного лагеря. Неприятные новости привёз верный союзник Вара – вождь херусков Арминий. Этот молодой германец несколько лет служил в римской армии на должности командира конной алы и принимал участие в нескольких военных кампаниях. За храбрость он был награжден римским гражданством и всадническим достоинством. Вар искренне восхищался разносторонними способностями своего германского друга и прочил ему большое будущее.   

Молодой человек в запылённой одежде поднимался по лестнице. Черты его лица можно было бы назвать красивыми, если бы его нос не расширялся книзу. Именно неправильный нос, мясистый конец которого нависал над губами, придавал некоторую вульгарность его,  в общем-то, привлекательному облику. Серые глаза гостя дерзко смотрели из-под низких, тонких, прямых бровей. На высокий лоб падали густые золотистые кудри. Мышцы его мощной шеи и массивных плеч, как и всё тело, ныли от многочасовой верховой езды. Но, не обращая внимания на усталость, он еще раз с удовольствием прокручивал в голове только что состоявшуюся беседу с хозяином. Каким благоприятным для него был разговор с Варом! Пропретор принял все его предложения: покинуть традиционный маршрут, по которому римские легионы ежегодно возвращались на зимнюю стоянку в Ализон, и свернуть на проселочную дорогу, чтобы успеть подавить восстание и вернуться на зимние квартиры до наступления холодов. По пути к Вару должны присоединиться германские вспомогательные отряды, собранные им, Арминием. Завлечь римскую армию в болотистую, покрытую густыми зарослями местность Тевтобургского леса, а там…

Поднявшись на верхний этаж, Арминий увидел перед собой довольно длинный узкий коридор, по обеим сторонам которого было несколько одинаковых дверей, что заставило его задуматься. Он точно помнил, что Вар сказал: «вторая дверь». Направо или налево? Эту деталь германец, видимо, не дослушал, спеша встретиться со своим злополучным земляком.
«Придётся попробовать оба варианта», – подумал молодой человек, поднимая портьеру на второй двери с левой стороны. Он оказался в маленькой комнатке, стены которой были задрапированы лёгкой голубой тканью. В углу около окна, выходящего на крышу атрия, стоял изящный треножник, массивные бронзовые ножки которого представляли собой когтистые лапы хищного животного. В вогнутой крышке треножника помещалась терракотовая масляная лампа, искусно сделанная в форме полураскрытого цветка. Фитиль лампы был спрятан в ярком пестике так, что сейчас, при ослепительном свете солнца, эту необходимую вещь можно было принять за красивую безделушку.

Арминий также заметил шкаф, две скамьи и ещё один столик, побольше треножника, который находился у самого изголовья узкого ложа с одной спинкой. Серебряная чаша, стоявшая на столике, была настоящим произведением искусства: среди рельефных гроздьев винограда сверкали грани драгоценных камней.

Воздух наполнял сладкий аромат роз. Их свежие бутоны, как головки любопытных детей, выглядывали из огромной греческой вазы, которая стояла прямо на полу. Комната поразила Арминия изысканной красотой обстановки. Он не мог ожидать, что низкого раба, будущего гладиатора, то есть животное, предназначенное для убоя, содержат в уюте и даже роскоши. На убранной подушками кровати лицом к стене лежал мужчина геркулесовского сложения с длинными золотисто-пепельными волосами. Подойдя ближе, Арминий мог видеть его бледный чеканный профиль, в котором было что-то очень знакомое и даже родное. Ещё мгновение и рассудительный, осторожный германец сбросил с себя маску, к которой уже так привык за много лет.
– О всемогущие боги! Виллмир! Это ты?! ¬– воскликнул Арминий с неподдельной радостью.
– Где ты научился говорить на моём языке, римлянин? – бесцветным голосом спросил раненый, даже не взглянув на вошедшего.
– Я не римлянин, Виллмир! Разве ты не узнаешь меня? Я сын Сигимера, вождя херусков.
– Я не знаю тебя.
– Это не так! Помнишь, как ты вместе со своим отцом приезжал к нам просить союзничества в войне с соседними племенами? Твой отец вместе с моим заседал на совете старейшин. В отсутствие отца тебе нечем было заняться. Ты стоял и смотрел, как мы, неугомонные дети, с азартом играли в придорожной грязи. Мне было тогда не больше десяти лет, а ты уже был рослым и статным юношей лет шестнадцати. Нас, задиристых мальчишек, возмущала твоя насмешливая улыбка, с которой ты взирал на нашу незатейливую игру. «Нужно сбить спесь с этого чужака», – с жаром воскликнул я. «Но как?! Он вдвое больше любого из нас, – заметил самый осторожный. «Мы обойдём его и сзади нападём все разом. Наша атака должна быть неожиданной, и тогда этот верзила не устоит на ногах и обязательно свалится в огромную лужу, которая сейчас прямо у его ног. Пока он будет подниматься из грязи, мы разбежимся в разные стороны и вдоволь посмеёмся над этим задавакой.» Мой план всем понравился, и мы не замедлили осуществить его. Но тебя наше нападение не застало врасплох. Ты непоколебимый, как скала, с лёгкостью раскидал нас, и всем, кого поймал, надавал увесистых тумаков. Мне не повезло больше всех: я угодил как раз в ту лужу, около которой ты стоял. Увязнув в жидкой грязи, я не мог убежать и готов был заплакать от стыда и отчаяния. Ты подошёл и вытащил меня. Сердце моё сжалось от страха. Но ты не ударил меня, а просто взял за подбородок и заставил посмотреть в твои выразительные глаза. В них было всё: и строгий укор, и великодушная снисходительность, и едва уловимая печаль. Я никогда не забуду того момента, потому что ты был первым человеком в моей жизни, который обратился ко мне, как к взрослому: «Когда ты поведёшь их в настоящий бой, тебе следует точно рассчитать свои силы. Иначе никакие хитрости и обходные манёвры не принесут тебе победы.» Мы познакомились и пошли ко мне домой. Там ты заступился за меня перед матерью, которая сильно разгневалась из-за испорченной одежды. Ты сказал, что всё произошло по твоей вине, и мать, посмотрев в твои ясные голубые глаза, уже не могла злиться и браниться. Кроме того, ты был гостем, а это для нас свято, не так ли?
 
Арминий полностью отдался воспоминаниям, заново переживая приятные моменты прошлого. Он говорил пылко и восторженно, стремясь заразить своего безмолвного собеседника чувством светлой ностальгии. Но тот продолжал равнодушно смотреть на задрапированную стену, и, казалось, не слышал ни одного слова.

– Вечером, после ужина, мы сидели у костра в окружении полдюжины ребят, которые составляли мою постоянную компанию. Ты рассказывал нам легендарные истории о наших богах и героях. Сколько красоты и чувства было в твоих словах! Когда ты повествовал о забавных проделках Локки в образе кобылы, мы чуть не лопались от смеха, а когда описывал трагическую гибель Бальдра и горе его жены, умершей от тоски, я не мог сдержать слёз. Хотя мы привыкли тщательно скрывать свои слёзы, боясь прослыть малодушными, мне совсем не стыдно признаваться, что твой проникновенный рассказ заставил меня плакать. Ты произвёл на меня, ещё ребёнка, неизгладимое впечатление. Мне нравилось в тебе всё, и хотелось стать таким же, как ты!
– Слушая твоё напыщенное краснобайство, я всё больше убеждаюсь, что ты настоящий римлянин. Я слышал, что они с малолетства обучаются в специальных школах, где главным предметом для изучения является красивая болтовня. Зачем только природа наделила тебя исполинским ростом и крепким телосложением, если ты работаешь лишь языком?
– Умоляю, не надо злобной иронии, Виллмир! Тебе очень трудно примириться с тем, что случилось, но поверь, и мне очень грустно и больно видеть тебя в таком унизительном положении. Я верю, что ты рождён для великих дел, а не для рабства, и поэтому сделаю всё возможное, чтобы освободить тебя, как можно скорее.
– Не смей! – это гневное восклицание заставило Арминия вздрогнуть. Он с недоумением смотрел на искажённое яростью лицо своего старого знакомого, на его угрожающе сжатые кулаки.
– Не смей, болтливый щёголь, лезть не в своё дело! Иначе я убью тебя, как только твоими же стараниями получу свободу.
Невыразимая душевная мука отразилась на побледневшем лице Арминия. Пытаясь подавить поднимающуюся в душе волну обиды и отчаяния, он закрыл глаза и, поэтому не мог видеть, как смягчилось лицо раненого.
– Ступай своей дорогой, незнакомец, – сказал пленник бесстрастным, монотонным голосом. – Повторяю: ты ошибся. Я уверен, что мы никогда раньше не встречались. Однако из твоего рассказа мне стало ясно, что ты очень любишь выслушивать нравоучения от первого встречного. Что ж, послушай и меня, может крупица чужой мудрости поможет тебе в будущем понять то, что сейчас пока недоступно. Запомни: лучше быть самым плохим рабом благородного римлянина, чем лучшим другом подлого германца.

Это было последней каплей. Арминий вскочил со скамейки и, не оборачиваясь, быстро вышел из комнаты. Он сбежал по узкой лестнице, прошёл мимо кухни и толкнул дверь, ведущую в сад. Его взору предстали аккуратно подстриженные кустарники, симметричные клумбы, зацементированные дорожки, изящные фонтаны. Вдоль дорожек, теряясь среди молодых ветвистых буков, белели неживые тела статуй. Некоторое время Арминий возбужденно мерил шагами территорию благоухающего сада. Наконец, он устало опустился на одну из мраморных скамеек. Всё его тело ныло и умоляло об отдыхе. Слабость… Хочется дать волю чувствам…
– Будьте прокляты! Да испепелят вас молнии справедливых богов! Вы поработили и изувечили даже природу, которая, как самоотверженная мать, отдаёт вам всё, что у неё есть. Своей извращенной прихотью вы превратили пышные кусты в угловатые буквы вашего алфавита, а из прекраснейших цветов сделали скучные треугольники и квадраты! Живую плодородную землю вы покрыли мёртвым камнем бесчисленным дорожек, фонтанов и бассейнов. Такое искусное уродство очень нравится вашим черствым, пресыщенным душам! Вы без счёта тратите награбленные в провинциях деньги, чтобы доставить себе подобную радость, и ещё много других, так называемых «радостей»…

Арминий произносил свои обвинения тихо и зловеще, вкладывая в каждое слово смертельный заряд боли и ненависти, которых так много накопилось в его душе за несколько лет, проведённых на службе у римлян. Но постепенно гнев утих, и на смену ему пришла тоска. Она стала беспощадно вгрызаться в сердце, пытаясь разорвать его на части. Тоска по утраченному или по недостижимому? Арминий не знал. Но вдруг ему очень захотелось оказаться на лесной поляне, пройтись по высокой душистой траве и лечь на зелёный мягкий ковер лицом вниз, чтобы почувствовать на щеках щекочущее прикосновение травинок и глубоко вдохнуть запах земли.

VI

Приветливым июньским днём мы входим в ворота городского парка. Пройдя несколько метров по главной асфальтированной аллее, мы сворачиваем на узкую боковую тропку и пробираемся глубже в парк, туда, где тень и тишина. В уединенном, почти нехоженом уголке заканчивается маршрут нашей прогулки: поперёк тропинки лежит срубленное дерево. Можно использовать его вместо скамейки. Мой друг садится на толстый ствол старого тополя. Я не могу сесть на шероховатую поверхность древесной коры, так как боюсь испортить тонкую ткань моей шёлковой юбки. Стоять после нескольких километров, пройденных на десятисантиметровых каблуках, я тоже не собираюсь, поэтому удобно устраиваюсь на коленях моего спутника.
– Помните, зимой я говорила Вам, что начала писать роман о римлянах и древних германцах?
– Конечно, помню. А что?
– А давайте писать его вместе. Я пришлю Вам то, что уже написала. Вы внесёте исправления, сделаете свои предложения, и мы вместе подумаем о том, что и как нужно писать дальше.
– У меня есть много фантазий, но я никак не соберусь написать о них. Чтобы писать, нужно отдавать себя. Мне трудно понять, как это талантливые мастера столько создают, постоянно вкладывая в свои произведения часть своего «Я», и всё же сохраняют целостность души и характера.
– Вы же знаете, что чаще всего настоящие мастера проходят через все круги ада в поисках гармонии. Шедевры рождаются в муках. Не каждый человек может пройти через такие испытания, сохранив безмятежность духа.
– Да, Вы правы. Когда читаешь биографии великих деятелей искусства, это просто кошмар: сколько несчастий и страданий в их судьбах!

Как уютно и приятно сидеть на коленях моего друга! Он рослый и сильный. Его руки – вокруг моей талии, а задумчивые голубые глаза – в нескольких сантиметрах от моего лица. Как хорошо!.. Совсем не хочется думать о несчастиях и страданиях, тем более, в судьбах великих деятелей искусства. Хотя это прекрасный момент, чтобы подумать об искусстве как о божественной силе, дарующей нам свет и радость. Почему-то сразу вспоминается, что Микеланджело Буонарроти считал высшей формой искусства скульптуру, уподобляя её солнцу. Перед тем, как воплотить свою идею в мраморе или бронзе, мастер создаёт глиняную модель будущего шедевра. У моего друга так много интересных замыслов и прекрасный художественный вкус. Что если бы он был скульптором? Тогда я хотела бы стать мягкой глиной в его руках и полностью довериться умелым движениям мастера. Длинные, красивые пальцы по какому-то тонкому наитию чувствуют, где нужно нажать сильнее, а где – лишь едва прикоснуться. Вот так! И ещё… Нежная, податливая глина постепенно принимает ту совершенную форму, которую определил для неё ваятель, и одновременно наполняется его мощной энергией созидания, благодарно принимает часть его трепетной души. Пластичная и влажная, она словно оживает под волшебным воздействием настоящего таланта: «Да! Да! Как я хочу, чтобы ты творил меня! Твори меня! Создай свой шедевр!..»
Как это прекрасно!.. После вдохновенной работы мастер внимательно смотрит на своё творение: «Да, это – то, что я хотел, то, что всегда искал!» Он чувствует радость и удовлетворение. Поистине, искусство, подобное солнцу…

Лучи просачиваются сквозь листву, обливая нас тёплым, ласковым светом. Самый солнечный день лета, самый солнечный час дня… Хочется играть и смеяться… Надо обязательно примерить очки моего друга. Они такие красивые: стёкла слегка затемнённые с синеватым оттенком, оправа тонкая и изящная. Я снимаю очки с головы их законного владельца и гордо водружаю ценный трофей на свой нос.
– Ну, как? Мне идёт? – спрашиваю я, манерно поворачивая голову и хлопая ресницами.
– Просто необыкновенно! Никогда не видел Вас такой красивой!
– Ах, а я всегда думаю: почему, когда Вы носите эти солнечные очки, я глаз не могу от Вас отвести?!
– Ну вот, оказывается, всё дело в очках! – он весело смеётся и крепче прижимает меня к себе.
Мы смотрим друг на друга и долго молчим, но в озорном шепоте листьев мне слышатся наши недосказанные слова…

VII

Рассвет расписал небо в перламутрово-розовые тона. Птицы проснулись и весело защебетали. Травинки красовались в чистых бриллиантах росы. Деревья тихо шуршали и шептались, передавая друг другу радостную весть о новом дне. На поляне резвились прекрасные белые кони с тонкими ногами и длинными гривами. Вольные, игривые создания, нашедшие безмятежный приют здесь, в глубине леса. Как грациозны их движения, как легко они предаются своим нехитрым забавам!

Высокий и немного полноватый мужчина средних лет пробирается по узким, почти непроходимым тропкам, приближаясь к лужайке, где пасутся белые лошади. Его длинные светлые одежды цепляются за ветки деревьев, пачкаются и рвутся. Это жрец. Он пришел сюда, в священную рощу, чтобы запрячь самых сильных коней в праздничную колесницу. Но сегодня это кажется непосильной задачей. Самая резвая и норовистая кобылица, от которой жрец всегда ждал неприятностей, вошла на этой неделе в охоту: захотела жеребца. Совсем не стало с ней сладу. Взбаламутила весь табун. Вот и сейчас игриво завлекает самцов. Где им теперь заметить, как угрожающе хлещет жрец своим длинным кнутом по траве, если всё внимание приковано к высокоподнятому хвосту кобылы? Терпкий запах её влажного лона резко бьет в трепетные ноздри жеребцов. Сильные тела их напряжены, мускулы дрожат. Хорошо ещё, что в табуне есть признанный вожак, иначе столкновения за право обладания было бы не избежать. Без борьбы победитель, он ловко закидывает передние ноги на спину своенравной кобылицы, и стройное тело её начинает сотрясаться от мощных, глубоких толчков. Она оглашает поляну своим неистовым ржанием, остальные кони вторят ей. Жеребцы нетерпеливо перебирают копытами, стараясь, как можно ближе, подобраться к совокупляющейся паре. Но вожак грозным ржанием и резкими взмахами хвоста отпугивает их, не прерывая своих ритмичных движений. Кобылы равнодушно стоят в стороне, пощипывая траву. Жрец решил, что можно запрячь в колесницу хотя бы их.

«Конечно, какое дело этим возвышенным созданиям, никогда не ведавшим тяжёлой работы, до того, что сегодня большой праздник, и надо устроить торжественную процессию в деревне?! У них есть занятия и поважнее этого! Однако им лучше знать, они же причастны тайнам богов! – ворчал раздосадованный жрец. Он ещё раз ударил кнутом по траве. Но даже самые послушные кобылы не хотели повиноваться ему сегодня.

Что делать? Бить священных животных он не мог: боялся кары богов. Но гнева вождя и насмешек членов общины он тоже боялся. «Что же ты, жрец?! Если ты так же хорошо понимаешь волю богов, как и священные лошади, которых мы содержим на общественные средства (как и тебя впрочем!), почему же вы не можете достигнуть согласия? Хотя бы по поводу того, когда мы должны праздновать священные дни Водана или Доннара?»

Общественное осмеяние. Позор. Нет, он не потеряет своё достоинство в глазах соплеменников! Жрец решительно направляется к группе коней, теснящихся вокруг вожака и его «пассии». Он снова бьёт кнутом. Но в этот раз не по траве, а по белоснежным спинам лошадей. Кнут звонко зазвенел в воздухе: ещё удар! Животные с громким ржанием испуганно отскакивают, натыкаясь друг на друга. И тут происходит ужасное: облик жреца начинает меняться на глазах. Он вдруг похудел, волосы его стали длинными и изрядно посветлели, а тусклые и апатичные глаза загорелись огнём, словно факелы. Всемогущие боги! Кто это? Да это же сам Виллмир! Это он в бессмысленной ярости продолжает хлестать разбегающихся коней, судорожно сжимая рукоятку кнута обеими руками. На белоснежных шкурах появляются ярко красные полосы.

Нет! Что ты делаешь?! Остановись! Ведь это же священные животные! Остановись!.. Но Виллмир уже не может остановиться… Его бёдра двигаются сами собой. Никаких лошадей вокруг нет, да и кнута в руках тоже больше нет. Зато есть горячий женский зад, который он крепко прижимает к себе. Стройное тело темноволосой женщины сотрясается от мощных глубоких толчков. Виллмир слышит её тихие стоны и самозабвенное «Да!». Её страстная готовность распаляет его ещё больше. Он начинает двигаться быстрее. Сейчас, сейчас растворившись в экстазе, он избавится от томительного бремени... Но кто эта женщина, так охотно отдающаяся ему? Его жена Rinno? Но ведь она намного крупнее, и у неё светлые волосы. Может быть, это римская матрона, которая ухаживает за ним, и чьё присутствие, нужно признаться, чувственно волнует его? Но он не может сейчас об этом думать. Он вообще ни о чём не может сейчас думать. На пороге кульминации он замер… сейчас… сейчас…о-о!
 
Виллмир очнулся от короткого тревожного сна. Как такое возможно?! Даже в мыслях, даже во сне это недопустимо! Да не сон это был, а болезненный бред! Но откуда бред, если раны почти зажили, и он чувствовал, как силы постепенно возвращаются к нему? Странные образы сновидения привели Виллмира в смятение. Тысячи вопросов роем кружились в голове. Но постепенно волнение улеглось, и на смену ему пришла тоска. Она стала беспощадно вгрызаться в сердце, пытаясь разорвать его на части. Тоска по прекрасным белым коням или по неизвестной женщине, подарившей ему ни с чем не сравнимое наслаждение? Виллмир не знал. А может быть, не тоска это вовсе, а отвращение к самому себе, к собственной слабости и ограниченности? Но как преодолеть сомнения и страхи?.. Как вернуть душе утраченную лёгкость и снова зажечь потухший в ней свет?..

VIII

Посылаю Вам наброски глав с завязкой романа, о котором мы говорили. Я думаю, что с Вашей глубиной мысли и замечательным словесным даром Вы могли бы вдохнуть новую жизнь в героев, а также внести оригинальность и тонкость стиля в повествование. Я надеюсь, что главная тема заинтересует Вас, и у нас будет много увлекательных дискуссий о её различных нюансах. Вы написали мне однажды: «Мы спрашиваем больше, чем можем ответить. Это дилемма нашего сознания…» Сейчас у меня много вопросов…

Что такое свобода воли, например? Разве это не высшая форма эгоизма? Конечно, любая свобода несёт с собой ответственность, но думаем ли мы об этом, когда говорим “ich will”? А чаще всего мы говорим “ich will mir…”, и тогда наши собственные интересы и желания заполняют собой всё окружающее пространство, и мы уже ничего, кроме них, не видим. Что-то получить, приобрести, завоевать, захватить… Для этого собственнического инстинкта определённо должен быть барьер. Здесь нет никаких вопросов. Но ведь бывает, что человек проникается возвышенным стремлением дарить и отдавать, творить и созидать. Однако на его пути опять стоит всё тот же барьер, который не позволяет ему реализовать его “ich will”, каким бы благородным не было его желание.

Я иногда думаю, что свобода – это великая обманщица, как и её младшие сёстры… Все знают эту троицу: Liberte, egalite, fraternite… Какое может быть братство между львом и кроликом? Или разве возможно поставить знак равенства между гением и посредственностью? Только ложь старшей сестры намного тоньше, не всякий отличит её от правды. Хитрая она, шельма, вертится перед носом, манит несбыточными обещаниями: «будешь делать, что хочешь» или «не будешь делать, чего не хочешь», а о возможных последствиях ни слова. Осторожнее с ней надо быть, а то совсем голову заморочит. Такая мастерица завлекать своей искусной неправдой, сладко пленить своим изящно завуалированным обманом! Да и существует ли она вообще? Или только именем её мы тщетно сотрясаем воздух? Вот осознанная необходимость точно существует! Мы знаем её хорошо и, самое главное, понимаем её прекрасно. И зачем тогда необъяснимая тоска по дали и томление по голубому цветку мечты, вечный порыв и бесконечное искание?

Но я верю, что всё-таки возможно приблизиться к тому блаженному состоянию свободы, о котором мы все так мечтаем. Наслаждаться полётом души – вот чего мы хотим, к чему стремимся. И мне кажется, этого можно достичь. Только путь нужно выбирать не прямой... «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Иоанн 8:32).
Я представляю удивление в Ваших выразительных голубых глазах. А теперь в них наверняка пляшут хитрые искорки.
«Но ведь истина так же относительна и эфемерна, как и свобода. Разве Вы знаете, где найти и как узнать её?» – возможно, спросите Вы меня с лукавой улыбкой.
Да, милый, теперь я знаю! И всё благодаря Вам! Истина открылась мне в Вашей нежной улыбке, в Вашем проникновенном голосе, в Ваших лучистых глазах... Я чувствовала её, но никак не могла выразить суть моих новых ощущений словами. И только после многих месяцев раздумий и томительно-радостного ожидания нашей встречи, я могу чётко и ясно ответить на Ваш вопрос: «Истина – это то, что чувствуешь сердцем, то, что трогает душу, то, ради чего стоит жить.»
Спасибо Вам… и до скорого свидания!


Рецензии
Красивое начало умного романа. Очень понравился переход из одного времени в другое.Успехов в дальнейшем!

Галина Кочергина   11.06.2014 16:00     Заявить о нарушении
Уважаемая Галина,

большое Вам спасибо за прочтение моего текста и положительный отзыв. Да, это был замысел для романа, посвященного проблеме свободы. Главного героя римской эпохи зовут Виллмир (что можно перевести с немецкого как «мне хочется»), и он в буквальном смысле находится в плену у свободы (точнее: у женщины, которую по-гречески зовут «Свобода»). Герой нашего времени тоже находится в плену у свободы: он не хочет связывать себя никакими обязательствами и не может отказаться от своей независимости даже ради любви. Но на самом деле, свобода – это иллюзия или, заимствуя необыкновенно красивые слова Есенина, «обман с чарующей тоской».

Ещё раз благодарю Вас за комментарий и желаю Вам всего самого наилучшего!

Анна Максимилианова   12.06.2014 00:06   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.