Паззл

(ВАРНИНГ: гей-тематика!)


Если бы я мог вспомнить тот момент, когда он появился в моей жизни. Если бы я знал, с самого начала, что это - Он, может быть, тогда я мог бы всё исправить. Или всё равно не смог бы? С Ангелами никогда ничего точно не знаешь...

***
Мы сидим на скамейке парка. Я и незнакомый мне человек - какой-то там профессор музыки. Он перебирает в руках листки бумаги, исписанные аккуратными четкими значками. Это Его листки. Их у меня полный портфель. Но мне страшно сразу отдавать их все в чужие руки.
По аллее ветер несёт яркие листья новой осени.

Я так никогда и не узнаю, любил ли Он осень. Сам Он никогда про это не говорил. Просто становился грустным.
Странно, что я вспоминаю Его теперь лишь обрывками.
Маленькими кусочками ослепительно белого паззла, в раскрашенной под трёхмерность картинке оставшейся мне жизни.

Кусочек 1. Глаз.

У Него длиннющие ресницы.
Щекочут мою бровь, когда Он наклоняется, чтобы коснуться сухими шершавыми губами моей небритой щеки. Первое, что вижу - блестящий зрачок с крестиком отраженного в нём окна, и целое море ослепительно серого цвета. Чистого, как небо зимой, когда на нём вместо солнца – пелена облаков без изъяна. Утро. Наше с Ним. Я сонно потягиваюсь в постели, улавливая ускользающую на пол простыню. А Он уже весь во власти своих грёз.
- У тебя есть бумага и ручка?
- Конечно. Вон там, в столе. Найдёшь?
Босые ноги шлёпают к окну. Длинные лодыжки, углубления под коленками, бёдра – мускулы перекатываются, создавая ямки по бокам ягодиц. Я снова хочу его!
- Иди ко мне, – зову.
Но он теперь слышит только музыку. Ту, которая покрывает чёрными жучками и чёрточками найденный им листок. Он склоняется над ним (брови сходятся на переносице, разделённые поперечной морщинкой) и быстро-быстро собирает на него музыку, которую пока слышит лишь Он.
У Него длиннющие ресницы.

Кусочек 2. Его ладони.

Он только что закончил играть. Его музыка ещё наполняет до краёв этот зал. Плещется заключительными аккордами с восхищённых лиц, тянется невидимыми нитями из сердец всех, кто находится здесь и, ещё не в силах вымолвить ни слова, онемели в экстазе. Вот сейчас раздадутся первые выстрелы аплодисментов. И Он содрогнётся, словно от пуль, летящих в его тело.
Эта музыка. Он принёс её оттуда, откуда сам пришёл в этот мир. Иначе – просто необъяснимо, почему её не слыхали до него другие.
- Браво!
- Великолепно!
- Это просто восхитительно!
- Чудесный ребёнок! Вундеркинд.
Всё не те слова. Алчные лица. Канонада аплодисментов, непривычных в академических стенах консерватории, где нечасто так чествуют учеников.
Его преподавательница – пожилая внушительных размеров дама удовлетворённо кивает и принимает похвалы, словно именно она родила на свет нового гения.
А он испуган. Как всегда, старается поскорее убежать. Я спасаю его, поймав взглядом. Так бывает всякий раз: Он никогда не волнуется перед выступлением, копя все страхи на потом.
Обнимаю его хрупкие плечи. Так нежно, словно боюсь за чуткие крылья за спиной. Неужели никто не видит?

- Пойдём в кафе? Посидим, выпьем чего-нибудь?
Я заказываю ему мартини.
Сухой. Три кусочка льда в бокал. Когда щёки его чуть-чуть порозовеют, он снова сможет разговаривать.
Он вдруг берёт мою руку. Его длинные пальцы совершенно ледяные. Сжимает мою ладонь меж своих, прижимается сверху виском и закрывает глаза. Замирает. Мой притихший, умиротворённый ангел. Какое нам дело до остальных?
Вьющаяся прядка чёрных волос чуть трепещет, попав на ресницы.
У него узкие ладони. И тонкие гибкие пальцы, из которых истекает Музыка…

Кусочек 3. Плечи.

Неожиданная метель обрушилась на меня в аэропорту. После жаркого испанского солнца я будто попал в снежный ад.
Сразу бросился звонить Ему. Сердце взволнованно колотится в нехорошем предчувствии. Его мобильник давно не отвечает. Сигнал идёт, но на том конце не берут трубку.
Звоню Ему домой, хоть это для меня нелегко. Отвечает Его мать. Чуть сонный голос на фоне недовольного бурчания очередного мужчины отвечает: нет, она не знает, где Франсуа. Нет, не виделась с ним почти неделю. И вообще, она не собирается со мной говорить. Короткие гудки.

Это сумасшествие. Трясущимися руками набираю ещё пару номеров. Безрезультатно. Никто не видел его. Такое ощущение, что Он просто исчез. Никому не нужный. Даже мне, забаррикадировавшемуся от него на другом конце земли стеной своих дел и забот.
В самолёте я всё время слушал диск с его музыкой. И чем ближе становился к Нему, тем глуше билось сердце.
Где же ты, Франсуа? Малыш, не молчи! Не своди с ума…
Бросаю багаж в камеру хранения - потом заберу. И сразу - в гараж.
- Да, мсье, он взял ваш Ситроен три дня назад. Нет. Больше не видели.
Не советуем вам выезжать. В такую-то погоду. Словно чёрт закружил. Пурга, как обещают, на всю ночь.

Снег рывками плюётся в лобовое стекло. Это безумие, я знаю – нестись в такую погоду за город. В холодный, заброшенный с лета дом. Он просто не может быть там. И всё же … а вдруг?
Дорогу заметает всё больше. У меня летние шины. Кто мог знать, что наступит такая зима? Бедный автомобиль ревёт и проскальзывает всеми четырьмя. Но я прорываюсь сквозь пургу. Это вопрос жизни и смерти.
Вот и дом. Сердце перебивает удар. Вглядываюсь в темноту: не покажется ли хоть маленький огонёк? На повороте машину снова жестоко заносит и ударяет правым бортом о столб распахнутых настежь ворот. Меня встряхивает в кресле, и я ударяюсь лбом о стекло. Должен был бы испугаться. Наверное. Вместо этого – радостное учащение пульса: сквозь сумрак угадываю занесённый снегом силуэт моего Ситроена.

- Франсуа! Ты тут, малыш?
Прыгаю через две ступеньки.
В нашей спальне, в ледяном сумраке тлеет слабый огонёк догорающей свечки, освещая сгорбленный силуэт над сооружённым из кресел и подноса столом.
Его плечи. Я не спутаю их ни с какими другими. Из тысячи тысяч рисунков – прямых, покатых, узких, широких – различу эти два. Где-то там, под лопатками – невидимые белоснежные крылья. Невидимые для других. Потому что эти другие - слепы.
- Франсуа! Боже, малыш… Ты совсем замёрз.
Пар дыхания вырывается из полуоткрытых губ. Окоченевшие пальцы он греет над пламенем свечи. Ручка отказывается писать, и он зажимает её подмышкой, чтоб отогреть чернила. Мой ангел. Мой Франсуа.
- Что же ты делаешь, малыш? Ты же …
- А… это ты?
Он едва узнаёт меня. Весь во власти своих грёз.
Вокруг него – покрывало исписанных листков.
- Ты хоть что-нибудь ел?
- Не помню. Наверное.
- Франсуа!
Накидываю ему, окоченевшему, на плечи огромный плед. Он продолжает писать свою музыку.
Оглядываюсь вокруг. Прогоревшие свечи, превратившиеся в застывшие парафиновые лужицы. В последний наш приезд сюда – это было в сентябре, когда было совсем по-летнему жарко – мы устроили себе пещеру в этой спальне, наглухо занавесив окна и расставив по комнате сотни свечей. Вот теперь они ему пригодились.
Боже, какой же собачий холод! Я кидаюсь разжигать камин.
- Ты с ума сошёл, парень! Ты же мог совсем замёрзнуть тут.
Он не слышит. Он пишет непослушными пальцами, вытаскивая очередной лист из тающей пачки бумаги.
Мне стало страшно: бумага вот-вот закончилась бы, и… Он же не завёл бы машину. Господи, Франсуа….

Кусочек 4. Дыхание.

- … если бы тут было пианино, ты услышал бы…
- Выпей ещё. Ты так и не согрелся.
Он делает послушный глоток кипятка с ромом. Это всё, что я смог отыскать в пустом доме. Он не ел, должно быть, эти три дня. Но сегодня мы не можем никуда ехать в такую ночь. Завтра придётся выкапывать автомобиль из-под снега. А сейчас слабый огонь в камине, не подготовленном к зимнему визиту, почти ничего не добавляет к теплу в большой стылой комнате. Вряд ли удастся наполнить её теплом.
- Ты совсем закоченел. Иди ко мне, птенец несчастный.
Он прижимается. Ледяное ухо на сгибе моей шеи. И мой подбородок снизу щекочет Его дыхание. Странно, что оно горячее, когда сам он такой холодный. Он шепчет:
- Я дописал. Понимаешь, просто не мог оставаться там. Мне было нужно уехать туда, где никто не помешает.
- Так, скидывай рубашку. Снимай всё. Иначе ты никогда не согреешься.
Я подхватываю ещё один плед и накидываю на нас.

У Него тёплый только живот ниже пупка, покрытый дорожкой чуть жестковатых завитков волос. Всё остальное - как у лягушонка. Обнимаю Его, пытаясь отдать тепло своего тела. Должно хватить на нас двоих. Грею ладонями зад - совершенно закоченевший – две ледяных половинки в пупрышках. Прикосновения Его пальцев к моим рёбрам больно обжигают.
- Дай губы.
Он послушно подставляется. Обвожу теплым языком его холодное нёбо, и губы изнутри, и язык.
Он замирает. Прикрывает глаза. Чувствую вдруг, как его прохладный член бодает меня в пах, клюёт ледяным кончиком мою горячую нежную кожу. Я забираю в ладонь его мошонку. Согреваю, чувствуя, как наливаются теплом яички. Он дышит всё прерывистей. И перехватывает инициативу в поцелуях и ласках. Я уже не вздрагиваю от прикосновения его рук к моему телу. Он ласкает меня, сжимает мой так давно жаждущий его член и в нетерпении кусает мои губы. Во рту у нас железистый привкус: из его треснувшей губы выступает по капелькам алая кровь. Странно, что у ангелов такая же кровь, как у простых смертных.
- Давай я погрею тебя сзади, - хрипловато шепчу ему. Он послушно поворачивается, зная, что на самом деле нам обоим нужно.

Мы уже не думаем о холоде. Не слышим завывания ветра в трубе угасающего камина. Мы наполняемся теплом, свиваясь в энергетический кокон страсти. В движении, в едином ритме раздуваем пламя, которое согревает жарче тлеющего очага. Он весь тёплый, наконец, в моих объятьях. Постепенно нам становится очень жарко.
Он горит изнутри. Я чувствую это. И сам покрываюсь бисером пота.
- Я… люблю тебя,… малыш.
- Да… я тоже… тебя люблю…
Он совсем горячий. И когда я, не в силах больше выдерживать это, выплёскиваюсь в него огненными сгустками спермы, я знаю, что он теперь уже не замёрзнет. Никогда. Мы проваливаемся в сон.



Просыпаюсь от его движения. Он горит. Откидывает, задыхаясь от объятий, мою руку и сбрасывает покрывала на пол. В меня тут же вгрызается кусачий холод. Я поскорее укутываю нас. Но он упрямо стаскивает с себя одеяла.
- Да что с тобой, малыш?
На его щеках - нездоровый румянец. Губы сухие. И дыхание. Прерывистое и хрипловатое.
- Франсуа! Просыпайся. С тобой всё в порядке?
- А? Там… должны скрипки… нет, три четверти… нет-нет… это не скерцо, вы всё перепутали… дайте ноты… не так… всё…
(Я не помню точных слов, потому что ничего не понял).
Он бредит. У него жар.
Задыхается.
Кашляет лающе и надрывно, с трудом переводит дыхание. Голова, грудь, всё тело горят огнём.
Судорожно натягиваю на нас одежду. Запахиваю на нём одеяла поверх и, подхватив на руки, бегу вниз. Молю только об одном - чтоб завелась машина.

***

- Двусторонняя пневмония. Мы сделаем всё, что от нас зависит. Но состояние критическое.
Доктор укоризненно качает головой. Не понимает, как можно было допустить такое.
- Кто будет оплачивать лечение?
- Да, конечно, док. Сколько?
Я выписываю чек вмиг подобревшему человеку в сероватом халате. И он уже более заинтересованно даёт какие-то советы. Обещает, что спасёт и всё будет хорошо. Как будто это в силах простого смертного - спасать ангелов.


Кусочек 5. Губы.

На Его бледном лице ярко-красные губы. Болезнь искусала их лихорадкой. Но они живые. Это значит, что Он ещё на какое-то время остаётся со мной.
Он одет в странную рубашку, которая здорово велика Ему и скрывает похудевшую фигурку. Но губы налиты пунцовой влагой. И в уголках – воспалённые трещинки болезни, которая чуть не выпила все Его соки.
- Как ты?
- Скажи им, чтоб дали мне бумагу и ручку. И ещё… я не могу здесь оставаться. Я должен играть, иначе пальцы забудут …
- Франсуа, тебе не надо пока об этом думать. Отдохни.
- Ты не понимаешь! – он раздражается.
– Я не могу тут оставаться. Я должен играть. Забери меня. Пожалуйста.

- Вы не можете его забрать.
- Почему? Разве вы забыли, кто платит за лечение?
- Нет, конечно, мы знаем, что деньги ваши, но. Его мать возражает. Поймите меня правильно, месье.

Я ничего не могу с этим поделать.
Его мать имеет на него гораздо больше прав, чем я.
- Радуйся, что она вообще не запретила тебе тут появляться.
Патрик, как всегда умеет подлить масла в огонь.
- У неё все карты в руках.
- Что же она не оплатит его счета?
- Она тебя ни о чём не просила.
- Она не стала бы платить. Но дело не в этом, ты же знаешь!
- Я знаю. И ты пойми: тебе мало того, что она в прошлом году едва не засудила тебя за растление её несовершеннолетнего сына? Забыл: я еле-еле тебя отмазал.
Патрик прав. У неё - все козыри. Лишь потому, что она мать. Как будто у Ангелов бывают матери…



Кусочек 6. Пустой.

- Вы не можете не знать, куда он делся! Что значит, «Его здесь больше нет»?!!
Док испуганно озирается в поисках спасения. Я, спохватившись, отпускаю воротник серовато-белого халата и стараюсь говорить как можно мягче:
- Док, прошу вас, скажите, она забрала Его? Его мать?
- Я не должен был вам говорить. Но так, как вы оплачивали счета… Да, мадам перевела Его в другую клинику. Поверьте, так будет лучше. Вы же видели – он совершенно неадекватен. Его приходится даже насильно кормить, потому что сам он не ощущает чувства голода. Он не разговаривал ни с кем. А только всё время писал на листках эти свои закорючки.
- Ноты, док, - я потираю виски.
Не может быть, чтоб я снова потерял Его.
- Что-нибудь сохранилось? Отдайте мне. Пожалуйста, доктор!
- Ну, хорошо. Хорошо. Если не выкинули, вам отдадут всё, что Он не забрал с собой.
Доктор вдруг сделал страшные глаза, словно открывая мне ужасную тайну:
- Вы просто не знаете. Когда у Него отобрали бумагу и ручку, он разрезал себе палец и стал чертить на стене кровью. Совершенно ненормальный! Я сам посоветовал перевести его в ту клинику. Поверьте, там отличные доктора. Там помогут.

- А эти его записи… на стене – они сохранились?
- Вы соображаете? Их, конечно, отмыли. Он пытался помешать, отпихивал сестёр и плакал. Мальчик болен. Пневмонию мы вылечили, но тут оказались, к сожалению, бессильны.

Я не стал говорить ему, кто болен на самом деле. Просто забрал то немногое, что мне вынесла пожилая медсестра.
Передавая смятые бумаги, она покачала головой и сочувственно произнесла:
- Жалко Его. Такой красивый. Вот несчастье. Вы кто ему будете?
- Что?
Я пытался разобрать в неровных и спешных закорючках Его музыку. Но ничего не услышал.
Сердцем ощущал Его слёзы и видел умоляющие глаза. «Забери меня отсюда».
Я должен Его найти. Пока не стало поздно!


Кусочек 7. Снег.

Белые хлопья мокрыми шлепками разбиваются о тротуар. Тяжким грузом оттягивает плечи разбухшее от внезапных зимних слёз пальто.
Позади ничего не значащий ритуал. Прощания? С кем? С ангелами не принято прощаться. Он ушёл так внезапно. Просто закрыл глаза, и его не стало. Доктора развели руками: ещё одна из необъяснимых смертей. Они не знают, что ангелы не умирают. Просто возвращаются куда-то к себе. И эти слёзы… мы оплакиваем не Его, а себя, покинутых Им.
Навсегда?Его мать, прикрыв лицемерие скорби сеткой вуали, выносимая из церкви под руки своим новым кавалером, который даже не знал Его, бросила мне, как плевок, обвинение:
- Ты убил Его.
Патрик придержал меня, не дав совершить необдуманную ошибку:
- Брось! Она не в себе.
Не в себе? А я? Я в себе? В голове – в гулкой пустоте, где не слышно даже ударов замёрзшего сердца, словно в бочке, глухо перекатываются слова: «ты…убил…Его…» И тают долгим эхом.
Новый муж Его матери – несостоявшийся отчим- бегом возвращается от траурного лимузина.
- Вот, возьмите. Кажется, это для Вас…
В моих руках – туго набитый школьный портфель.
В нём – сотни исписанных знакомыми и непонятными значками страниц. Его музыка.
Почему? Почему Ты прислал мне её оттуда? Выбрав такого необъяснимого посланца? И подарил мне на прощанье (прощенье?) облегчение слёз…


****
- Это вы написали? – в глазах профессора неподдельный интерес и восхищение.
- Нет, профессор. Я в этом абсолютно ничего не понимаю.
- Это… это же гениально! Кто автор?
У профессора от волнения запотели очки. Он не замечает налипшего на лаковый носок ботинка оранжевого листка.
Что я могу ответить ему? Что это написано Ангелом? Белоснежным и чистым? Ослепительным, как только что выпавший снег…


Рецензии
СПАСИБО! Все остальное Вы сказали сами...

Безумная Тень   21.02.2013 01:07     Заявить о нарушении
Спасибо и Вам)

Джулай 82   21.02.2013 20:49   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.