Шляхтичи на Кавказе

                Шляхтичи на Кавказе.
                Тридцатые годы 19 века.

… Змея скользила меж камней,
Но страх не сжал души моей:
Я сам как зверь был чужд людей
И полз и прятался как змей.
  М.Ю. Лермонтов. Мцыри.

Моя фамилия Шахворостов, Мечислав Иванович – сказал я, просовываясь в дверь, прошу принять. Жандарм ядовито скривил губы, продел пальцы под медные пуговицы и снисходительно сказал: проходите…
Я прошел внутрь кабинета. Портрет государя-императора, на золотом позументе которого неприкаянно сидела одинокая муха, не украшал голых зеленых стен. Везде стоял тоскливый запах присутственного места – смесь клея, чернил и лежалых бумаг, вечной бюрократии, взяток и бесправия.
Жандарм нехотя взял мои документы.
По недавнему польскому делу? Проходное свидетельство до Орловской губернии? – спросил он.
Да, ответил я, мне определено жительство в Б.
Что-то вы поздно прибыли – заметил жандарм. Так распутица, лошади завязли, из Варшавы вон сколько добирался – попытался оправдаться я.
Квартиру нашли?
Еще нет, я только что приехал. Тогда пройдемте со мной, нам предписано селить поляков поближе к участку – сказал жандарм, тяжело вздыхая, матка боска ченстоховска, и за что нам такое наказание?! Шлют и шлют, а ты размещай, ломай голову… Я повиновался. Жандарм провел меня тусклым и длинным коридором в какую-ту пристройку, затем мы вынырнули на освещенную апрельским солнцем проходную улочку, где остановились перед кирпичным зданием приятного свежего вида.
Правда, мысль о том, что я буду жить чуть ли не во дворе участка, меня не обрадовала, но раз попал, так попал. Квартира оказалась хорошей – просторной, светлой, недорогой, а главное, с отдельным от хозяев входом. Так же мне обещали прислугу.
Жаловаться будете? – поинтересовался жандарм.
Нет, отвечаю, бардзо добжэ…
Странно, вы, поляки, всегда жалуетесь.
Потому что угнетают – робко возразил я, подумав про себя, что не хватало еще пререкаться с жандармом.
Вы сами кого хотите изведете без угнетения – заметил жандарм, поставил на проходном свидетельстве подпись и ушел, оставив меня в большой комнате чужой квартиры с саквояжем и связкой книг.
…. По польскому делу – то есть из-за восстания 1830\31гг., меня привлекли случайно. В то время, когда многие мои старые друзья и знакомые выступали с оружием в руках, я всего лишь произносил пламенные речи в костельном дворике, расклеивал воззвания и собирал пожертвования в пользу повстанцев. Да и поляком, если уж на то пошло, я был только наполовину.
Мой отец происходил из старинного дворянского рода Шахворостовых, Смоленской губернии, чье состояние уже клонилось к упадку, и, чтобы поправить свое положение, вдруг решил жениться на моей матери, урожденной Осволодской. Родные не раз предупреждали его, что союз русского и польки - штука опасная, и семейная жизнь может осложниться старыми славянскими обидами. А так же, естественно, разницей вероисповеданий. Но отцу, по-видимому, очень понравилась и моя маленькая утонченная мама, и ее богатое приданое, поэтому он ничьих советов слушать не стал. И зря. Потому что детей у них долго не было, потом уже, когда никто ничего не ожидал, располневшая мама оступилась на ступеньках в гостях у тетушки, и из ее пышных юбок выпал недоношенный младенчик – то есть я.
Меня укутали в овчины и положили на волю провидения. Я выжил, подрос –  тут-то все и началось. Родня мамы воспитывала меня поляком-католиком, а родня папы русским-православным, я занимался и с ксёндзом, и с батюшкой, бывая то в костёле, то в церкви. Меня разрывали на части, требуя невозможное – чтобы я как поляк и католик радовал семейство Осволодских, а как русский и православный – Шахворостовых. Мама звала меня Мечислав, Мечик, отец – Минькой, т.е. Дмитрием. Мама разговаривала со мной исключительно на польском языке, а отец – только по-русски.
В конце концов, я окончательно запутался, так и не поняв, кто я на самом деле, русский православный барчук Минька или польский шляхтич, правоверный католик Мечик.
Речь моя тоже была перепутанной, каждая фраза строилась из смеси русских слов с польскими, кроме того, я часто произносил русские имена на польский манер, а польские – на русский, что служило поводом ко всяким ссорам и недоразумениям. В варшавскую гимназию меня записали под двойной фамилией Шахворостов-Осволодский. Ребята – а иногда даже наставники – переиначивали ее в Шарохвостова-Ословодского.
Время шло, пора было определяться в жизни, но я так и не мог отнести себя ни к польской шляхте (род Осволодских пересекался с Сангушко и Тышкевичами), ни к русским дворянам (предки отца были вписаны в столбовую книгу).
Более того, быть ни тем, ни другим мне ужасно не хотелось.
В детстве я любил читать всякие истории про благородных разбойников и повстанцев, возвращающих награбленное добро и спасающих красавиц от грязных притязаний злодеев. Может, родившись полумертвым, я не желал прослыть хилым и слабеньким, противясь навязанным образцам чахлого дворянчика или обленившегося шляхтича, позора предков? Или мечта эта появилась позже, не в болезненном воображении тоненького мальчика, а в патриотических фантазиях выпускника гимназии, увидевшего кровавый разгром родной Польши?
Но, как оно ни было,  я неумолимо рвался в разбойники…
В уездном городке Б. Орловской губернии кроме меня жил только один поляк – недоучившийся в семинарии Збигнев Зебржидовский, мой ровесник, едва не ставший ксёндзом, тоже очутившийся в ссылке за свои симпатии к восставшим.
Збигнев, или, как я его прозвал, Збых, вообще-то не собирался идти по духовной стезе. Он был сыном мелкого шляхтича, пошедшего от нужды в провинциальные учителя, единственным ярким воспоминанием которого была азиатская этнографическая экспедиция. Тогда всерьез считали поляков потомками сарматов и кипчаков, поэтому отправлялись «искать корни» не в Мазовские болота, а в дикие степи и высокие горы. Версию о родстве – или не родстве поляков с тюркскими кочевниками та экспедиция не подтвердила, но она повернула маленького Збигнева Зебржидовского на Восток.
Привезенные отцом оттуда загадочные предметы, книги на непонятных языках с детства манили Збыха, мечтавшего исследовать далекие южные страны. Ему снились восточные сны – горы, пески, пальмы, верблюды, везущие волооких див, роскошь древних городов. Подслеповатые, подпорченные чтением французского перевода «Тысяча и одной ночи», глаза Збыха видели вместо пыльных улиц русской провинции дворцы шаха, а в каждой чернявой глупой барышне – чудесную Захру или Зулейку.
Он и в семинарию пошел в надежде освоить восточные языки, и ушел, узнав, что вместо арабского с персидским будущим ксёндзам преподавали древнееврейский с арамейским.
Скучая в ссылке, я то и дело заглядывал к Збыху на квартиру – поболтать, почитать, развеять тоску по Варшаве, которая здесь, в Б., казалась совсем уж несуществующей. Когда польские разговоры нам надоели, Збых начинал  предаваться восточным стенаниям. Он отворачивался лицом к стене и заунывно декламировал в таком духе: о, почему я не шейх, а жалкий отпрыск мелкопоместного шляхтича? Почему меня не окружают лукавые красавицы? Где, наконец, мои верблюды?
Ты еще б про ишаков спросил! – рассмеялся я, тоже мне, мечтатель!
Думаешь, шейхам легко живется? Это нам, европейцам, со стороны кажется, будто на Востоке сплошной рай. Даже в райском саду – если, конечно, ты помнишь Священное Писание – водились змеи….
Кстати, мне недавно один знакомый, ученый - ориенталист из Варшавы прислал книжку, заметил Збых, называется «Понятие священной войны у мусульман», и я в ней вычитал, что наша борьба с Россией – не просто политика, а джихад.
Любопытно, сказал я, продолжайте, пан, послушаем!
Збых откашлялся и принялся расписывать, что, оказывается, борьба за независимость является религиозной обязанностью правоверных, и под слово «джихад», очень нам понравившееся, можно подвести даже освобождение Польши от России. Я рассмеялся его доводам и даже стал называть Збыха «шляхтичем Джихадовским».
Книжка эта так и осталась бы очередным курьезом провинциального ориентализма, когда хватаешь все, где упоминается Восток, но вдруг в уездный город прислали нового начальника, рьяного патриота, считавшего поляков первопричиной всех бед империи.
Он вызвал меня в кабинет, стукнул кулаком по столу и заявил, что отныне веселая жизнь ссыльных закончилась, все былые вольности, вроде разрешенных посылок и отлучек, отменяются. Жандарм кричал, оскорблял поляков, задел даже несчастного избранного круля  Станислава Августа Понятовского, сейм и шляхту, обещал вывести нас на чистую воду, засадить в острог. Збых, помнится, рассвирепел, никогда еще таким его не видел.
Пар из ушей пошел, волосы на макушке зашевелились, шея надулась от хлынувшей крови. Не тронь, говорит, своими волосатыми хамскими лапищами нашего круля Понятовского! Он был несчастный человек, но кто его довел?! Вы, москали клятые!
И чернильный прибор схватил. Еле оттащил его, успокоил…
Я и Збых сразу поняли: с этим самодуром не ужиться, даже если запрятаться в самый дальний угол, молчать и не дышать. Чем дальше, тем новый жандарм издевался над ссыльными все изощреннее. Мало того, что он отбирал присылаемые родителями деньги под предлогом, будто мы на новое восстание собираем. Политые слезами письма бедных матерей жандарм возвращал в изорванных и мятых конвертах, уже прочитанными, а ответы им велел писать у себя в кабинете, под присмотром, боясь, как бы мы не выдали ненароком государственную тайну.
Кроме всего прочего, ни я, ни Збых не могли свободно передвигаться по городу, жандарм ревностно следил, чтобы никто из ссыльных не покидал пределов главных улиц. Мы лишились единственного заработка – уроков французского языка и латыни отстающим ученикам, жившим (вот невезенье!) в уютных мещанских домиках на самой окраине города Б.
Ходить туда жандарм запретил, якобы ссыльные поляки под видом подготовки в гимназию напичкают детишек революционными идеями.
Ага, напичкаешь этих оболтусов лет двенадцати, отправишь на баррикады, им что эгалите, что либерте – один черт….
Збигнев пытался жаловаться, писал письма, но все хлопоты ничего не дали: конфликт приписывали вредному польскому характеру, а на придирки начальства внимания не обращали. Им, мол, положено дурить….
Сидя без денег, потеряв право даже на праздное шатанье по окраинам городка, Збых стал жаловаться на слабость в груди, кашель и упадок сил, намекая, будто у него чахотка и бедняга долго не протянет.
На деле Збых был здоров как вол. Чахотку он себе придумал, надеясь вымолить у жестокосердного начальства разрешение поехать на Кавказ.
Кавказские горы, лихорадочно говорил Збых, ворота в Персию, от них и до Стамбула недалеко. А в Стамбуле один паша дает деньги полякам на кавказский полк, чтобы воевать вместе с дикими горцами против царя.
Мы такое устроим во славу орла Пястов! Ух! Ты понимаешь, друг, чем это пахнет?
Каторгой – невозмутимо отвечал я на фантазии своего друга, тебя отправят в Усть-Илимск лет на пять, и там уже ты по-настоящему заболеешь чахоткой.
Оставь этот бред, сиди здесь! Осталось два года, вернешься в Варшаву…
Но упрямый Збых меня даже не слушал. Он вбил в голову, будто злой жандарм подпишет разрешение поехать смертельно больному ссыльному на воды, а лечебные воды, известно, были только на Кавказе.
Я в это не верил, уж больно все представлялось невозможным.
Но Збых играл мастерски, бледнел, хирел, исходил кашлем, показывал всем окровавленный платок (он вытирал им ножи, которыми повар резал куриц), даже сочинил политическое завещание. В окаймленном пятнами крови листе веленевой бумаге Збых расписал будущее свободной Польше и призывал к продолжению борьбы. Завещание это Збых переписал в 17 копиях и отправил товарищам. В польской прессе поднялась буча, гордые паны проклинали оккупационный режим, держащий в ссылке смертельно больного патриота, обещали вступиться.
Потом Збых набрел в Б., ища уроков латыни, на кружок идейных гимназистов, они написали слезное прошение губернатору, подключили жалостливых барышень из семей со связями в верхах. Так все завертелось. Паны подсуетились, а, читая письмо гимназистов, губернатор не отверг юношеский порыв.  «Умирающему» Збигневу разрешили покинуть место ссылки и поехать лечиться на Кавказские минеральные воды в сопровождении Мечислава Шахворостова, то бишь меня.
Нет, не думайте, я чахотку не симулировал, просто Збых так умело корчился и стенал, что даже наш жандарм-мучитель прослезился. То ли у него спящая крапивная совесть пробудилась, то ли надеялся избавиться от ссыльных, которые для него – лишняя забота. Один, говорит, он не доедет, а родня далеко, раскидало вас по всему свету, точно евреев или даже еще хуже. Может, кто-нибудь поедет с больным?
Я и вызвался сопроводить Збыха – куда он без меня, пропадет среди горцев.
В те времена Кавказ только начинал притягивать к себе людей, места эти были известны своими целебными водами в предгорьях, а до засевших на сумасшедшей высоте повстанцев добирались лишь военные, и то не во все аулы. Иногда, если их особенно упрашивали, русские отряды брали с собой пару-тройку штатских, обычно доктора, миссионера-переводчика и наивного ученого, желающего изучить труднодоступную флору и фауну.
Но большинство приезжавших даже не думали подниматься вверх, им вполне хватало источников в окрестностях Пятигорской.
Именно туда, подлечиться серными ваннами, очистить почки, разогнать чахотку чистым воздухом, отправлялись знатные дамы и господа.
Чтобы запутать следы, я предложил Збыху немного побыть на водах, даже завести знакомства, в том числе и польские, чтобы у начальства сложилось впечатление, будто нас, отправившихся на экскурсию, похитили или даже убили горцы. Выглядело это правдоподобно: кто-то из пленных оставался у горцев, а кого-то они продавали в рабство или вовсе убивали.
Поэтому пропасть в горах двум молодым полякам казалось делом обычным.
Збых сначала возражал – зачем эта комедия, разве мало я валял дурака, пора за дело, но потом согласился. Неизвестно что может взбрести в голову русским, вдруг они станут искать нас, а так выйдет пристойно: лечились, отдыхали, начали потихоньку поправляться и по глупости попали в беду. Выручать двух ссыльных, которые неизвестно где пропали – значит ставить под угрозу солдатские жизни, искать всерьез нас не рискнут, пошлют отписку: сами виноваты, местонахождение установить не удалось.
На водах у Пятигорской мы застряли более чем на месяц, исправно имитируя неожиданное исцеление. Збых первые дни сильно кашлял, чем напугал даже доктора, немца Зейферта, говорил, что ни ванны, ни минеральная вода ему уже не помогут, но положенное исполнял без пререканий. Зейферт знал, что я и Збых – ссыльные, добившиеся короткой отлучки, но симуляции, как мне показалось, не разгадал.
То ли Збых действительно натерпелся в уездном городке мучений, отчего немного приболел, ослаб, и его состояние взаправду приближалось к чахотке, то ли хитрый доктор раскрыл нашу игру, но виду не подал как иностранец иностранцу. Он наседал на Збыха: если вы, юноша, хотите жить, выполняйте все предписанное мной. 
Зейферт давал ему мощные лекарства, не брезговал народными рецептами – например, барсучьим жиром, строго следил за соблюдением всех положенных погружений, обтираний и прогулок. Положено шесть стаканов из такого-то ключа в день – будь любезен, не вредничай, пей.
И Збых смирился. Он глотал, не морщась, невкусную серную воду с газом – запах ее напоминал тухлые яйца. Принимал ванны – а тогда это происходило в выдолбленной нише, полной подземной воды, под открытым небом, цивилизованные купальни с навесами только строились.
Не переставал восхищаться красотами кавказской природы, для чего просыпался на рассвете и около часа каждое утро ходил пешком, рассматривая незнакомые деревья, осторожно беря в руки непуганых ящериц и змеек-медянок. Спустя неделю ему стало заметно лучше, исчезла бледность, кашлял Збых реже, и платок оставался без кровавых пятен.
Если раньше, неплохо войдя в роль, Збых ел с отвращением и всем кричал о полном отсутствии у него аппетита, то теперь он кушал за троих, даже не чурался  гурманства. Прописанные Зейфертом порошки, капли и настойки мой товарищ для полной убедительности не выбрасывал, просто старался брать меньшие дозы. Я уговорил Збыха, что раз эти лекарства не причиняют вреда настоящим больным, то и он может понемногу принимать их. На всякий случай. Найдут потом в номере кучу неоткрытых скляночек и пакетиков, докопаются до правды, а так совесть чиста.
Из всех лекарств Збыху особо противен был барсучий жир. Он его на дух не переносил. Когда я брал ложкой из банки белое вязкое вещество, напоминающее недовзбитое масло, то Збых аж содрогался, до того мерзким казался ему барсучий, звериный привкус.
Ну, командовал я, ложечку за Понятовского, ложечку за Сейм! Не журись, ты ведь смелый, на суде держался, из ссылки увернул, а тут какого-то жира барсучьего боишься! Стыдно, пан, Польшу надо освобождать! Ну, еще одну!
И Збых открывал рот, скривив при этом жуткую мину…
В конце второй недели Збых, утомленный барсучьим жиром, начал задумываться о пробной вылазке в горы, для чего нам нужен был местный проводник или переселенец, давно знающий эти места. Сначала он хотел идти с несколькими ссыльными поляками, осевшими в этих краях еще после наполеоновской войны и успевшими досконально изучить дальние тропы. Збых слышал, будто кто-то из них мечтал прорваться в Персию или Турцию, а оттуда – в Европу, но им не хватало только хорошей компании соотечественников. Мысль эту ему подарило знакомство с бумагами «Национального масонства» - тайного патриотического общества, затеей бывшего офицера наполеоновской армии Лукасинского.
Некоторые фамилии участников этой польской ложи совпадали со списком высланных на Кавказ за последнее восстание, поэтому Збых надеялся использовать затаившихся масонов в своих целях. Конечно, он не мог похвастаться белой перчаткой и cord d’union, пожать братскую руку ладонью, сложенной треугольником, так как не был масоном.
Однако Збых считал, что ему вовсе не обязательно повесить кулон с буквой «G» между двумя раскрытыми циркулями.
Поговорю, и они пойдут – уверял меня Збых. Но все попытки склонить польское общество станицы Пятигорской к этой авантюре оставались безрезультатными. Поляки здесь прижились, сроки их подходили к концу, они готовились возводить костел, устраивали поэтические вечера, и ни о каких горцах слышать не желали. Даже бумаги с голубой печатью Rzadu Narodowego и с личной подписью князя Чарторыйского не произвели на них большого впечатления.
Овшем, пан, овшем  - кивали ему соотечественники – и отказывались.
Тогда Збых обратился к раскольникам. На Кавказе к тому времени прочно обосновались общины старообрядцев, бежавших еще несколько десятилетий назад от преследований церкви. Они селились отдельно и ни за какие деньги не соглашались помогать русским, зато к беглецам, по слухам, благоволили. Ясно, что нам был бы предпочтительнее старообрядец, какой-нибудь староста с седой бородой, в одежде старинного покроя, человек строгих правил и враг властей. Предавать и бросать ему нет особого резону – что мы, инсургенты проклятущие, что он еретик и сектант, одинаково чужды российской власти. Терять и ему, и мне со Збыхом нечего.
Но до их селений еще предстояло добираться козьими тропами, под камнепадом, лавируя между острыми скалами и бездонными пропастями. Естественно, Збыху, едва начавшего приходить в себя после обострения чахоточных спазмов, пусть и мнимых, такой путь дастся с трудом.
Я советовал ему не торопиться с выздоровлением, иначе начнут подозревать обман, а ссылаться на чудеса в наш век науки глупо. Запомни, исцеление должно выглядеть натуральным! Кто поверит тебе, если через десять дней твой полутруп оживает, отправляясь скакать по горам винторогим козлом?! Нечисто дело, скажут люди, поэтому жди удобного момента!
Збых возмущался. Ему не терпелось в горы, и выжидать целый месяц мой приятель считал отчаянной глупостью. Тем не менее, я оказался прав.
В середине третьей недели, когда глаза уже не умирающего Збыха заблестели, а из костей съеденных нами баранов стало можно построить небольшой забор, на воды приехала новая группа отдыхающих.
Среди них оказалась одна молоденькая, лет пятнадцати-шестнадцати, милая барышня. У бедняжки были не в порядке легкие, и хотя по ней было еще нельзя увидеть явные признаки чахотки, заботливый отец вывез девушку подлечиться. Первым ее заметил я.
Днем, по дорожке аллеи шла невысокая барышня в длинном платье с оборками, цвета беж, прикрываясь от яркого солнца смешным французским зонтиком, тоже светлым, украшенным кружевом.
По бледности лица она напоминала пансионерку, проводящую безвылазно целые годы в душных классах. Имени ее я не слышал, лишь после этой встречи мне сказали – Катенька, генеральская дочь, воспитывалась после смерти матери в пансионе, на водах впервые. Признаюсь, я указал на Катеньку Збыху нарочно – чтобы, увлекшись, он позабыл про свои планы бегства к горцам.
Смотри,  какая пршелестная данелька, горная козочка!
Но, к сожалению, мои усилия привели к обратному. Збых  оказался очень застенчивым, барышень сторонился, и все его былые влюбленности заканчивались полным фиаско. Да, Збых был не железный, бывало,  влюблялся, один раз даже сватался, но паненки часто обманывали его, предпочитая других, а не состоявшийся тесть спустил гордого пана с лестницы, узнав, что у Збыха нет ни средств, ни имения, ни даже приличного костюма.
После той истории мой друг совсем загрустил, решив посвятить себя освобождению страны и напрочь забыть о всяких любовных глупостях.
Особ женского пола Збигнев Зебржидовский иронично называл коханы ляли.
Он мог лишь мечтать о них, но действовать – нет уж, извините…
Ну ее к сту дьяблам, разозлился он, когда я показал на Катеньку, только любви для полного несчастья нам не хватает! Вторая Эмилия Плятер   выискалась…
Расшевелить Збыха, перенаправить его интерес в иную сторону я пытался еще и потому, что бежать на Кавказ мне как-то быстро расхотелось.
Что с того, что мальчиком я играл в разбойника, но, попав в предгорья, понял: куда лучше мирно отбыть ссылку, никуда не рваться, а затем спокойно вернуться в Польшу. Проекты мои не простирались дальше женитьбы и основания мануфактуры, которая приносила б стабильный доход. Политика меня больше не интересовала.
А Збых думал по-другому. Он рвался в горы, изобретая все новые и новые способы смутить несколько самых воинственных кланов, чтобы они перешли от банального грабежа армянских купцов к настоящей войне с русскими. Правда, пан Збигнев  пока еще плохо отличал шапсуга от убыха, а черкеса от чеченца. В истории мой друг разбирался неплохо, а вот с этнографией Збых не дружил. Однажды он даже назвал загорелого адыгейца, служителя пятигорской бани, «этим казахом» - и я едва не сгорел со стыда…
Переписка Збыха с единомышленниками, такими же ссыльными поляками, разбросанными по всей Российской империи, касалась очень опасных тем и пестрела шифрами. Иногда он прибегал к услугам почтового голубя.
Далекие друзья, князь Чарторыйский и титулованная шляхта с фамилиями, известными в последние лет шестьсот, из уютных покоев парижского отеля «Ламбер» не переставали подзуживать Збыха, обещая прислать на Кавказ в ближайшее время своего эмиссара. Польского корпуса еще не существовало, Збых его выдумал, но уже наметил предполагаемые места атак на русских, просиживая ночи с картами.
Фанатик! – изумлялся я, и меня охватывал немой ужас перед будущими нашими приключениями в горах.
Я не имел права бросить Збыха тут, но сам воевать вместе с горцами не собирался. Что же делать? Приемлемый выход один – сопроводить Збыха к горцам, помогать, не ворча и не ропща, считая, что его одолевает навязчивая мысль, и бедняга не отвечает за свои поступки.
Про таких, как Збых, у нас говорят – мял зайца в глове, то есть скачет под черепушкой беленький зайчик, прыгает и вертится, не давая покоя, впутывая во всякие опасные дела.
Если же по пути нам встретятся англичане (в этом я не сомневался), то можно умолить их – за шпионские услуги - перевезти нас в безопасное место, в свою миссию, например, а оттуда через Черное море – в Европу.
Ну и что, что мы рохли, для шпионажа храбрости много не надо! Неизвестно, будет ли когда-нибудь польский добровольческий корпус, но перед тем надо разведать обстановку, выяснить настроения и планы горцев, соединить усилия множества пленных поляков, живущих в дальних аулах, давно уже утративших связь с соплеменниками. Без нужных сведений война не начнется, а я со Збыхом вполне могли б просочиться на персидскую сторону под видом заблудившихся солдат. Это спасло бы нас от каторги.
Еще на водах, в купальне, Збых подслушал чей-то разговор о Самсонове, скандалисте с психопатическими замашками, перебежавшем к шаху в разгар персидской войны. Раз его не тронули, значит, можно и к персам податься, и к туркам – рассуждал Збых. Что дальше – я старался не думать.
Воевать расхотелось, хотя меня трудно назвать трусом. Друзья – повстанцы считали бесстрашным, но родные – безрассудным. В 1830-м я мог стрелять в русского жандарма, и когда пуля срикошетила, попав в круп его черной лошади, от жгучей обиды рванул в самую свалку. Там дрались наши с русскими, лилась кровь, хлестали нагайки, раздавались выстрелы, а я, дурень, кинулся под лошадиное брюхо с твердым намерением распороть его. Жизнь моя висела на волоске, тяжелой лошади ничего не стоило придавить субтильного юнца своим весом, размозжить голову копытами, перегрызть шею зубами. Но в гневе я ни о чем таком не думал – главное было свалить жандарма оземь, убив лошадь, раз уж мое самодельное ружьишко дает осечку. Мной водила ненависть к империи, еще, вероятно, желание доказать, что я поляк не только по метрикам.
Да цветет польская слава!- кричал я, вонзая нож в мягкую конскую плоть. Спустя несколько минут пелена рассеялась, злоба исчезла, меня охватило отчаяние. Как во сне выслушивал похвалы.
Смелый! – стучало у меня, глупец, мальчишка, это бравада, от которой погибают в первом бою! Тут нечем гордиться… Чем больше проходило времени, тем сильнее менялось мое отношение к восстанию, я начинал вспоминать не эйфорию свободы, в которой жили тогда многие молодые люди, а иные, подчас очень страшные картины.
Например, как на площади перед Бельведерским дворцом польский офицер застрелил другого польского офицера: тот отказался помогать повстанцам, ссылаясь на присягу, данную русскому царю. Оба они были дворяне, жили неподалеку, даже дружили, будучи мальчиками. Убитый упал, и его, еще теплого, била и швыряла озверевшая толпа. Или коварные волчьи ямы, ловушки, которые срочно устроили на подступах к Варшаве, когда донесся слух, что к городу идут казаки. Я видел одного из них, вытащенного из этой ямы с перебитым позвоночником и колом, воткнутым в левый глаз.
Неудивительно, что я не совсем разделял взгляды Збыха.
В ссылке, листая сочинения по истории, искал ответы на измучивший меня польский вопрос, внезапно осознал: борьба за независимость может растянуться на века, западные союзники легко предадут, не считая, что сделали что-то плохое, а мы, поляки, останемся в еще более худших условиях, нежели до восстания. Раз Польша – стратегический интерес России, то она отпустит ее, только когда изменятся эти интересы, не раньше. Что касается надежд на распад и раздел Оттоманской Порты, то я не сомневался: турки найдут способ скрепить свою империю, а даже если она и распадется, то полякам вряд ли достанется от нее хоть кусок.
Англия и Франция думают только о приумножении своих колониальных владений, что им Польша? Велке ниц!
Перекроят Речь Посполиту столько, сколько им надо, как в местечке портной кроит из отреза сукна сюртуки клиентам, или как в лавке мясника отрезают копченую колбасу, ломтик за ломтиком…
Польские повстанцы если и нужны европейским королям, но лишь как пушечное мясо, белое и крепкое, которое очень удобно посылать то в Алжир, то усмирять бунты черных невольников на сахарных плантациях острова Гаити, ну или еще для какого-нибудь чужого дела. Разве не помнишь, как Наполеон разорвал бумаги, поданные ему в песках Египта польскими офицерами? А ведь то были наши мечты о свободе!
Или Збигнев жаждет повтора конгрессувки  , чтобы Польшу поделили снова?
Откровенно высказать это Збыху, зная его горячность, я не посмел, но надежды на польский корпус, английских инструкторов и турецкие деньги с самого начала были хилыми.
Князь Чарторыйский, пытавшийся из Парижа руководить еще не сформированным «Восточным представительством» в Стамбуле, не вызывал у меня большого доверия. Я знал, какую черную роль сыграли в разделе Польши предки той самой шляхты, что теперь заседает в  Rzad Narodow и особенно род Чарторыйских, знал и то, что сидящие в Стамбуле диссиденты доят султана, обещая отвоевать у России Кавказ, вместо закупок оружия просиживают зады в кофейнях. Собранные участниками восстания 1830\31гг. деньги парижские эмиссары в Стамбуле тратят на шербет и шелка для одалисок, вовсе не думая ни о каком польском корпусе. Это предлог уютно жить за чужой счет и встречаться с османским двором: какой европеец откажется повидать убранство покоев если не самого турецкого султана, то хотя бы его визиря или паши?
Да и разве можно относиться всерьез к тому, что польский вопрос будет решаться в Азии, если его за столько лет не смогли решить в Европе?!
Збых, намекал я ему, почему ты уверен в надежности полу-мифического «Восточного представительства»? Они уже столько времени водят тебя за нос, обещают и не делают! Где пушки и те десять тысяч пиастров, что обещали перевести в банк на подставное лицо? Как можно верить, например, тому же Замойскому, который взбаламутил несбыточными проектами массу народа, но не ударил для их воплощения пальцем? Или ты возразишь, что им мешают русские?
Мешают, отвечал Збых, поэтому и медлят. Не все же от них зависит!
Хотелось заметить, что все твои прожекты я разумею за дзецинады, детские игрушки, простительные мальчику, но непростительные взрослым…
А мануфактура твоя – разве не дзецинады?! У тебя нет ни злотого! – взвыл Збых, а на мою, как ты говоришь, авантюру, деньги обещаны!
Прошла уже четвертая неделя. В четверг Збых привел в номер какого-то нечесаного бородатого мужика, Викентия Мефодиевича, похожего на заросшего шерстью гномика из немецких поверий.
«Гномик» для таинственности говорил, сильно коверкая русские слова, отказался снять высокую кавказскую шапку, надвинутую чуть ли не до носа, и называл нас «панычи».
Вы, панычи, не беспокойтесь, проведу до самого глухого аула, у меня мулы крепкие, ловкие, пройдут там, где коза сорвется.
Только цену он заломил равную почти всем нашим общим сбережениям.
Дорого, панычи? Но я верен буду, не убегу, мое слово – закон, а другие обманут, доведут до ближайшей кручи, испугаются – и назад.
А позвольте узнать, ядовито скривился я, сколько лет вы живете на Кавказе?
С детства, ответил «гном», поправляя шапку, семь лет мне было, когда семья бежала сюда, все здесь облазил, знаю каждый кустик, каждую тропинку.
Не доверяю я ему что-то, сказал Збых, наверное, каторжник беглый, глаза-то дикие, горят огнем. И одежда странная, смотри, рубаха староверская, а штаны, как они говорят, мирские, запрещенный фасон.
А речь? Староверы, даже век прожившие среди кавказцев, так не говорят.
Но что ты можешь знать, вскричал я, ты ведь месяц тут живешь!
Чем отличается настоящий старообрядец от беглого каторжника?
Они тут все посмешались и одичали, болтают на тарабарщине своей, что ни слово, то чужое…
Но Збых настроился уходить в горы, времени искать другого проводника не осталось, и согласились, втайне надеясь, что пронесет. Мы приложили максимум усилий, чтобы все приняли добровольный уход за неожиданное похищение, и чтобы об этом как можно больше выдумали небылиц, сделавших поиски невозможными. Пока на водах судачили, я со Збыхом и проводником медленно пробирались по узкому ущелью.
Старовер-каторжанин каким-то волшебным образом сжался, чтобы протиснуться в узкий лаз. Збых, худой как кормящая волчища, пролез всеми своими ребрами. А я застрял. Шляхтенский жирок помешал, и меня лишь через минут двадцать смогли втащить, ободряя ударами сзади и спереди.
Дальше будет еще уже – предупредил старовер.
Ничего, мы Мечика без провизии оставим, и к этому узкому лазу он похудеет – пошутил Збых. Помадок я тебе не дам. Кроме сушеной говядины, походного армянского хлеба, он закупил куль моей любимой сливочной помадки, а теперь угрожал съесть ее один. Меня охватили смутные предчувствия, в голове появились читанные в детстве истории о путешественниках, питавшихся разваренными ремнями, жабами и малосъедобными плодами. Жевать ремни мне не хотелось.
Путь продолжался. Все дальше и дальше уходили мы от обжитых мест, где-то внизу оставались Варшава и Петербург. Уже кружились от разреженного воздуха головы, встречались грустные глаза винторогих архаров.
Они блеяли, тряся стариковскими бородами: ээээ, куда эти ненормальные двуногие забрались!
Но мы шли и шли, совершенно не задумываясь, какие неприятности доставили своим побегом в горы хозяину гостиницы, доктору Зейферту, курортным знакомым, родному жандарму из уездного городка Б. Орловской губернии. Привал устроили вечером, у ручья, под небольшим  терном.
Лежа на английском одеяле, я протягивал вверх руку и рвал сочную красную ягоду. В небе неистово кружили стервятники. Голодные, они жадно высматривали, не издох ли кто-нибудь и не пора слетаться пожирать его внутренности.
Я уснул, а проснулся оттого, что Збых поливал меня ледяной водой из ручья.
Цо есть до съеданья? – спросил я, оголодав.
Вставай, соня, тут уж без тебя позавтракать успели! – кричал он.
Зверь разорвал когтищами мешок и унес весь запас сушеной говядины, огорчился Збых. До крошки, гадюка, утащил.
Здесь водятся барсы, заметил проводник, это их излюбленная манера – подкрасться ночью, тихонько стащить самое вкусное. Пригнитесь к земле! Видите, отпечатки кошачьих лап? Следы барса! Барсу ваш мешок говядины – на один зуб, пополдничать. Но бояться нечего – все вооружены, а барс предпочитает вместо поляков лакомиться нежным мясом диких коз-первогодок, сказал Викентий Мефодиевич.
Успокоившись, мы пошли вверх. По обе стороны стояли две отвесные каменные стены, неровные и выщербленные дождевыми потоками. В нишах и щелях росли блеклые кустики вперемешку с цветными мхами. Выбранная дорога была одной из сложнейших, но другие, более удобные пути, контролировала русская армия. От одного поляка я слышал, что иногда лояльные к Москве горские старейшины собственноручно задерживали и сдавали властям праздношатающихся перебежчиков вроде нас. Их ссылали заново, в еще более глухие места вроде Туруханского края, а если то были дезертиры из русской армии, тогда отправляли на каторгу без сожалений.
Здесь же, у перевалов, избегаемых солдатами, помешанный на страхе перед войсками авантюрист Збых чувствовал себя более уверенно.
Ну и что, что трудно, Мечик, утешал он меня, зато безопасно, ни души не встретили, а могли бы на засаду нарваться!
Я вздыхал и подстегивал мула. В некоторых узких проходах, нависших над пропастями, мул начинал артачиться. Он замирал истуканом, отказывался следовать за нами, жилы хитрой скотины словно каменели и он многократно утяжелялся. Раза три нам всем доводилось переносить мула на руках – задача не из легких, если учесть его изощренное коварство. Копыта мула приклеивались к почве смолой, хвост вертелся в бешеном ритме, а поднимать навьюченное создание даже втроем было адским делом.
Кое-где я останавливался перед колючими зарослями. Если не удавалось найти обход, то приходилось вынимать кинжал и прорубать в колючках узкий коридор, по коему переползали, обвязавшись английскими одеялами.
Смешно, наверное, это смотрелось: два поляка с проводником-сектантом, вылитым гномом, закутавшись в яркие стеганые полотнища, ползут на карачках под сплетением сотен колючейших веток, а сзади еще тащат на аркане упирающегося всеми четырьмя копытами и даже ушами мула.
На второй день гномик-старовер начал нервничать. Он мучительно всматривался вдаль, стараясь разглядеть там что-то важное.
Не русские ли? – опасливо спросил его я.
Нет, паныч, ответил проводник, помните, говорил вчера про очень узкий лаз? Так это еще чепуха! Мостик через пропасть старый, строили его еще до персидской войны, а он может сгнить, доски осыпались, канаты прохудились.
Ребенок без груза еще пройдет, а взрослые да еще с мулом и припасами – опасно! Но, надеюсь, мои догадки не подтвердятся.
Увы, тоненькая ленточка самодельного мостика, которую мы увидели вскоре, уже потеряла несколько досок из самой середины.
Канаты оказались еще крепкими, видимо, их меняли не столь давно.
Пропасть разворачивалась внезапно. Внизу ее белела речушка, а на камнях Збых разглядел скелет мула, обсеем уж обглоданный.
Яще Польска не сгинела! – подбодрил я его, иди первым, Збых! Живее!
Но в середине не хватает целых трех досок! – возразил он.
Ничего, перепрыгнешь, разрыв тут небольшой, главное - не волноваться и вниз не смотреть.
Панычи, не бойтесь, напутствовал нас проводник, я тут не раз ходил, доски хорошие, целые, из не гниющей древесины.
Откуда же дыра и скелет мула?!- возмутился я.
Панычи, ответил старовер, это мул армянского купца Ваграняна.
В 18… году, когда русские войска заняли своими нескончаемыми обозами главную дорогу, он приказал своим людям идти здесь, чтобы поспеть с товарами к началу сезона. Нанял каких-то проводников бандитского вида, купил по дешевке десять мулов, старых и больных.
Мулов его люди нагрузили из жадности под завязку, они еле ноги переставляли. Когда стали проходить мост, они своей тяжестью проломили доску и один мул сдуру ухнул в пропасть. А на спине у него были навьючены самые дорогие товары. Так Вагранян был наказан за жадность.
Но вы пройдете, панычи, без труда.
Збых зажмурился и со страхом пошел первым по узкому мосту, перекинутому через пропасть. Вслед за ним гуськом шли я и проводник с мулом, держась за натянутые канаты вместо перил. Кое-как, стараясь не опускать глаз на захватывающую высоту, вцепившись двумя руками в канат, перешагнули зияющую дыру. Если б моему ненормальному приятелю, думал я, не взбрела б в голову эта проклятая авантюра, следующей весной, отметившись у жандарма, мог уже поехать домой.
А теперь вряд ли суждено увидеть родные края. Признаться, до того я еще лелеял наивную мечту повернуть назад, но, стоило нам перескочить через пропасть, как сразу стало ясно: упрямый Збигнев не остановится.
Мы прошли уже половину пути, окрепли и закалились, от высоты уже не кружатся головы, близорукий Збых без пенсне научился различать грифа от бородача, а тура от архара. Болячки и слабости куда-то пропали, изнеженные тела наполнились невесть откуда взявшейся мощью, поэтому путь продолжался.
Скоро увидим озеро – предупредил проводник, там и сделаем привал. Ободренные этим, мы с удвоенной энергией карабкались по скалам.
Если раньше лезть вверх мне казалось противоестественным, то сейчас я лихо цеплялся руками за кустики и веточки, забираясь все выше и выше.
Когда попадались округлые камни, раздавленные до плоскости какой-то неведомой силой, Збых вздыхал и садился на них отдыхать.
Это столы карликов, пояснял «гном», в древности здесь жили маленькие человечки. Они могли раскатывать валуны, словно кухарка раскатывает ком теста скалкой. Карлики пробивали дыры в скалах, чтобы горные потоки перетекли в другое место, даже умели сдвигать горы.
При словах проводника мул начинал недоверчиво дергать ушами и выкатывать глаза из глазниц.
Даже он вам не верит, засмеялся я, мы в гимназии учились, знаем – никаких карликов на свете нет, сказки это. Старообрядец побледнел и обиделся.
Не смейте говорить так, вы молоды и не понимаете: в горах все по-другому. Когда мой отец с матерью бежали сюда вместе с односельчанами, многие смеялись над этими сказками. Но сомневающиеся погибли в первые же годы. Шорник Евстахий с сыном ухнул в пропасть. Старуха-беспоповка Маланья Антипова, уж на что боевая была, а все же ее утром унесло бурным потоком, когда она белье полоскать вышла. Тоже перед этим ругалась – нету, мол, карликов, выдумали их, чтобы русских запугать. И это ведь не все случаи, говорю только то, чему сам свидетелем был. Если карликов уважать, не вредить им, то они никому зла не сделают – поучал меня старовер.
Они ж под землей спрятались,  в пещерах живут, а вы над ними ходите. Странно, но за все это время ни разу не повстречалось ни одного человека. Даже чабан, пасущий отару овец, и то почему-то не попался.
Трава уже жухлая, сказал «гном», сдвигая шапку, вот они и не пасут, на другую сторону перебрались.
И все же у меня мелькало смутное подозрение, что проводник может завести нас не туда или не совсем туда, даже не по умыслу, а из-за местных суеверий и табу. В его воображении причудливо сплетались древние предания разных народов, а вместе они, умноженные на староверческий мистицизм, создавали обширное поле для всяческих запретов и поверий.
Круглые расплющенные камни посвящались карликам, трогать их запрещалось, иначе они же будут обрушены маленькими человечками на наши головы. Некоторые дороги и проходы считались тропами карликов и людям ходить по ним нельзя, из-за чего приходилось петлять по горам, ища обход. Мне это очень не нравилось, но спорить со стариком  не решался.
То, что из-за мифических карликов мы теряли как минимум пару дней пути – это очевидно. Но не столь плохо – вдруг опоздаем и не попадем в польский корпус, а значит, Збыху придется отказаться от своей затеи?!
И все же угнетало дикое безлюдье мест, которыми шли.
Мысль, что проводник нарочно скитается самыми неисхоженными, опасными тропами, чтобы вконец измотать нас, а то и кинуть на верную погибель, росла и крепла. Был бы этот путь нормальным, давно бы наткнулись на купцов, чабанов, путешественников, размышлял я, а так за неделю – никого! С затаенным отчаянием ждал встречи хоть с кем-нибудь, кто своим появлением опроверг бы мои догадки. Я был бы рад даже увидеть русского солдата, не говоря уж о бравом горце или немецком колонисте из Нижней Баварии, который, по слухам, недавно поселился тут.
Наконец нашим взорам открылось небольшое горное озеро.
Издали оно напоминало идеальный, чьей-то рукой выровненный круг.
Вода в нем была холодной даже в очень жаркие дни, но не прозрачная, как во множестве здешних ручьев и речушек, а темноватая, с бордовым отливом от растворенного в ней камня. Тростники вокруг озера не росли, зато лежали бесчисленные груды черных и коричневых камушков с заостренными краями. Я разулся и пошел по ним босиком.
С непривычки щекотно касаться голыми ступнями острых камней, торчащих словно иглы диковинных ежей. Коснувшись пальцами воды, вздрогнул: чистый лед! Обернулся зачем-то в сторону уже покинутого ущелья и обомлел: по той же тропе, которой пару часов назад шли мы, двигались две навьюченные человеческие фигуры.
Живые люди! – обрадовался я, значит, кто-то ходит этой дорогой!
Збых тщательно всматривался в них. Расстояние стремительно уменьшалось. Один из них – европеец, уверенно сказал мне Збых, это видно по походке. Другой, судя по костюму, из замиренных черкесов, проводник, но почему у них нет ни мула, ни осла? Все на себе тащат, бедные!
Нежданные гости приближались. Видимо, им тоже не терпелось поскорее попасть к круглому озеру. Я разглядел на европейце щегольские клетчатые брюки и полотняную шляпу колониального фасона.
Только англичанин, заявил старовер, способен лазить по горам в клетчатых брюках! Дурная нация!
Возможно, он шпион – неуверенно заметил Збых.
Это даже к лучшему – вставил я, тебе ведь обещали английские ружья и инструктора, радуйся!
Незнакомцы спустились к озеру с другой стороны. Они настолько увлеклись разговором, что заметили нас слишком поздно. До меня донеслись оторванные обрывки ломаных английских фраз, разбавленных русскими словами. Видимо, англичанин в чем-то убеждал черкеса, но тот не понимал или не верил, упрямо качая головой. Мы поравнялись.
Иностранец снял шляпу и представился по-русски: Доброго дня вам, господа. Я сэр Эдвард Макдул, ученый, веду здесь геологическую разведку.
А это – черкес Ахмад, мой проводник. Позвольте узнать, кто вы и не нужна ли вам моя помощь?
Я пан Мечислав Шахворостов, рядом со мной – пан Збигнев Зебржидовский, мы польские ссыльные и путешественники. А ведет нас проводник, беглый старовер Викентий Мефодиевич.
Акцент у мистера Эдварда если и проявлялся, то не сильно, он прилежно учил русский язык у русских, а может, даже успел прожить в России несколько лет. На поясе болтался простой блокнот с продетым в дужку крепким карандашом, а в баулах что-то стукалось и звенело.
Инструменты и колбы для образцов – видя мое любопытство, объяснил сэр Эдвард, я отбираю образы горных пород для научной коллекции.
Багажа у меня почти нет, только самое необходимое для научных изысканий.
Это «самое необходимое» минимум вдвое превосходило скромные объемы наших запасов, к тому же часть их уже была съедена снежным барсом.
А кто заказал эти геологические разыскания? Русское министерство? Академия наук? Или научное общество в Лондоне? – спросил Збых.
Я незаметно стукнул его по ноге – мол, чего лезет с глупыми вопросами, все испортит, но Збыха перебороть не так-то просто, он упрямее барана.
Раз вцепился в англичанина, теперь нескоро отцепится…
Никто – улыбнулся англичанин,  получив наследство,  сам
отправился в горы Кавказа, чтобы подтвердить открытия, сделанные еще в студенческие годы. Я занимаюсь – тут сэр Эдвард сделал маленькую паузу и перевел дыхание – синтезом взрывчатых веществ.
При этих словах Збых испугался. Но англичанин этого не заметил и бесстрастно продолжал: именно в горах Кавказа мне удалось обнаружить породы нужного химического состава.
А потом опишите открытие и выступите с докладом в Королевском научном обществе? – не унимался Збых. Я не понимал, чего он так пристально расспрашивает этого англичанина.
Да, ответил Эдвард, мое изобретение должно получить широкое применение в горном деле. Подозрительный, по собственному почину шастающий в горах англичанин, оказывается, не безобидный научный червь, ищущий бабочек и цветочков, а изобретатель взрывчатых смесей, вызывал у меня нехорошие предчувствия.
Горное дело, новое взрывчатое вещество для шахт и штолен – не более чем отговорки. Взрывчатка рано или поздно будет использоваться в военных целях, это я знал наверняка, а что, если Эдвард разнесет нас по кусочкам ради чистоты давно задуманного эксперимента?
Ученые – люди со странностями, от них всего можно ожидать….
Збых и сэр Эдвард еще долго разговаривали, отдыхая от тяжелых нош, а я встал в сторонке, опустился на теплую траву и задумался. Лет пять назад со страшим братом моего приятеля по гимназии, долговязым недоучкой, случилась беда.
Он отвергал скучную теорию, признавая только полезные, «практические науки», и соорудил на чердаке небольшую химическую лабораторию. Однажды вечером, когда вся семья мирно читала у камина в гостиной иллюстрированные журналы, дом их буквально разлетелся в щепы, а сами они оказались погребены под досками, черепицей и обломками новой французской мебели. Невезучего химика сильно обожгло взрывом, так, что впоследствии он ослеп на правый глаз и обварил голову, его придавило вырвавшейся из потолка перекладиной, но не до смерти. Родители и сестры отделались легко, синяками с царапинами. Дом спасти не удалось, из-за чего они до сих пор живут в меблированных комнатах, а юный химик каждое лето ездит в села к знахаркам, потому что вылезшая с головы кожа нарастала медленно. Я видел того несчастного вблизи – страшное впечатление производил его голый череп, покрытый нежными пластами новой кожи, с повязкой на глазу, нос и щеки, утыканные вмятинами и шрамами, прихрамывающая нога, тихий испуганный голос…
Понятно, что отношение ко всяким практическим наукам у меня сложилось неважное. И сэр Эдвард, даже если он не английский шпион, а сумасшедший энтузиаст, все равно не вызывал доверия.
Однако Збыху англичанин понравился. Его всегда тянуло к сумасшедшим…
Они сломали по пруту, привязали веревочки, на которые продели крючки, а на крючки - мелкие кусочки вяленого мяса из багажа англичанина, опустили их в темные воды озера – и выловили двух неплохих рыб. Рыбы были изжарены на угольях затухающего костра, съедены без соли, запиты холодной водой. Стемнело. Англичанин с черкесом ушли на другой край озера, развернули одеяла.
Наш проводник прочел свои раскольничьи молитвы, плеснул в него воду, проверил, надежно ли привязан мул и не под силу ли хищному барсу разорвать мешки, затем зевнул, перекрестился двумя пальцами и лег.
Збых побродил в темноте, словно ища кого-то, потом успокоился и заснул.
Я уснул последним, расстроенный, что все идет не совсем так, как хотелось, и что Збых завел такое недальновидное знакомство.
Сдаст нас русским этот сэр Эдвард, прямиком на каторгу! Нужны мы ему были как прошлогодний снег! Ссыльные – не ссыльные, беглые – не беглые, так, серединка на половинку, невесть что за чудики!
Боится, наверное, что и ему политику припишут…
Ранний горный рассвет разбудил меня. В теснине скал выплывало большое солнце. Терзавший всю ночь совий крик умолк. Посплю еще – решил я, еще очень рано, но почему-то взглянул на противоположный берег.
Но: ни англичанина, ни его проводника, ни расстеленных ими походных одеял не было! Они испарились тайно, в темноте, как самые настоящие преступники и шпионы! Меня это обрадовало, и я закрыл глаза.
Збыха загадочный уход сэра Эдварда не удивил.
Он на заре готовит эксперимент, сказал мой приятель, и ушел еще затемно вон туда. Збых показал рукой на высокую скалу, угрожающе выступавшую тараном.
Эксперимент? – переспросил я, а что он обирается делать?
Расщеплять новой взрывчаткой скалу, она из года в год осыпается, камнепад замучил – сказал Збых, явно повторяя слова сэра Эдварда, а так раз – и проблема решена.
Ну, ну – иронически произнес я, смотри только, чтобы эти камни его не погребли.
Ты ничего не понял! – обиженно воскликнул он.
Сэр Эдвард – настоящий ученый! Он придумал, как произвести замедленный взрыв с помощью особой химической реакции. Когда скала взорвется, он уже отойдет далеко. Нужно ждать – по примерным расчетам – чуть больше суток, между 35 и 38 часами.
Наживешь ты еще неприятностей с этой наукой – пожалел я Збыха, слушаешь всяких безумцев. Такого быть не может, чтобы химическая реакция скалу разорвала! Он рехнулся на своих взрывчатках, а ты веришь!
Збигнев прикусил нижнюю губу и замолчал. Наш «гном» стегнул мула. Дорога продолжалась, и, признаться, я совсем позабыл об англичанине и взрыве скалы. Новые впечатления заслонили от меня их. А зря.
За те отпущенные сэром Эдвардом до взрыва 35 или 38 часов мы успели отойти довольно далеко.
Збых то и дело прислушивался, не раздался ли взрыв, сработало ли новое английское изобретение, но, не услышав, понуро опускал голову.
Не знаю, сколько прошло времени, когда усталый, я опустился на камни и прилег. Вдруг раздался редкий в этих тихих местах громкий звук, напоминающий обвал камней, но еще более сильный. Где-то далеко скала разлетелась вдребезги, а услужливое эхо передало нам всю мощь этого взрыва, ничуть ее не исказив и не уменьшив.
Збых торжествовал, а я расстроился. Выходьзе кэпска штука это английское изобретение! Неужели новая взрывчатая смесь действительно такая мощная?
Сэр Эдвард показался мне человеком, поддавшимся сладкому самообману после пары-тройки удачных экспериментов с взрывчатыми веществами.
В нем было что-то от алхимика, ищущего эликсир вечной жизни и сошедшего на этой почве с ума. Поверить, что англичанин способен изобрести нечто действительно опасное, я не решался. И вот теперь – взрыв…
Что, съел? – насмешливо обратился ко мне Збых. Эх ты, Фома неверующий, все сомневался! Скалы-то уже нет! Разлетелась в мелкие кусочки! Представляешь, как это изменит положение? Русским такой чудак служить не станет, а нам поможет. Взорвет все, что прикажут!
А если все же его переманят русские? – предположил я, ведь на их стороне служит немало иностранных подданных. Предложат хорошие деньги и…
Збигнев не ответил. По-видимому, еще в беседах с сэром Эдвардом у него созрел план, по которому полоумный изобретатель должен применить свое открытие на стороне мусульманских повстанцев, коих, как известно, уже согласилась поддержать деньгами, оружием и инструктажем британская корона. Англичане на Кавказе сновали ящерицами, плели сети и входили в доверие к местным старейшинам под видом докторов, торговцев, ученых-этнографов и ботаников-зоологов. Юркие, наглые, они попадались с каждым годом все чаще. Рос и кавказский бюджет, выделяемый королевством на антироссийские выступления горцев. Англии была не нужна Польша, им требовался Кавказ – ключ к больным местам Порты.
Но Збых верил в помощь Англии, пусть и цинично продуманную совсем для других целей. Когда два пса дерутся, говорил он, мы успеем выхватить кость.
Под костью Збых подразумевал независимость Польши.
Россия слаба. России не хочется воевать одновременно и за Польшу, и за Кавказ, у нее полно других проблем и забот. Ради спокойствия на Кавказе – чего она вряд ли сумеет достигнуть – Россия согласится с потерей Польши. Все равно удерживать ее трудно. А увязнуть в Кавказских дрязгах куда страшнее, нежели потерять ненужное – и неверное – царство Польское.
Да вечно зеленеет свобода шляхетская! – воскликнул я, это очень умная мысль! Ты сегодня в ударе! Хотелось мне, чтобы оно так и вышло!
Збых улыбнулся. Знаешь, Мечиславище, я только сейчас подумал: почему мы говорим так? Вечно зеленеет, вечно зеленеет.… 
А ведь это не случайный оборот! Здесь имеется в виду зеленое мусульманское знамя.
Ты меньше книжек про джихад читай, Збых, огрызнулся я, скоро тебе всякая ересь будет мерещиться. Ты скажи еще, будто пан Тадеуш в Мекку ходил.
Не знаю, не знаю, улыбнулся Збых, а татары витольдовы, мусульманская шляхта,  у нас всегда жили и за Польщу умирали. Историю хочешь?
В 1831 году, помнится, прятался я в Довбутишках, местечко не местечко, поселок не поселок, городок не городок, так, глушь приболотная, татарами кишащая. Надоело мне сидеть в потемках, вышел вечером в пятницу прогуляться. Иду, глазею по сторонам, вдруг останавливаюсь.
Народ на улицу высыпал, яблоку упасть негде, кричат, галдят, бьют себя кулаками в грудь. Смотрю, татары столпились у двери в мечеть. Кто опоздал прийти, на ступеньки сели, прислушиваются к голосам, друг у друга переспрашивают. Полюбопытствовал я у одной пани – не знаете, мол, что за праздник сегодня, с чего они так орут?
А пани мне отвечает: мулла Давид Александрович читает воззвание «За нашу и вашу свободу» графа Пшедецкого. Сначала по-польски прочитал, а теперь по-татарски. Тоже, мол, хотят воевать против москалей! Вот так, Мечислав! Кстати, ты никогда не задумывался про свою фамилию? Шахворостов – это ведь восточное, Шах Воростов?
Не смеши, сказал я, у отца имение звалось Шахворосты, в Смоленской губернии, а уж кто и почему так его назвал, теперь не раскопаешь.
Но мне больше кажется, что фамилия наша сначала была иная, вроде Шарохвостова, а потом предки умолили начальство при очередной переписи переделать на благородную, чтоб не хвост шаром катился, а от шаха какого-нибудь производилась. И вообще, Збых, ты не раскатывай губы. В таких делах потребна велика остружность. Кто знает, что нас там ждет впереди…
То был наш последний привал до встречи с повстанцами.
Горел костер. Сухие можжевеловые ветки яростно трещали, источая терпкий смоляной запах. Я закрыл глаза. Мне казалось, будто я сейчас дома, в Варшаве, сижу в удобном вольтеровском кресле и читаю приключенческий роман из жизни путешественников. Мы попали в дикие края и проходим там очистительный ритуал. Можжевеловый огонь изгоняет злых духов, и, прокоптившись им, я стану другим, неуязвимым, сильным.
С прошлым покончено. Я никогда больше не вернусь в Варшаву…
Проводник дернул меня за плечо. Не спите, паныч, огонь рядом, сгорите!
Глаза открылись. Правда, я прилег слишком близко к костру.
Пришлось отодвинуться. Стало холоднее. Можжевельник догорал.
Красные точки освещали темноту, то потухая, то разгораясь. Жар развеивался, крупицы серого пепла носились в воздухе.
Збигнев, пан Зебржидовский, прошептал я сквозь сон, я хочу вернуться.
Иди один, раз тебе хочется умереть, а я пойду в ссылку, к жандарму. Жандарм не злой, он меня простит, надбавит года три – и я вернусь домой…
Но Збых уже спал. Меня услышал только старовер.
Вернуться нельзя, паныч, сказал он, вы мне денег дали только чтоб туда дойти, а обратно я вас не поведу, такого уговора не помню…
Денег ни у меня, ни у Збыха не было. Даже фальшивых.
Ночью  видел странный сон. Будто некий знатный пан в старые годы вольности польской едет в костёл. Из золоченой кареты, распахнув дверцы с гербами, выходит Збигнев – в халате и шальварах. Голову его украшает белоснежная чалма. Мальчики-пахолики несут персидский коврик и мягкие подушки. Я спрашиваю Збигнева, с чего это он ударился в религию, раньше его в костёл только из-за барышень было можно заманить, но он молчит, даже не смотрит на меня. Ковер расстелен, и Збигнев ложится на него пузом, распластавшись крестом.
Утром я проснулся и почувствовал, что к щеке прислонилось что-то теплое и мягкое. Открыв глаза, увидел перед собой лошадиную голову.
Рыжая, она смешно щекотала мое лицо толстыми мокрыми губами и пыталась даже пожевать волосы. Я привстал, стараясь стряхнуть с себя остатки сонливости, и с удивлением вспомнил: никакой рыжей лошади у нас нет! Или это дикая лошадь, случайно забредшая сюда в поисках сочной травы? Но если она дикая, то почему стоит рядом со мной, словно стережет? Дикие лошади никогда не приближаются к людям.
Я поплелся к озеру ополоснуть лицо, но упрямая рыжая кобыла неотступно следовала за мной. Если бы она могла говорить, тогда, наверное, объяснила мне, что происходит. Вдали я увидел Збыха, который стоял и разговаривал с высоким горцем! Но его тоже здесь не видел, значит, этот человек на рыжей лошади прискакал незаметно ночью…
Так мы оказались пленниками некого черкесского старейшины Сулеймана, бывшего соратником мятежного имама Шамиля.
Он привез нас как законную добычу в свой аул, заметив, что со временем разберется, кто мы такие и стоит ли доверять двум подозрительным полякам, а пока определил выдалбливать в каменистой почве нишу для колодца.
Сулейман-бек ничего не знал ни о готовящемся польском корпусе, ни о десяти тысячах пиастрах из султанской казны, ни о рекомендательных письмах стамбульского представительства, которые специально перевели на бытующий здесь татарский   язык. Даже показанные Збыхом бумаги Rzadu Narodowego не изменили отношения горца. Он взял нас в плен, как выразился позже, для нашего собственного блага.
Дурашки вы! – утешал Сулейман-бек, у меня вы жить будете, а иначе б вас ирбис съел, костей не оставил, или на змеюку ядовитую наступили.
В ауле вы хоть делом займетесь! А там я погляжу, кто на что способен – и решу участь (при слове «участь» старейшина еле удержал вздох).
Каждому по делам его воздастся. Поняли?  Теперь идите, кяфиры ляхистанские…
Он проверяет нас, сказал Збых, специально будет запугивать, голодом морить, даже, может, пытать…
Пытать не надо, испугался я, я пытки плохо переношу.
А еще говорил, что я трус – возмутился он, на себя глянь! Коленки задрожали, как про пытки услышал! Кто хвастался, что ничего не боится?
Это все из-за тебя, Збых, сказал я, спал сурком, не слышал шума копыт, вот они нас и схватили. Представляешь, что Сулейман-бек о нас думает?
Что мы идиоты, сбежали из ссылки, откуда могли уже скоро вернуться, и ввязались по доброй воле в опасное приключение, не имея для этого ни средств, ни знакомств, ни даже четких планов! 
Сулейман-бек был человек загадочный.
Если с горцем, выросшим в своей родной среде, иностранцу все казалось более-менее ясным, то горец, получивший начатки европейской образованности и даже говоривший (правда, с сильным акцентом) по-французски и по-английски, вызывал у нас полное недоумение.
Ни я, ни Збых не знали, к чему готовиться.
Логика подсказывала, что Сулейман-бек успел побывать в аманатах – детях горских князьков и старейшин, которых годами держали русские на положении полу-заложников, полу-воспитанников, чтобы удерживать их родичей от войны, а там его слегка успели образовать, склоняя переменить веру. Затем он сумел либо сбежать, либо освободился по взаимному согласию сторон, что, впрочем, бывало нечасто.
Обычно такие мальчики, повзрослев и вернувшись в свои семьи, испытывают вполне объяснимую ненависть к русским, стремясь при удобном случае отомстить за свои детские слезы. Помня о том, как их насильно обрусили, заставляли забыть горы, выкинуть из памяти родную речь, отречься от всего, что составляло смысл жизни, бывшие аманаты беспощадны к неверным.
В любом христианине они видели своего мучителя, и горе тем, кто посмел оказаться у них на пути! Они проделают над пленниками то же самое, что когда-то пришлось испытать им, и будут в сотни, в тысячи раз жестче, немилосерднее, коварнее! В колючих орлиных глазах Сулейман-бека я прочел: ничего не забыто.
Жаль, я почти не знал местного наречия, поэтому мои опасения усиливались в стократ, в отличие от Збыха, сумевшего немного понять черкесов.
Хотя – вот странно – но я предполагал, что все будет именно так, и не очень обижался на горцев. С какой стати им верить в наше бескорыстие?
Горы – арена войны, доверять двум ссыльным беглецам с подозрительными бумагами более чем глупо. Может, мы завтра изменим? Ну а что мы поляки, сами пострадавшие от русского самодержавия, и возможные союзники черкесского бунта, Сулейман-бека не волнует.
Все кяфиры для него одно лицо, враг, достойный мук ада после смерти и не меньших мук от правоверных при его собачьей жизни.
Збых наивен, он думал, что с нами будут церемониться и поверят?
Мы сгинем тут безо всякой жалости, а трупы наши отдадут на растерзание шакалам. И они будут рады угоститься вкусным польским мясом…
Шакалы, кстати, тут выли нещадно. При свете дня, когда я и Збых выдалбливали колодец, эти проклятые недособаки приближаться остерегались. Трусливые, шакалы ждали темноты, и тогда начинался шакалий концерт. Пождав хвосты, они осторожно подбирались к заброшенной пещере, где горцы хранили хворост и куда отправляли ночевать пленников, и, став полукругом, истошно выли, скрипели, стенали, истерически хихикали. Смешавшись с уханьем сов, с заунывным, похожим на человеческий голос, пением козодоев, шакальи вопли отлично дополняли нашу несвободу.
Мечик, они поют нам отходную – пошутил Збых.
Выглянуть из пещеры я боялся – нас охраняли два вооруженных черкеса, настолько бдительных, что наставляли на нас ружье при малейшем шорохе, но если бы выглянул, то увидел бы восемь пар красных глаз, горевших в темноте, и раскрытые шакальи глотки, окруженные рядами мощных клыков. Влажные кожаные носы шакалов нервно дергались, хвосты мотались из стороны в сторону.
Безглуздая ледащица - ругался я на шакалиху, любившую ночами точить когти о стены пещеры, пся крев, не мешай мне спать! Кыш, кыш!
Вскинув руки, я задевал что-то бархатное: то была летучая мышь, которая нагло падала мне на лицо. Я плевался, пытался повесить летучую мышь обратно на стену пещеры, мышь цепляться отказывалась, царапала меня и один раз даже укусила за щеку.
Кто это тебя так цапнул?- изумился Збых.
Летучка – сказал я наутро, держась за большой след от мышиных зубов.
Приложи листочек – посоветовал он мне.
Какой? Подорожник? Но мы не в Ломжинском воеводстве…
С лаврового дерева сорви. И больше чтоб мышей не трогал. А то горцы нас летучкам скормят. Терпи, братец, могло быть еще хуже…
Спасибо, утешил, ядовито заметил я, копай яму!
Дай Бог, чтобы этот колодец не стал нашей могилой – произнес Збых.
Так тянулось день за днем наше рабское пребывание. Сулейман-бек, наверное, совсем забыл о двух захваченных у озера беглых поляках, и не обращал на нас ни малейшего внимания.
Мы с раннего утра до позднего вечера прорубали нишу в камне, которая постепенно (но очень медленно) заполнялась водой. Иногда в сопровождении трех-пяти черкесов нас отправляли в долину за водопад, где струи выбили пласт хорошей голубовато-серой глины и желтовато-кирпичного камня, который в растертом виде становился краской.
От пленников требовали выкапывать эту глину и этот камень, а затем, погрузив на тележку, везти в аул. Тележка была тяжелая, дорога петляла, иногда доходя до очень узкой тропы, и все это происходило под палящим солнцем. Черкесы при этом кляли Ляхистан, подаривший им таких тупых и ленивых пленников, а один из охранявших нас пообещал отнести Збыха в гнездо грифов.
Это зачем? – спросил он.
Для воспитания – засмеялся черкес, посидишь среди костей и оглодков недельку, так сразу поумнеешь. Грифы здесь крупные, аппетит у них хороший, барана растерзывают быстро, ну а тебя вообще мигом разделают. Черкес поднял глаза на самую высокую скалу, которая виднелась в этом месте. Вон видишь пятно? Это гнездо грифов! Туда-то мы тебя и снесем!
Я задрал голову. Высоко-высоко, посреди скал белело какое-то гнездо, не гнездо, куст не куст, обломки не обломки – не разберешь.
Но, ни грифов-родителей, ни маленьких голеньких грифят не увидел.
От страха бедный Збых покрылся мурашками.
Грифы живых не едят! – сказал он.
А они тебя клювами в темечко стукнут и подождут пару деньков – засмеялся черкес, тогда и полакомятся…
Хотя Сулейман-бек и обещал решить нашу со Збыхом участь попозже, день этот все не наступал. Черкесы вообще старались не пересекаться с двумя пленными ляхами. Пещера, где мы укрывались ночью, располагалась на отшибе аула, и кроме нескольких вооруженных стражей, возле нее не проходило ни одной живой души. Работу свою мы делали либо у пещеры, либо где-нибудь подальше, в лесу, чтобы не попадаться на глаза горцам. Источник, из которого мы брали воду, считался у черкесов чем-то вроде гиблого омута, где водился большой серый змей с черными блестящими глазами, красным раздвоенным языком и ядовитыми зубами.
Черкешенки боялись ходить к источнику, потому что серый змей мог выползти погреть на солнце свое древнее чешуйчатое тело, поплескаться в прохладной, с легким привкусом металла, водичке, а то и укусить.
Случаев, правда, таких никто не помнил, разве что в голодные годы змей уносил ягненка, поэтому Збых смело заявил: серый змей давно издох, и пугаться его не надо. Вода в том источнике бралась черкесами очень редко: с  запахом металла и еда уловимым оттенком серы, она годилась для лечебных снадобий, но никогда не шла для постоянного питья.
Два ляхистанских кяфира ни в какого серого змея с черными глазками и красным языком не верили, преспокойно наслаждаясь хорошей водой.
В ней мы и купались, и стирали свою одежду, и наливали в глиняный кувшин про запас. Как-то вечером, перед заходом солнца, я взял этот кувшин и отправился к источнику. Пещера была хоть и сырая, но подземные воды из нее ушли, оставив глубокую нишу, бывшую когда-то потайным озером.
Стояла поздняя, красивая осень. Деревья сбрасывали старые листья, окрашенные в оттенки пурпура и багрянца, устилая ими вытоптанные тропинки. Уже холодало, я был раздет, поэтому побежал к источнику не напрямую, а съехал задом по пригорку, поросшему травами, перемахнул через груду камней, спустился еще ниже.
Камни у источника были коричневато-серые, гладкие, будто их уже успела обкатать пересохшая река. Нагнулся, зачерпывая воду, и вдруг заметил, что камни почему-то шевелятся. Я удивился, но продолжал набирать воду.
Устал, подумалось мне, вот и мерещится. Но камни, серые и коричневато-бурые, все равно двигались, ползли толстой лентой, и в начале их сверкнули два красивых черных глаза…
Серый змей! – закричал я, и, бросив кувшин, побежал со всех ног.
Меня едва не сшиб Збых, который тоже шел к источнику.
Задыхаясь, я пробормотал нечто невразумительное о сером змее на камнях.
А кувшин где? – спросил меня Збых.
Там – ответил я.
Так пойдем, заберем – сказал он.
Боюсь! – признался я, змей, наверное, ядовит!
Но Збых толкнул меня в спину и повлек за собой. У источника никого не было. Серые и коричневые камни сверкали на заходящем красном солнце, отражаясь яркими бликами. Издалека их было можно принять за ползущую змею.
Психопат и неврастеник – произнес Збых, где ж твоя змеища, Мечислав?
А? Сколько футов в длину? Десять? И язык на полфута волочится? Глаза черные горят?
Кувшин, впопыхах кинутый мной у самой кромки воды, исчез. 
Ладно, вздохнул Збых, раз утопил, так утопил, я сделал сосуд из пустой тыквы, нальем воду в него. У источника росли сочные, зеленые тростники, к концу лета распушавшие высокие белые метелки. Они напоминали мне нильские папирусы из учебника географии. Оглядываясь, чтобы еще раз убедиться в том, что серого змея нет, я заметил, что из тростника на меня смотрят чьи-то черные глаза, но не такие, как у змея, а побольше и поживее.
Жалко кувшин, где другой такой достанешь – сказал я.
Мы вернулись в пещеру, сели на плоский камень, служивший скамьей, и занялись своими делами. Збых лущил стручки какой-то дикорастущей травы, напоминавшей мышиный горошек, я штопал свои штаны, разошедшиеся по швам, и даже два черкесских стража умиротворенно беседовали. Начинало темнеть.
Збых затянул грустную песню «Ros;a kalina».
Ros;a kalina z li;ciem szerokim,
nad modrym w gaju ros;a potokiem,
drobny deszcz pi;a, ros; zbiera;a,
w majowym s;o;cu li;cie k;pa;a,
w lipcu korale mia;a czerwone,
w cienkie z ga;;zek w;osy splecione,
tak si; stroi;a jak dziewcz; m;ode
i jak w lusterko patrzy;a w wod;…
Внезапно какая-то тень промелькнула у входа в пещеру.
Она летела доли секунды, кинула кувшин, и, едва не запнувшись о длинные одежды, метнулась прочь. Утопленный кувшин лежал перед нами.
Змей принес его – сказал я, удивленно таращась на Збыха.
Придурок! – стукнул меня по голове товарищ, это Зулейка, финэзийная   черкешенка. Я ее вижу иногда в лесу. Помнишь, неделю назад мы слышали у источника чей-то шепот? Это Зулейка нас увидела, точнее, отражения наших морд в зеркале воды. Представляю, как мы ее напугали!
Нам нельзя даже смотреть в ее сторону – убьют – предупредил я Збыха.
Знаю, согласился он, поэтому черкешенка и бросила кувшин мимо нас на бегу, чтобы не оскорбиться даже мимолетным взглядом неверных.
Утром следующего дня весь аул говорил о возвращении серого змея, лежавшего на камнях у источника, и о том, что Зулейка с подружками наткнулась на него, когда почему-то свернула в сторону.
Збых загадочно улыбался.
Щенстлив? – ядовито спрашивал я его, щенстлив, лях? Увидал свою Зулейку, ясочку и панночку?! Амуры заводить задумал?
Приближалась зима, а на зиму все змеи должны укрыться в спячку.
Ходить к источнику стало безопасно, мы не встречали там больше ни серого чудища, ни Зулейку. Я потерял счет дням, неделям, даже месяцам. Неожиданно наступила зима, с неба посыпались тяжелые рваные хлопья снега. Они быстро таяли, но все равно мы мерзли. Костер из хвороста, который пробовали разжечь в пещере, не согревал: вместо желанного тепла разносился едкий дым, а стены покрывались копотью.
Отчаявшись, Збых вообще отказался зажигать огонь.
Помнишь варшавские зимы? – спросил я его, когда уставшие от беспрестанной работы, мы наконец-то сели отдохнуть под спящими летучками.
Помню, Мечиславище, помню!
Снег валит, будто вату ангелы кидают из больших мешков, еле видно сквозь него, и, кажется, будто снегопад никогда не кончится.
А морозы? Здесь таких и близко нет…
И хорошо, что нет, говорю ему, потому что иначе сразу б околели.
Да – скривился Збых, попали с тобой в польский корпус! Не приедет эмиссар, не подтвердит наши бумаги, не скажет Сулейман-беку, что мы союзники, а не рабы. Пропали мы с тобой, братец, пропали…
Наутро ни меня, ни Збыха черкесы почему-то никуда не погнали.
Я удивился – неужели им больше не нужно носить воду из источника, рубить хворост, плести из лозы и камыша корзины, чинить сбрую? Или горцы решили нас казнить? Охранявшие пленников люди, правда, не ушли, но и в аул не звали.
Что-то случилось? – поинтересовался Збигнев у черкеса, стоявшего у входа в пещеру.
Прискакал ваш соотечественник – объяснил черкес.
И где он? – с замиранием сердца спросил я.
У Сулейман-бека – ответил наш страж.
Збых аж подпрыгнул от радости.
Не спеши, дурень! Сколько в горах пленных поляков? Считай, в каждом ауле по двое-трое горемык вроде нас. И ни один польский эмиссар их спасать не станет! Разве ты слышал, чтобы он кого-нибудь забрал? Нет. Вот и не надейся, никому мы не нужны…
Прошло, наверное, полдня, я не знал, чем себя занять, чтобы не думать о польском эмиссаре и его беседе с Сулейман-беком. От тоски Збых ходил взад-вперед, словно лев в клетке. Я пытался рисовать на стене желтым мягким камнем, представляя себя пещерным человеком, впервые рисующим убитого мамонта. Ближе к вечеру вдруг в пещеру завернул наш страж – чего он, кстати, раньше не делал, боясь, видимо, что мы его изжарим и съедим с голодухи.
Сулейман-бек ждет вас, идите скорее! – сказал он.
В доме старейшины я увидел – впервые за все это время – европейское лицо и услышал родную польскую речь. Сердце радостно подскочило в груди, когда  услышал – втеды можемы розмавяч по польску.
То был представитель Rzadu Narodowego, наполеоновский офицер и авантюрист Франтишек Крум-Крумицкий, рыжий черт, прибывший на Кавказ через Стамбул, где получил деньги «Восточного представительства» и инструкции Михаила Чайковского. Он специально сделал крюк по отдаленным аулам, чтобы собрать польских пленников в особый корпус,  договориться с горскими старейшинами, князьками и имамами о совместном наступлении на русские части.
Мы смотрели на Крум-Крумицкого во все глаза, такого смелого, с огненной шевелюрой, в щегольском костюме, с золотой луковицей часов, висевших на толстой цепочке, с красивым камнем на толстом пальце.
Но кто ж знал, что за растрату масонских денег его ждал суд чести, не говоря уж о том, что фамилии Крум-Крумицкий не существует вовсе.
Страдая от подлосци своего походзення , этот рыжий сочинил себе благородную родословную, живя по фальшивым документам. И камень в перстне у него был поддельный, стекляшка, оправленная в дешевый сплав.
Франт – прошептал Збых, а мы… Я ходил в шинели, которую мне отписал один сжалившийся черкесский мальчик. Шинель эта была прострелена на спине, покрой ее напоминал русскую, и, наверное, ее сбросил раненый солдат. Из ее коротких рукавов торчала серая холстина длинной, широченной рубахи, грубой точно власяница. Окладистая, прямо-таки поповская борода и отросшие спутанные волосы, короткий, но заметный шрам от зубов летучки добавляли к моему облику новый штрих.
Збых выглядел не лучше. Он носил бабскую рубаху с широкими панталонами и кутался в потертую волчью шкуру, с вылезшей шерстью.
Лицо его, некогда бледное, успело обгореть и усеяться точками веснушек.
Сулейман-бек стал торопливо рассказывать переводчику эмиссара о нас.
Не знаю, ругал или хвалил, но пан Франтишек улыбался и кивал.
Потом мы с удовольствием говорили Крум-Крумицкому по-польски о себе и своих планах. Видно, пану доводилось видеть пленных соотечественников в гораздо худшем состоянии, поэтому он все намекал на счастливую польскую звезду, на то, что мы, раз не сгинули в горах, должны все свои силы положить на алтарь возрождения Речи Посполитой.
Вам очень, очень повезло – не уставал повторять пан Франтишек, попасть к такому человек, как Сулейман-бек. Он испытал ваше мужество и теперь готов вернуть свободу. Вы будете сражаться против русских бок о бок с черкесами. Скоро все изменится…
И протянул нам листы белой бумаги. Макайте перья, пишите, сказал Франтишек. Я, такой-то, желаю идти в польское народное восстание, и прошу дать мне возможность сражаться против России вместе с восставшими народами Кавказа.  Принимающая сторона ответственности не несет. В случае смерти претензий не имею.
Это показалось мне очень забавным, даже с оттенком абсурда, но я написал все под диктовку пана Крум-Крумицкого. То же самое сделал Збигнев.
В конце поставили дату и подпись. Франтишек посмотрел на бумаги, сверил их и поставил голубую печать Rzadu Narodowego.
Теперь вы мои люди, сказал Франтишек Крум-Крумицкий, в свое время сбежавший в Париж из Иностранного легиона в Алжире, куда завербовался с отчаяния, я за вас отвечаю.
С тех пор жизнь в ауле стала иной, везде чувствовалось заметное оживление. Черкесы задвинули мирные заботы в сторону, сосредоточив свои усилия на подготовке к настоящей войне с неверными. Был объявлен новый джихад России, потому что пан Франтишек в разговорах с Сулейман-беком настаивал на русификаторских планах царского правительства и идее вернуть горские народы – тех же черкесов в православие. Якобы ему по дипломатической линии перепали какие-то секретные бумаги из русского департамента, что  весной готовится большое наступление на мятежный Кавказ, и с русскими полками идут христианские миссионеры.
Аулы взбудоражила эта новость. Было ли то правдой, или польский эмиссар придумал байку в Стамбуле, пугая черкесов, я не знал. Мне казалось, что предлог в войне – не самое главное, и даже если выяснится, что никто никого крестить не собирается, все равно воевать нужно.
Это не только мусульманское дело, лихорадочно соображал Збых, но и польское. Если русские захотят крестить Кавказ, что тогда помешает им навязать православие Польше? Поэтому мы не только можем – но и обязаны сражаться за мусульман. Они – наши настоящие союзники…
Волочили из другого аула пушки, чистили их жерла палками, на которые наматывали ежиные шкурки, разбирали и собирали винтовки, привозимые целыми ящиками на деньги Восточного представительства. Времени это занимало много, но ощущение близкой победы подогревало нас.
К концу зимы черкесы все еще были не готовы.
Не успели подвести припасы – на случай долгой осады, не хватало пороху, многие винтовки с клеймами оружейного завода в Льеже оказались бракованными и давали осечки. Качество других ружей, большей частью украденных у русских солдат, было лучше, но они тоже не позволяли чувствовать себя уверенно. Дула их тоже нуждались в чистке ежом, затворы заклинивали, не нашлось хорошей смазки. Каждое ружье приходилось тщательно осматривать, исправлять и проверять.
Збых соорудил небольшую мишень, повесив на одиноко стоящий древний лавр несколько круглых тряпиц разного цвета. В центре  находилось не яблочко, а высохший прошлогодний плод айвы. Стреляли мы ужасно не только из-за плохих ружей, но и потому что не умели это делать.
Хотя лавр рос далеко от аула, посмотреть и посмеяться над стрельбами приходили тайком черкесские мальчишки. Они катались со смеху по земле, видя, как Збых не попадает даже в лавр, а мишень остается не простреленной. Конечно, затем мы научились правильно держать ружье и стреляли более умело, попадая в яблочко – то есть в айву.
Но до этого еще надо было дожить.
Пан Крум-Крумицкий не забыл свое обещание и прислал нам в помощь бывшего солдата русской армии, участника наполеоновской авантюры в Египте, по имени Стефан Мазовски. Этот человек, успевший побывать сначала у Наполеона, даже видевший  пирамиды Гизы, прятался во Франции, а затем, не выдержав эмигрантской тоски, на свой страх и риск вернулся в Польшу. Во время последнего восстания Стефан руководил мятежным батальоном, был неудачно ранен в ногу, полз по лесу, где совершенно случайно попался в руки русским офицерам.
Стефана судили, разжаловали в солдаты и выслали на Кавказ, где после персидской войны все еще было неспокойно. В первой стычке с горцами Стефан перешел на их сторону, но мусульмане не доверяли ему так же, как и нам.
В маленьком, бедном селении, где после недавних столкновений с русскими войсками оставались в основном вдовы да дети, пленный поляк считался обузой, и часто слышал, что его надо б пристрелить…
Лишь благодаря усилиям эмиссара «Восточного посольства» Крум-Крумицкого, собиравшего по аулам польских перебежчиков для еще не созданного корпуса, закатившаяся звезда авантюриста Стефана Мазовски засияла вновь. Эмиссар счел, что негоже такому человеку, с боевым опытом и знанием европейских дел, прозябать в далеком ауле на положении невольника. Пан Крум-Крумицкий договорился со старейшинами, забрал Стефана, поручив ему готовить поляков к большой войне с русскими.
Постепенно в ауле стали появляться другие поляки, тоже добровольно составившие либо русскую армию, либо места ссылок. Одиночество и отчуждение кончилось.
Теперь мне и Збыху было с кем поговорить на родном языке, попеть у костра патриотические песни, а не чувствовать себя презираемыми иноземцами, от которых черкесы и черкешенки шарахались словно мы шайтаны…
Страх рассеялся. Рядом с соплеменниками жить стало безопаснее.
К Збыху, впавшему за зиму в долгую тоску, вернулись старые надежды. Узнав новости о положении в Европе, он не огорчился затишьем польского дела, а напротив, стал усерднее осваивать военные премудрости.
Если бы мы кинулись в бой с теми же навыками, едва умея держать ружье, то поражение было б неизбежно. Грифы съели бы наши тела, бородачи догрызли оставленные грифами польские кости, а горстка инсургентов даже при поддержке воинственных черкесов не смогла бы дать достойный отпор русским. Поэтому Збых хотел стать воином, а не говорливым диссидентом, соединяя все лучшее, что появилось в европейской военной науке и накоплено за века храбрыми горцами. Мы вместе учились стрелять из ружей и пушек, орудовать штыками, размахивать саблями, скакать на полудиких кавказских конях.
Поляки, насильно забритые в русские солдаты, рассказали мне, что предстоящая война ожидается очень долгой и кровопролитной.
Они свидетельствовали, что русские войска перевооружаются, дисциплина у них хорошая, и единственное, что мы можем противопоставить им – это горские хитрости, прежде всего умелая джигитовка  да английская взрывчатая смесь нового образца.
Сэр Эдвардс Макдул? – вспомнил Збых, вы видели его?
Доводилось – загадочно произнес пан Стефан, это очень умный изобретатель. Он имеет отношение к «Восточному посольству» и его новая взрывчатая смесь будет использоваться в новой войне. Больше ничего вам сказать не могу, это секрет…
Хорошо, обрадовался Збых, я рад, что он служит нашим интересам.
Оживило Збыха не только ожидание скорой войны.
Неожиданное столкновение у источника с серым змеем, когда Збыху вернули утопленный кувшин, заставили мечтать о любви.  Тень грациозной данельки Зулейки, черкешенки, которая достала кувшин и швырнула его украдкой у пещеры, часто погружала поляка в смутное марево романтических фантазий. Зулейка мерещилась Збыху повсюду.
Когда вечером разжигали костер, мой друг видел в отбрасываемых огнем отблесках свет ярких карих глаз черкешенки.
Приходила она – уверял Збых – тайком послушать польские песни, привлекавшие горянку непонятностью языка. Особенно черкешенке нравился куплет из «Росла калина», говорил он, вот этот.
i grywa; sobie d;ugo, ;a;o;nie,
gdzie nad krynic; kalina ro;nie
i ;piewa; sobie: dana, oj dana,
а g;os po rosie lecia; со rana.
Я смеялся над Збыхом. Девушки аула редко попадались нашим взорам, можно сказать, что мы их совсем не видели. Образ Зулейки казался мне таким же бредом выдумщика Збыха, как и серый гигантский змей, живущий на камнях источника. В Варшаве ему мерещились засевшие в кустах русские стрелки, а здесь одолевают видения стройной горянки. Бывает, бывает!
Збых даже в любовном ослеплении не оставлял своих планов.
Он радовался тому, что участвует в создании Польского корпуса на Кавказе, что с каждым разом ему все проще оседлать лошадь, а худые руки научились подымать ружье и саблю. Кинжал он вонзал в дерево уже с десяти шагов, правда, не в середину ствола, а ближе к краю, стрельба из английского ружья становилась все более успешной. Черкесские лошади постепенно приноровились к польским всадникам, сбрасывая их на землю все реже и реже. Збых находился в тягостном предчувствии боя, даже во сне ожидая момента, когда раздастся приказ - до брони!
Но кончилась зима, а война не начиналась…
Весною посреди круглой и плоской, как стол, долины расцвела дикая груша.
Около нее, усыпанной мириадами белых цветков, роились и жужжали пчелы.
Мне со Стефаном Мазовски пришлось отойти немного от аула туда, где я ни разу не бывал. Долина оказалась изумительна. Яркие ранние цветы покрывали ее сплошным ковром. Одинокие деревья – вроде дикой груши – спешили расцвести, пока горячее солнце не высушило мелкие ручейки и не забрало из земли драгоценную влагу. Со склона, продираясь сквозь колючие ветви, выскочила тонконогая лань. Она с удивлением посмотрела на меня грустными глазами и пустилась прочь. Копыта ее промелькнули, словно их никогда не было.
Яка урода!  , сказал Стефан, поворачиваясь ко мне, не правда ли?
Действительно, красиво, ответил я, особенно глаза у этой лани…
Смешно, но с тех пор, как мы сбежали из Пятигорска, не видели ни одной барышни…
Это грустно, возразил Стефан, без нежного пола жить тяжело.
Вы, наверное, оставили там свою симпатию?
Нет, вздохнул я, в Пятигорске, называемом Кавказской Полонией, много поляков, но мало полек. Даже полюбоваться некем. Знаю, что ссыльные часто женятся на русских или даже на черкешенках, или стреляются из-за приехавшей из Польши к какому-нибудь офицеру пани, на которую в ином случае и внимания б не обратили…
Кстати, ядовито заметил мой собеседник, похоже, что Збигнев решил последовать их примеру…
Это вы про Зулейку намекаете? Фантазия! Ни одна мусульманка на него и не посмотрит. Збых, понимаете, страстный выдумщик, он не любит, как любим все мы – а придумывает себе невозможную любовь, и пытается убедить себя, будто влюблен…
Стефан скептически пожал плечами.
Если все, как вы говорите, Збигнев придумал, то почему эта гордая черкешенка приходит к источнику? Я ее не раз там видел украдкой…
Наверное, стушевался я, ей нужна серная вода. Горянки искусны во всяких снадобьях и зельях, а для них используют воду целебных источников, если взять простую, может не подействовать.
И ваш друг Збигнев тут не причем?
Абсолютно.
Ну-ну, произнес Стефан, думайте так, только потом не удивляйтесь, если пан Збигнев застрянет в этом ауле надолго!
Подозрения Стефана Мазовски меня несколько озадачили, но я не стал к ним прислушиваться, зная, что если даже Зулейка заинтересуется пленным иноверцем, то строгие правила не позволят ей тайком амурничать со Збигневом Зебржидовским: кяфир – он везде кяфир, жалкое, презренное существо, стоящее между горным духом и нехорошим животным.
Какие уж с ним романы, помилуйте! Вы не понимаете горянок, они другие...
Возвращаясь в аул с ящиком английского пороха, я не захотел идти прямым путем и свернул через лесистый склон, поросший дикой лещиной. Тяжелый ящик нельзя ронять, поэтому я шел очень медленно, отодвигая ветви ногами.
Внезапно меня остановил странный шорох, раздававшийся над головой, где-то у высокого старого бука. Звук был такой, будто кто-то, молодой и юркий, лезет по шершавому стволу.
Ящерица, наверное. Или куница какая-нибудь – промелькнуло у меня.
Но поднимать глаза я не мог, мешал ящик, ведь если его отпустить, может случиться взрыв. Однако Збых мигом опроверг мои догадки, молниеносно спустившись с бука.
Мечик, смотри, она там! – прошептал он, приближаясь ко мне.
Кто она? – лениво поинтересовался я.
Зулейка – сказал Збых.
И для этого надо влезать на дерево?
Она у ручья кормит серого змея, разговаривает с ним, я видел.
Совсем чокнулся! Зулейка со змеем мерещится, тоже мне, библейская картина, дева, кормящая аспида! Кстати, чем она его угощает? Мышами?
Не разглядел, огорчил меня Збых, наверное, кусочками баранины…
Я покрутил пальцем у виска и пошел дальше: ящиков оставалось много, всех их надо перенести в аул до вечера, потому что Стефану почтовый голубь принес записку от Крум-Крумицкого: русский отряд уже перешел ущелье и находится в трех днях пути от нас. Готовилась битва, в суматохе мне некогда было размышлять о помешательстве Збыха, которого, признаюсь, я давно уже считал не совсем нормальным человеком. Плен, лишения, голод и стужа, перенесенные этой жуткой зимой, довели его и без того шаткую психику до настоящего безумия, считал я тогда, но ничего не предпринимал.
Да и что я мог сделать? Если Збых потерял разум, вскоре это станет заметно, а пока…
Пока лучше не думать. Так спокойнее. Утешая себя этим, я старался присматриваться и прислушиваться ко всему, что делал Збых, но пытаясь не дать ему ни малейшего повода подозревать меня в слежке.
Однако наблюдать за другом, оставаясь незаметным, оказалось утомительно, и я постепенно отказался от своей затеи, времени ведь было мало.
Когда вечером мы оказывались в пещере, я тщательно всматривался в лицо Збыха: вдруг обнаружатся явные приметы сумасшествия, но ничего не видел.
Передо мной был все тот же Збых, патриот и сумасброд, чертящий на песке палочкой планы будущих битв с русскими. Черкешенка у источника появлялась не столь часто, и, решив, что Збых перестал погружаться в свои романтические фантазии, навеянные книгами, успокоился.
Тем более и со мной стало твориться что-то странное, пусть и не настолько патологическое, как со Збыхом. Однажды утром я проснулся, сразу вспомнив, что видел изумительный сон, в котором мистическим образом переплетались варшавские и пятигорские воспоминания.
Будто я иду прекрасным весенним днем по светлой аллее, усаженной молодыми, еще не дающими много тени, липами. Яркий солнечный свет, пробиваясь сквозь путаницу тонких зеленых листьев, распадается на бесчисленные блики и зайчики, слепящие глаза.
На противоположном конце аллеи идет, медленно приближаясь ко мне, красивая паненка, в которой я узнаю Катеньку, генеральскую дочь, которую видел мельком в Пятигорске. Аллея, впрочем, была варшавская.
В ней ничего не замечалось от южного буйства зеленых красок.  Незаметная, приятная глазу, аллея. Паненка вертит белым кружевным зонтиком, крутит его в руке, то прикроется им, то завертит словно волчок, и идет, идет навстречу, цокая каблучками по каменной дорожке.
А я почему-то боюсь ее, понимая, что паненка эта дойдет до меня, скажет что-то на ушко, зашелестит накрахмаленными юбками. И жутко мне ждать ее, и в то же время, страшно любопытно, хочется разглядеть поближе лицо, белые худые руки, маленькие часики, болтающиеся на перекрученной серебряной цепочке, каштановый локон, выбивающийся из-под края голубоватой шляпки с большими круглыми полями…
Проснулся – но все равно кажется, будто еще сплю и сон этот никак не заканчивается. Стыдно уже говорить, что друг мой сошел с ума, когда сам о любви мечтаешь и все ждешь ее, ждешь, хотя еще недавно верил, что давно забыл ту мимолетную встречу…
Первое наше боевое крещение вышло на удивление неинтересным. Оно ничем не напоминало ярких картин, которыми я любил тешить свое детскую фантазию. Там, на фоне гор в яростной схватке сцеплялись с русскими солдатами дикие, но мужественные горцы, из старых ружейных дул стаями вылетали пули, проделывая в воздухе прозрачную дорожку, а из-за колючих зарослей спешили новые подкрепления, и где-то вдали махала своему джигиту платочком милая черкешенка. Здесь же все было не так. Прослышав, что горстка повстанцев собирается с силами, русские направили к нашему аулу пять казаков. Выскочили казаки неожиданно, я даже цокота копыт не услышал, и вдруг появляются всадники. Хорошо, Збых увидел их раньше меня, успел крикнуть – «казаки!» Завязалась дурная стычка. Казаки не ожидали, что я выстрелю первым, отбивались с явной неохотой. Выпущенная пуля просвистела над моим ухом, показалось даже, будто казак нарочно промахнулся, чтобы не ввязываться в настоящий бой. Збыху тоже не досталось ничего: постреляв для острастки в воздух, он заставил казаков уйти. Через несколько минут все стихло, от нападавших остались только следы подков на вязкой земле и запах пороха.
Это начало – назидательно сказал мне Збых, погоди, Мечик, мы еще повоюем…
Долго не происходило ни одного мало-мальски серьезного события. Русские отряды оставались далеко отсюда, вылазок больше не предпринимали. Горцы пересказывали старые слухи о скором наступлении русских, но наши наставники Крум-Крумицкий и Мазовский, советовали этому не верить.
Черкесы мало что знают – объяснял мне пан Стефан Мазовский, хотя бы потому, что среди них единицы понимают по-русски. А, кроме того, горцам незачем собирать сплетни – они всегда готовы отразить нападение.
Может, устроить провокацию? – предложил Збых, прокрасться ночью в лагерь, бесшумно заколоть часового, поджечь фуры?
Если вы, пан Зебржидовский, думаете, что война – это сплошные приключения из книжек для гимназистов, ответил ему Мазовский, то глубоко ошибаетесь! Такое, конечно, бывает, но нечасто. В основном же вас ждет однообразное стояние в ночном дозоре, мелкие схватки, подлости и гадости. Привыкайте! Может, один раз и выпадет случай подкрасться, но губы не раскатывайте! Для провокации, на который вы настаиваете, нужно знать точное расположение русских, выведать маршрут следования на ближайшие дни… Мальчишки! Стефан Мазовский брезгливо поджал губы.
Но изо дня в день заниматься всякой белибердой, почти ничего не предпринимая – это тоже не лучший выход! – разозлился Збых. Время уходит! Вы понимаете?!
Понимаю – невозмутимо сказал опытный повстанец. Этой ночью один из вас тайно отправится на разведку. Как стемнеет, сразу в путь! Дорога, если не привередничать, близкая, да к тому же хорошо вам знакомая. Выясните все, что вас интересует, а потом я решу, как поступить.
И Збых отправился следить за русскими. Поздно вечером он оседлал самую маленькую, тощенькую, тихоходную лошадку, копыта которой я обернул в мягкие войлочные «башмачки». Любой другой нормальный поляк на месте моего приятеля мирно добрался бы до вражеского стана, посчитал головы, посмотрел на вооружение – и незамеченным проскочил обратно в аул. Збыху же «везло». Стоило ему выехать к дороге, как из темноты показались яркие красные огоньки. То были шакалы. Голодные, они окружили Збыха в кольцо, отчаянно облизывались, смотря на его лошадку. Стрелять в горах, где малейший звук разносит эхо далеко-далеко, показалось ему безумием. Но трусливая лошадка стояла столбом, боясь пошевелиться.
Дура! – ругался Збых, пошла, дура, пошла, топчи этих собачьих шакалов!
Наконец испуганная лошадка вырвалась вперед, в темноте наступив копытом на самого противного шакала. Тот взвизгнул, и сородичи отшатнулись. Лошадка фыркнула, унося незадачливого «разведчика» в сторону. Кое-как Збых добрался до места, где должен расположиться русский отряд.
Часовые не спали. Горел костер, около него бродили печальные, усталые люди. Они курили трубку, набитую дрянным табачищем, и тихо переговаривались.
Погнали в эту чертову дыру, жаловался один часовой другому, хоть бы объяснили, для чего, зачем?!
Начальство не скажет – отвечали ему, будешь много знать, скоро состаришься! Твое дело солдатское, приказы выполнять.
Затем к ним подошел третий.
Не спится? – спросили они его.
Поспишь тут, недовольно буркнул он, говорят, ляхи беглые объявились, воюют вместе с черкесами.
Брешут – уверенно отрезал часовой.
Из Пятигорска только осенью двое сбежали, объяснял он, считай, каждый месяц бегут сюда, к черкесам прибиваются. Чистые ляхи, дворяне…
И чего им дома не сидится?
Бес их, ляхов, знает!
Ты смотри, не засыпай, а то, может, эти ляхи уже рядом, стоят сейчас, слушают нас?
Збых инстинктивно отодвинулся. Дерево, за которым он скрывался, костром не освещалось. Он вдумчиво считал спящих солдат, стараясь прикинуть, есть ли у них пушки, достаточно ли ружей, давно ли привозили провизию…
Переменился ветер, и сноп рыжего света озарил дерево. Збых еле успел пригнуться. Увидят – похолодело у него внутри. Но его не заметили.
Завтра, лениво спросил часовой, опять идем, что ли?
Идем, через перевал… (он назвал перевал, за которым находился аул Сулейман-бека), но не разу, а сначала пошлем разведчиков, нет ли в горах засад. Всяко бывает, всяко, не ровен час…
Збых все слышал и незаметно скрылся на мягких лапках.
Разведчиков не трогаем – заявил Стефан Мазовский, и не показываемся им, пусть думают, будто все ушли вверх. А когда вслед за ними пойдут солдаты – тут старый вояка хитро сощурился – мы устроим им маленький фейерверк.
Сэр Эдвард Макдул к вашим услугам! – раздался откуда-то издалека знакомый голос. Мы увидели англичанина в клетчатых брюках и с кожаным «колониальным» чемоданчиком, в котором брякали склянки и пробирки.
Плохо, что мы не знаем точного времени прохода русских через этот перевал – вздохнул Эдвард. Моя взрывчатая смесь действует через определенный интервал.
Но шанс, что она взорвется именно тогда, когда к перевалу приблизятся русские, есть? – с надеждой спросил его Стефан.
Есть, и большой. Я постараюсь рассчитать все как можно точнее.
С опаской мы наблюдали за приготовлениями сэра Эдварда. Остановившись перед скалой, грозно нависавшей над узенькой тропинкой, англичанин раскрыл свой чемоданчик и начал вытаскивать из его бегемотовой пасти непонятные инструменты. Збыху они напомнили переносную лабораторию алхимика или колдуна, а не принадлежности ученого 19 века. Там были полые свинцовые трубки, воронки, баночки темного аптечного стекла, проволока, гвозди, странные куски твердого материала, напоминавшего застывшую смолу и много чего еще, впервые попавшегося нам на глаза.
В такой скале, сказал Эдвард, полно небольших пустот, щелей и воздушных камер, которые выдули злые зимние ветры. Я в этом разбираюсь, так как в моей родной Шотландии очень похожие горы.
За миллионы лет сила ветра пробила камень, испещрив его фантастическими узорами, а потоки подземных вод сотворили уютные гроты и скрытые пещерки. Скала кажется нам вечной, однако мои взрывчатые смеси быстро разнесут ее на куски. Чем больше пустот в скале мы сейчас заполним взрывчаткой, тем мощнее будет взрыв. А уж время зависит от того, сколько и каких химических реактивов я в нее добавлю. Моя задумка  и – тут англичанин вновь сощурился – военный секрет Ее Величества. Но вы все равно ничего не понимаете в химии, правда? Тем лучше.
Сэр Эдвард протянул нам трубочки с каким-то веществом неясного цвета и без особого запаха.
Залазим на скалу, щупаем руками ее поверхность, осторожно, чтобы не схватить змею, где дыра, туда кидаете трубочки. Не бойтесь, в данный момент они не взорвутся, даже если их со всего размаха швырнуть оземь.
Полдня я и Збых сидели на скале, отдирая мхи, с ужасом смотря на раскинувшийся внизу горный пейзаж. Бурная речка и круглое озеро, которые мы проходили когда-то, казались оттуда совсем маленькими. Скала была истыкана дырками, но увидеть их издалека невозможно, только если сесть и всматриваться, наклонив голову. Закладывая трубочки, я вдруг вспомнил Пятигорск, аллею, Катеньку с ее глупым солнечным зонтиком, а потом нашего проводника-старовера, его рассказы о карликах и их кладах.
Русский отряд уверенно продвигался вглубь гор. Посланные перед ними разведчики ничего подозрительного не обнаружили: перевал был пуст.
Но, зная о былых засадах, часто устраивавшихся именно на этом месте подвластными Сулейман-беку головорезами, русские не торопились.
А торопиться надо было. По плану им еще вчера следовало соединиться с другим отрядом, находясь далеко от непокоренных аулов. Задержало их путаное, даже глупое по кавказским меркам происшествие. Отряд, оставшийся без командования, временно подчинили генералу, дочерью которого та самая Катенька.
Вокруг нее в Пятигорске вились поклонники, штатские и военные.
Но все симпатии она отдавала одному молодому офицеру. Катенька иногда сопровождала отца, ей любопытно было узнать, что такое горы, дикая природа, ежеминутная опасность вылазок. Тот офицер вызвался охранять смелую красавицу, скакал следом, рискуя сорваться в пропасть. Но никакая холера (свирепствовавшая, кстати, в тех краях раз в несколько лет), его не брала. Они собирали букеты весенних маков и анемонов, веночки плели, песни пели…
И надо же такому случиться, чтобы ее воздыхателя ранила в ногу шальная горская пуля, а Катенька, шепча о долге невесты и тому подобных пансионерских сантиментах, ринулась из безопасного Пятигорска сопровождать раненного, называя его своим женихом.
Безумие, непростительное даже впервые влюбленной выпускнице пансиона, а уж генеральской дочери и подавно. Удивительно, откуда на Катеньку нашло такое помрачение?  Позже я расспрашивал курортных сплетниц, был ли у них роман? Нет, отвечали они, флирт, и ничего более, дань провинциальной скуке – танцы, цветы, стихи, украденные из тетрадки язвительного офицера Л. Но глупые английские книжки о приключениях маленьких леди в заморских колониях, на коих воспитывалась Катенька, предписывали поступать смело.
Раненый ехал на лошади, а впереди него ехала – тоже на лошади – довольная выполненным долгом Катенька. Рана оказалась не столь серьезна, все слова сказаны, но поворачивать назад ей казалось смешным. До перевала, а там свои, там госпиталь и доктор-немец, выправит, вырежет, вылечит.
Странно, конечно, что она здесь, но оставить одного, беспомощным, без своего доброго участия…
Лошади повели в гору. Над ними нависала кривая, обветренная скала.  Обросшая серыми мхами, она мерещилась Катеньке то старым лицом окаменевшего великана, то просто бесформенной глыбой, то бараньей головой с крутым лбом.
Подниматься становилось все труднее и труднее. Катенька поддерживала раненого, уверяя, что осталось пройти самую малость и вот-вот они увидят очертания госпиталя. Офицер кивал. Он уже начал сомневаться, стоило ли Катеньке так рисковать, не слишком ли пессимистично он изложил свое положение в том письме…
Жарко! – вздохнул он, смотря на Катеньку.
Жарко! – ответила она, вертя в руках бесполезный зонтик. Нам чуть-чуть осталось, и сразу под навесы.
Раненый улыбнулся. Скоро, скоро приедем.
… Взрыв, не совсем верно рассчитанный коварным английским химиком, прогремел тогда, когда русский отряд уже спускался с перевала в ложбину.  Возле скалы находились лишь отставший  офицер с Катенькой. Они нарочно плелись в хвосте, отвлекаясь на пустопорожние разговоры, указывая то на гнездышко маленьких птичек, чьи яркие перья блестели на солнце, то на засохшее дерево кислой алычи. Осколки скалы разлетелись далеко и неумолимо настигли свою жертву. Солдаты не пострадали, но по страшной случайности погибла Катенька. Адская смесь сэра Эдварда Макдула подняла в воздух громадный камень, упавший на беззащитную девушку. Где-то вдалеке сиротливо лежал белый кружевной зонтик, бежали с носилками солдаты…
Офицер, ехавший рядом, получил новое ранение, но остался жив. О смерти Катеньки ему не говорили, но, очнувшись в госпитале, все понял по постыло-скорбным лицам товарищей, с неестественным воодушевлением рассказывающих ему о каких-то древних сокровищах, вышвырнутых взрывной волной из пещеры.
Эпилог. На православном кладбище Пятигорска, в тени старых кипарисов, есть надгробие генеральской дочери. Среди одинаковых крестов оно выделяется белизной мрамора и тонкой ажурной оградкой, узор ее похож на кружево солнечного зонтика: кузнец исполнил волю безутешного отца.
Там иногда бываю я, пан Мечислав Шахворостов-Осволодский, дважды ссыльный (за побег мне добавили 15 лет Сибири), ныне - глава «Кавказской Полонии», общины соплеменников и по совместительству – полотняный заводчик. Зайдите в любую лавку Северного Кавказа – везде вам предложат мои товары, европейское качество, азиатская тонкость узоров. В армию  ничего не поставляю, хотя это выгодно – ненавижу войну. Я вспоминаю ссылку, горы, свои мечты и ушедшую впустую юность.
Збигнев Зебржидовский после этой истории окончательно, на мой взгляд, сбрендил и в голове у него уже не маленькие зайчики пляшут, а целое стадо джейранов бодается. Он остался у черкесов, и, чтобы жениться на Зулейке, перешел в их веру. Мы рассорились, я убежал из аула, а Збых теперь поборник шариата, знать меня не хочет. Иногда до меня доходят слухи, что он у старейшины военный советник, человек уважаемый, многодетный. Говорят, будто вторая жена у Збыха – краденая полька, и с Зулейкой они страшно ссорятся. Но я Збыха жалеть не спешу – он получил, что хотел.
А сэра Эдвардса спустя год расстреляли русские как английского шпиона, даже похоронить не разрешив: подняли тело на высокое дерево, чтобы грифам удобнее было…

Под впечатлением отрывков из книги Матеуша Гралевского «Кавказ. Воспоминания о двадцатилетней неволе», Львов: Польское Книгоиздательство, 1877. Перевод на русский язык: Copyright © 2008 сайт Кумыкский мир.


Рецензии
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.