Пианино

Пианино
   1.   
       - Вот, садись. Ставь пальчики сюда. Вот так, хорошо. А теперь нажми – белая клавиша опустилась вниз, молоточек мягко ударил по струнам – Это нота до…
Уютный зеленый торшер приглушенно освещал большую комнату, направляя поток света на ряд черно-белых клавиш – миниатюрная женщина в желтеньком махровом халате, усадив к себе на колени дочку, объясняла ей первые премудрости игры.
- А эта? – тоненький Катин пальчик указал на короткую черную клавишу.
- Это тебе пока рано. Когда выучим ноты… Давай еще разок – подпевай нотке – до-о… Давай вместе. Слушай и пой.
Неуверенный детский голосок прозвучал тихонько – до-о – пропищала Катя в унисон приглушенным струнам.
- Умничка, верно все, давай еще раз, только погромче…
Такие уроки каждый вечер давала маленькой Кате ее мама, постепенно открывая перед нею сложный волшебный мир звуков и нот. А затем мама играла – для себя и для дочки - тогда неизменно звучала Баркарола - шикарная, бархатная, или разливалась светлая грусть «Осенней песни», а затем фантастический Григ – из Пер Гюнта… Катя, взобравшись на стул, любила заглянуть под верхнюю крышку, предварительно убрав с нее стопочку маминых нот. Всегда интересно наблюдать, где именно совершается таинство - многочисленные молоточки в непостижимо сложном порядке быстро отскакивали, ударяя по струнам, тут же возвращались на место, вступали вновь - Катя заворожено наблюдала их танец, словно настоящее шествие гномов – неутомимых, сообща превращавших отдельные звуки в стройный чарующий ряд.
- Ах, мне бы вот также научиться играть – думала Катя, глядя, как мамины пальцы уверенно бежали по клавишам. – Когда-нибудь я тоже так смогу.
А пока она с превеликим трудом выводила в нотной тетрадке скрипичные ключи, лишь весьма отдаленно напоминающие таковые - лихая мамина закорючка в начале строчки, а следом множество Катиных попыток карандашом –
- Ничего – улыбалась мама нестройному ряду каракуль – У тебя получится.
Вскоре Катя уже знала, где и какая нота должна стоять, и что это за интересные такие значки возле ключа – только путала повышение с понижением –
- Это бабочка такая – бемоль – она летом шубу ест. – смеялась Катя.
- Потому и уменьшает – запомни. – они как раз разбирали упражнение, где под каждой ноткой стояла цифра – Стоп. Эту каким пальчиком ты должна сыграть?
- Четвертым
- А ты? Посчитай, где четвертый пальчик?
Катя внимательно посмотрела на свою руку –
- Вот он.
- Правильно. Играй дальше.
И Катя, стараясь изо всех сил, выводила неуверенными хрупкими пальчиками простенькие ученические задания, отчаянно мечтая когда-нибудь сесть, лихо и легко пробежаться по клавишам, да не одной рукой, а сразу двумя – совсем как мама. Старенькое черное пианино с громким названием Красный Октябрь занимало почетное место в большой комнате их двухкомнатной квартиры, неброско и даже бедновато обставленной. Круглый стол, за которым Катя рисовала свои первые ноты, широкий диван, застеленный клетчатым шерстяным пледом, сервант со стеклянными полочками - бросалось в глаза лишь обилие книг – они были везде – в шкафах и на полках - даже в прихожей изловчился примоститься стеллаж. Но, конечно же пианино было вне конкуренции – именно за ним проводили большую часть свободного времени мама с дочкой, и маленькая женщина довольно улыбалась, видя как все увереннее становятся детские пальчики -
- На будущий год пойдем с тобою сразу в две школы – говорила мама.
Однако человек, как известно, предполагает, а располагает лишь один господь бог – через год в первый класс Катю повела совсем другая женщина – тетя Люба – родная мамина сестра. Катя хорошо запомнила, как еще весной в их маленькой прихожей появились чемоданы – целых три сразу – один больше другого, и мама, усталым болезненным голосом торопясь, что-то говорила сестре. А потом Катя стояла на кладбище, возле обшитого красной материей гроба и смотрела, как ветер небрежно играет завитком русых маминых волос – безжизненное мамино лицо выглядело строго, как-то совсем по чужому, с застывшим выражением страдания – так, что шестилетняя девочка понимала – мама не спит, она умерла. Катя не плакала, лишь напряженно смотрела то на бледное лицо, то на сложенные руки – высоко, на груди, одна на другую – те самые пальцы, что так задорно бежали по клавишам, теперь застыли, и больше никогда… Что такое никогда – она поймет лишь много позже, а сейчас Катя стоит и смотрит, как ветер теребит безжизненный мамин локон.
- Катя, попрощайся с мамой. Поцелуй ее. – прозвучал добрый голос – чей? – Катя так и не поняла.
Странное оцепенение ребенка объяснялось тем, что как же так – люди вокруг, они ходят, разговаривают, они – живые, а мама - вот она здесь, рядом, пусть бледная, но она здесь - это в самом деле трудно постичь маленькому еще человечку, что только вступает в жизнь. Она шагнула к гробу –
- Ни в коем случае. Вдруг ребенок заразится. – сотрудница с маминой работы, грузная высокая тетя, выросла у Кати на пути, отвела девочку в сторону под одобрительные возгласы коллег – мало ли что? Вдруг и правда, не дай бог…
       И для Кати началась другая жизнь. Кроме тети Любы в доме появился дядя Коля – тетин муж и Сашка – их сынок, Катин ровесник.
- Тебя вообще хотели в детдом сдать – первым делом выпалил братец. – Скажи спасибо – мы приехали из Томска.
Что такое Томск – Катя не знала, как не знала и того, что для теткиной семьи это было своего рода удачей – чем мыкаться по томским общагам – а тут тебе - отдельная квартира в Рязани, Москва считай рядом - правда ко всему этому прилагалась еще и девочка – так это пустяки.
- Прекрати терзать инструмент – дядя Коля вскочил с дивана, раздраженно зашагал по комнате – Катя съежилась, убрала руки и теперь со страхом наблюдала его метания.
- И долбит и долбит одно и тоже. Голова уже раскалывается. Пошла к себе.
Катя молчком слезла со стула и быстро, опасаясь получить вдогонку подзатыльник, проскользнула в их с братом спальню.
- Крышку чё не закрыла? – следом оглушительно хлопнула та самая крышка – впервые со дня смерти мамы на глазах появились слезы.
       Таких слез за последующие 10 лет будет еще много – атмосфера нелюбви прочно воцарилась в маленькой двухкомнатной квартирке - дядя Коля, большой любитель крепко выпить держал в постоянном страхе всех домочадцев – и жену, и сына, и падчерицу. Каким-то непостижимым для Кати образом этот обрюзгший, плотный невысокий мужчина, будучи совершенно пьян, добирался до дома и падал на пороге квартиры, отключаясь совсем – его заносили вовнутрь, укладывали на диван, тот самый диван, застеленный клетчатым пледом, и Катя отчаянно молилась, чтобы он не проснулся – потому как недопив, дядя Коля становился буен, агрессивен, что немедленно сказывалось на окружающих. Тут же в спешном порядке выключался телевизор, и тетка гасила свет – все ходили на цыпочках, потому как знали по опыту – если что его разбудит – беда.
- Живешь за мой счет, и никакой благодарности, бестолочь. Неласковая, молчит все больше, исподлобья только глазами зыркает - дикарка какая-то. Одни тройки таскаешь из школы. Что – тупая совсем?
Катя, потупив голову, молча пережидала, когда же у дяди Коли пропадет желание рассматривать ее дневник.
- Ишь, упрямая…
Упрямство и замкнутость, в самом деле, очень быстро стали основными чертами ее характера – она лишь иногда задумывалась – чем я хуже вон той девочки или того мальчика? – но ответа все равно не было, и Кате вскоре даже не приходило в голову, что можно жить по-другому – без ежедневных скандалов, тычков и упреков - ребенок принял все как должное и не представлял себе, что может быть иначе. В неведении иной раз кроется счастье – если не знать, что может быть лучше – то и так хорошо. Впрочем, однажды, Катя не выдержала – ей было 10 лет.
- Я каждый день тебя буду бить, дрянь такая. – в воспитательном порыве заявил дядя.
Тетка предпочитала не вмешиваться – ей было все равно – папиросу в зубы и на кухню с книжкой. Эта женщина, так непохожая на Катину мать, темноглазая миловидная брюнетка, давно привыкла к синякам на собственном лице – главное ее саму сейчас не трогали – а остальное ерунда. К тому же Катя была виновата – поздно явилась из школы, на вопрос – где пропадала? огрызнулась только, за хлебом не сходила, ведро не вынесла…
- Иди в булочную. После разберусь с тобой – рявкнул дядя.
Катя выскочила за дверь. В ее распоряжении был выбор – либо здесь, недалеко, за следующим домом, или подальше, через парк. Конечно, через парк. Итак домой идти не хочется, а тут еще такая угроза – Катя приняла буквально дядины слова – может он и выразился, что называется, в сердцах, но для ребенка его фраза все еще звенела в ушах - я каждый день тебя буду бить – дрожала Катя и сердечко ее сжималось от страха.
       Была весна, и дорожка парка утопала в лужах – прошлогодние листья выглядывали из-под талого снега, хрупкий лед ломался под Катиной ножкой – девочка не стала обходить грязь, она шла, как придется – по воде, так по воде – подумаешь, промокну – ну и пусть. Катя никуда не спешила. Да и куда ей спешить? Еще две аллеи, затем дорогу перейти, там милиция и только после уже булочная.
 Правильно – ведь там – милиция – осенило Катю. Я туда пойду. Пусть отправят меня в детский дом, пусть что хотят делают – лишь бы больше не возвращаться домой. Я скажу им – он обещал каждый день бить меня, я боюсь его, особенно, когда он пьян – про себя четко и ясно проговорила Катя. – Ведь они мне чужие. Они каждый день говорят мне об этом. Я им все скажу.
Она решительно прибавила шаг, по дороге повторяя свою будущую речь, и вскоре уже стояла возле тяжелой металлической двери. Та поддалась неохотно – Катя проскользнула в образовавшуюся щелочку и застыла на пороге. В помещении за письменным столом сидел дежурный. Он поднял голову, смерил девочку взглядом, и, поскольку она молчала, спросил –
- Ты что хочешь? – вопрос прозвучал дружелюбно, даже ласково, но Катя продолжала молчать. Накрутив себя по дороге, она знала, что сказать, но не могла вымолвить и слова. Слезы стояли в глазах, подступили к горлу - стоило ей только открыть рот, как они непременно хлынут потоком. Ведь плакать – стыдно – считала Катя. Если бы ее спросили – почему стыдно-то? - она не смогла бы объяснить. Дежурный поднялся из-за стола, подошел к девочке –
- Так что случилось?
Катя посмотрела на этого высокого худощавого дяденьку в форме, склонившегося над нею. Влажные карие глаза смотрели в упор и ждали ответа. Катя лишь смогла выдавить из себя –
- Я не хочу жить дома. – и разревелась.
- Погоди, не плач. Водички выпей. – растерявшийся дежурный метнулся к графину. – Ты понимаешь, сейчас никого нет. Ты попозже прийти не можешь? Через 2 часа?
- Я не пойду домой – сквозь слезы проскулила Катя.
- Необязательно домой идти. Погуляй немного, в кино сходи. У тебя деньги есть? – он полез в карманы – за деньгами – поняла Катя.
Я не возьму – ее упрямство не позволило ей воспользоваться добротой незнакомого человека.
- Есть – ответила девочка – а между тем, в кармане лежала лишь мелочь на хлеб.
- Никому до меня нет дела – Катя понуро брела домой. – Совсем никому.
С тех пор она еще больше замкнулась, и никто – ни подружки в школе, ни учителя даже не догадывались о ежедневных унижениях –
- Волчонком вон растет. Кому нужна-то будешь? Ноги кривые, нос на семерых рос…
Улучив момент, когда дома никого не было, Катя взбиралась на пуфик возле трюмо и рассматривала в зеркало свои ноги – вполне приличные ноги, но девочка, не веря своим глазам, находила в них несуществующую кривизну, о которой настойчиво твердил дядя, постепенно свыкаясь с мыслью, что она – хуже всех и никому не будет нужна –
- Так и будешь сидеть на моей шее. – заявлял дядя Коля, словно все в доме принадлежало ему. Конечно же, это было далеко не так, и нет ничего проще издеваться над тем, кто слабее, кто по малолетству не знает своих прав – Катя не спорила, вполне убежденная, что действительно, все здесь дяди Колино. Одно Катя знала точно – в этом доме есть одна вещь, о которой она может сказать твердо – это мое. И никто не сможет оспорить этого. Мамино пианино, пусть замолчавшее, пусть расстроенное – это все, что мне осталось от матери - и оно мое. Теперь Катя лишь изредка садилась за него, листала пожелтевшие мамины ноты – Бетховен, Бах, Штраус, Шопен, Чайковский… Пыталась разобрать хоть что-то, пусть получится дольше, чем если бы она училась в школе, но ведь она может – хотя бы то что на слуху – полонез Огинского например или к Элизе…
- Прекрати бренчать – накидывался с порога дядя. – Дай отдохнуть с работы.
Катя, прекрасно изучив его характер, вскакивала, торопливо закрывала крышку, стараясь как можно скорее исчезнуть из комнаты – всеми силами своей души она ненавидела этого человека, настолько, насколько может ненавидеть подросток – даже запах его одеколона был невыносим, а над Катиным письменным столом в маленькой комнате, служившей им с братом спальней, с некоторых пор молчаливым протестом красовалась надпись «Прежде чем войти - подумай – нужен ли ты здесь». 

2.                сентябрь  19... года,  10  лет  спустя
  Стараясь  двигаться  бесшумно, Катя  осторожно  открыла  входную  дверь  и  тенью  проскользнула  в    комнату – мимо уже  спящих   домочадцев.  Сашка  сладко  сопел, сбросив  одеяло – свежая  ночь  середины  сентября   лишь  только  началась,  и   раскаленный  за день  воздух  совсем  не  торопился  уступить  место   прохладе.
      Катя  мельком  взглянула  на  брата –  здорово  вытянувшийся  за  последние  полгода  подросток, да  что  там – юноша  уже,   был  копией  отца  с  той  лишь  разницей, что  уродился  рыжим,  его  лицо  щедро  покрывали  веснушки,  а под  закрытым  сейчас  левым  глазом  красовался  синяк – любимый  папа   заехал  Сашке  как  раз  вчера – только парень  собрался  на  паспорт  фотографироваться  идти – 16 лет  исполнилось  неделю  назад – и  вот  тебе, пожалуйста, сходил  называется.
     Катя   включила  ночник,  набросила  на  абажур   полотенце – ей  хватит  света, главное – не  разбудить  Сашку. Лишние  глаза    сейчас  ни  к  чему.  Он  запросто  предаст  ее,  и  еще  будет  гордиться  этим.  Брат и сестра  так  и  не  стали  друзьями  за  прошедшие 10  лет, хотя,  казалось  бы, находились по  существу  в  одинаковом  положении – мальчишке  иной  раз  доставалось  даже  больше – однако  страх   рождает  трусость,  и  Катя  не  раз  дрожала, забившись  в какой-нибудь  укромный  угол, когда  в  соседней  комнате  наказывали  брата; Сашка, в  свою  очередь,  довольно  ухмылялся,  если  попадало  сестре.
      Вместительный  школьный  портфель  перекочевал  со  стула  на  кровать.  Учебники  и  тетрадки  вынуты, хорошо -  платяной  шкаф  прямо  напротив  Катиной  кровати – далеко  ходить  не  нужно – Катя  приоткрыла  дверцу – так…  бежевую  шерстяную  кофту,  юбку,  спортивный  костюм… еще  белье, колготки… халат  тоже – ситцевый -  он  займет  мало  места,  туфли… – они  же  в  прихожей  стоят – ладно, положу  утром.  Катя  собиралась  спокойно,  сосредоточенно –  она  отчаянно  пыталась  прийти  в  себя  весь  этот  душный  сентябрьский  вечер, но  нервная  дрожь   прошла  лишь  пару  часов  назад – еще  через  час  Катя  нашла  в  себе  силы  вернуться  домой  и  сейчас  складывала  свои  вещи в портфель.
  События   второй  половины  прошедшего  дня  развивались стремительно -   сначала  как  будто  ничто  не  предвещало  беды – по-летнему  жаркий  день, Катя  прибежала  из  школы – до  прихода  взрослых  нужно  убрать  в  квартире.  Из коротенького  старого  халатика    девочка  давно  выросла – надевала  лишь  для  таких  вот  целей, как  уборка – легкий, без  рукавов, под  ногами  не  путается, особенно  если  полы  мыть.  Дядя  Коля  принципиально  не  признавал  швабр –
- Грязь  только  по  углам   развозишь – руками  мой. – требовал  он.
Катя  не  спорила – руками  так  руками.  Она  успела  навести  порядок  лишь  в  маленькой  комнате – когда  на  пороге  появился  нетрезвый  дядя.
- Что-то    рано  сегодня – поморщилась  Катя.
Время   около пяти,  обычно  в седьмом  часу он  возвращался  с  работы, а  то и позже.  Судя  по  тому,  что  дядя  Коля  не  свалился  замертво  у  порога,  а,  придерживаясь  за  дверной  косяк, вошел - пусть  и  нетвердой  походкой, да  еще, правда, с  некоторым  трудом, но  снял обувь  самостоятельно,  становилось  ясно -  да  пьян, но  несильно.
- Жаль – мелькнуло  в  голове – Уж  лучше  б   в  стельку – свалился    и  заснул  мертвым  сном, а  теперь  будет  колобродить, еще  докопается  до  чего-нибудь.
- Что  д-делаешь? –  мутный  взор  беспорядочно   блуждал  в  пространстве – Катя  опасливо  косилась  на  него  с  порога  маленькой  комнаты.
- Убираю.
- А-а – протянул  дядя  Коля – было  видно,  что  ему  как  минимум  нехорошо, и  очень  хочется  приземлиться  куда-нибудь – только  вот  как  оторваться  от  косяка  межкомнатной  двери… Впрочем  нет – он  довольно  уверенно  преодолел  расстояние  до  дивана, и  как  был  в  салатовой  рубашке  и  светлых  летних  брюках, так  и  завалился, повернувшись  к  Кате  спиной.
- Слава  богу – вздохнула  девочка. – Пусть  спит.
Стараясь  не  шуметь – а  как,  скажите, не  шуметь, если  нужно  перевернуть  стулья,  водрузив  их  на  стол,  что б  не  мешались? Пыль  вытереть  и  потихоньку  можно, но  вот  с  мебелью… И  ведро  жестяное – хочешь  не  хочешь – громыхнет  не вовремя.  Однако  Катя  старалась  как  можно  тише  проделать  привычную  работу – тише  и  быстрее – вот  черт  его  принес  домой  раньше. Она разложила  разбросанные  вещи  по  местам, управилась  с  пылью,  не забыв  про  подоконник – в  прошлый  раз  именно  за  него  ей  влетело  будь  здоров  как -  и,  набрав   чистой  воды  в  ведро,  осторожно  поставила  его  посреди  комнаты. Девочка или  переоценила  степень  опьянения  дяди  Коли,   или  шумела  уж  слишком – только  он  повернулся,  открыл  глаза  и  некоторое  время  наблюдал  за  Катей. Миниатюрная  16-ти  летняя  девушка, уже  вполне  оформившееся  молодое  тело,  кругленькую задницу  едва  прикрывает  халатик – бесстыжий, вызывающий – так  и  мельтешат  красные  горошины  перед  глазами, а  под  халатиком-то  нет  ничего –  трусики  только  белеют – нахально  торчат  из-под   задравшейся   ткани.   Катя  не  замечала  похотливых  дядиных  глаз,  не  увидела  даже,  как  он  поменял  позу, вполне  уверенная,  что  тот  спит.  Она  успела  лишь, опустившись  на  корточки,  щедро  намочить  первый  участок  крашенного  деревянного  пола – между  сервантом  и  круглым  столом, как  на  нее  сверху  обрушилась  туша  дяди – полупьяный, он  неуклюже  поскользнулся  на  мокром  полу,  и  это  дало  возможность  Кате  вскочить – дядина  рука  вцепилась  в  халат,  ткань  затрещала, разошлась, обнажая  спину. Другая  рука  тем  временем  ухватила  Катю за  ногу, девочка  резко  рванулась  в  сторону, пытаясь  освободиться – полное  ведро  опрокинулось,  заливая  пол –
- Пусти – испуганно   уворачивалась  Катя – голос  куда-то  пропал – Пусти,  сволочь. – едва  ли  не  шепотом - у  нее  не  было  шанса  быть  услышанной,  скажем,  на  улице – несмотря  на   распахнутые  настежь  окна.
Дядя  Коля  старался  подняться -  Катя  вырвалась, заметалась, теряя  драгоценные  секунды, с перепугу      не сообразила -  куда же  ей  лучше   - побежала  в  маленькую  комнату – дядя  рванул  за  нею,  тяжело  уперся  в  дверь – конечно, девочка  не  смогла  сдержать  напор –  ворвавшись, он  схватил  отпрянувшую  от  двери  Катю, поволок  на  кровать, срывая  с  девочки  трусики.  Тошнотворный  запах  его  пота  смешался  с  винными парами,  глаза  налились  кровью,  он  тяжело  пыхтел,  волосатые скользкие  руки  мяли  ее  тело, хватали  за  что  придется – Кате  удалось  развернуться  к  нему  лицом – она  пыталась  оттолкнуть  его, отчаянно дубася  кулаками куда  попало, он  лишь  заломил  ей  руки -   просто  сгреб  своей  ручищей  и  прижал  к  подушке, пока  другая  рука  пыталась  разомкнуть  ноги  девочки. Катя  стискивала  их, что  было  сил – она   уже  слабела  от  борьбы – но  видимо  бог  все  же  вспомнил  о ней, а  может  быть  там,  на  небе,  Катина  мать  простерлась  пред  Господом  ниц,  моля  за  дочку –   в  голове  дяди  Коли   как  будто  щелкнуло – он  вдруг  отпрянул,  дико  посмотрел  на  Катю – и  сполз  с  кровати.  Разорванная  рубашка,  спущенные  брюки – Катя  в  ужасе  ждала  повторного  нападения – дядя  Коля   пробурчал что-то  малопонятное  и ринулся  вон  из  комнаты,  заплетаясь  в  собственных  штанах.   Дверь  за  ним  хлопнула – Катя  еще  с  минуту  лежала, сжавшись  в  комочек,  затем  поднялась,  непослушными  руками  кое-как  сняла  с  себя  разорванные  вещи,   надела  первое  попавшееся  платье   и  на  цыпочках  подошла  к  двери. Сквозь  осторожно  приоткрытую  щелочку   было  видно – дядя  Коля  лежит  на  диване  спиной  к  дверям.  Спит – не  спит – непонятно.  Путь в  прихожую   составлял  всего-то  метра 4-е,  не  больше, но  он  лежал  мимо  того  самого  дивана.  Страх  волною  поднялся  из  глубины – что,  если он  повернется  на  звук  шагов,  бросится  ей  на  перерез… Может   прокрасться  потихоньку? – нет,  слишком  долго  получится –  нужно попытаться  проскочить – пусть  с  шумом, зато  быстро. Отчаяние  придало  ей  сил – Катя  резко  рванула  дверь, бегом  пронеслась  в  прихожую, схватила  босоножки  и  вылетела  на  лестницу.  Обувалась  она  уже  на  нижнем  этаже. Замки  на  ремешках  никак  не  желали  застегиваться, и Катины  пальцы долго  не  могли   выполнить  давно  привычные   движения  -   девочка  ощутила,  как  дрожь  растекается  по  всему  телу, все  сильнее  и  сильнее – она  начиналась  изнутри,  где   отчаянно  колотилось  сердце, поднималась  вверх  и  оттуда  уже  неровной  частой  волной   охватывала    с  головы  до  пят -  Катю  словно  знобило – да  что  там – ее  бил самый  настоящий  озноб,  как  если  бы  внезапно  и  высоко  подскочила  температура.   С  горем  пополам  справившись  с  застежками  Катя  выбралась  из  мрачной  прохлады  подъезда.
  Яркое   солнце  ослепило  ее,  раскаленный  асфальт  обдал  жаркой  волной – дрожь  лишь  усилилась, пробежав  мурашками   по  телу. На  скамейках  сидели  вечные  бабульки  - стая  сизых  голубей  взметнулась  вверх – Катя  промчалась  мимо  без  обычного  «здрасьте» - бабушки,  должно  быть, удивленно посмотрели  ей  вслед.
        А  Катя  бежала  привычной  дорогой  в  школьный  сад.  Яблоневый  сад  за  решеткой  школьной  ограды  занимал  внушительное  пространство  и  тянулся  вплоть  до  гаражей. Вернее   гаражи  примыкали  к  строгой  чугунной  решетке  запушенного  сада – здесь,  в  самом  тенистом его  конце  предприимчивые  жильцы  соседнего  дома  накопали  погребов – а  может  те  погреба   давно  уж  там  были – никто  таким  вопросом  не  задавался. Зато  их  квадратные  крышки, выкрашенные  суриком,  как  нельзя  лучше  подходили  для  посиделок. Постелил  газетку – вот  тебе  и  скамейка.  Укромное  местечко, где  собиралась  после  уроков  молодежь – кто-нибудь  обязательно  захватит  гитару,  другой  с  собакой  придет – покурить  можно совершенно  безнаказанно,  причем  прямо  под  школьными  окнами  и   не  только  покурить.
- Привет, Кать.
Народ  подвинулся, расправив  газету.  Катя  уселась  рядышком  с  Оксаной – пышной  симпатичной  блондинкой  с  длинными  волосами – девочкой  из  параллельного  класса. Ее  парень  Дима  лениво  перебирал  гитарные  струны – все  больше  глядя  на  свою  Оксану,  нежели  на  гитарный  гриф. Все  давно  знали, что  у  них  любовь – что  высокий  немногословный  парень  души  не  чает  в этой  девочке – и  ни  педсовет, ни  последний 10 класс  не  разлучат  их. О  них  много сплетничали,   а на  самом  деле  Дима  с  Оксаной  были очень красивой  парой – потому  им  просто  завидовали - впрочем, Кате сейчас было  не  до  этого.
- Дайте  сигарету
- Ты  ж  не  куришь – изогнулись тонкие  брови  на  Оксанином  лице.
- Ну  и  что.
- Держи – пачка  Стюардессы  лежала  рядом  на  крышке. – Что  случилось,  Кать?  Да  ты  вся  трясешься, что  с  тобой? – испугалась  Оксана, наблюдая, как   дрожит  в  Катиной  ладони  спичечный  коробок.
- Нет,  ничего – неуверенно  пробурчала  Катя 
Горький  дым  застрял  в  горле, слезы   покатились  по  щекам, Катя   закашлялась, кровь  прилила  к  лицу –
- Ты  это… сразу  не  вдыхай… Дима,  дай  воду  сюда. – засуетилась  Оксана.
Дима  подскочил  с  бутылкой  газировки –
- Катюх,  ты  что?
- Все  нормально. Я  просто  хотела  попробовать. Вот – не  получилось. – постаралась  улыбнуться  Катя.
- Ты  уверена,  что  все  нормально?
- Да, да.  Это  я  так… - лепетала  Катя.
Они  прекрасно  поняли, что  произошло  нечто  из  ряда  вон – достаточно  было  взглянуть  на  Катю,  но раз сама  Катя  не  хочет  говорить  об  этом, то  лучше  ее  оставить  в  покое.  Дима  вновь  устроился  с  гитарой, Оксана  развернулась  к  нему, спустя  минуту  подошли  еще  друзья – Катя  уже  не  обращала  внимания,  о  чем  говорят,  чему  смеются.  Ей  сейчас  важно не быть  одной – спокойнее,  что  рядом  знакомые  люди, и  в  то  же  время  Кате  не  хотелось  расспросов – ведь  произошедшее с  нею было  настолько  стыдным, она  и  в  самом  деле  чувствовала  себя  грязной, снова  и  снова  ощущая  прикосновение  пахабных  дядиных  рук.  Противно  до  тошноты, хуже горького  дыма – ей  хотелось  прямо  сейчас  встать  под  горячий  душ, смыть  эту  липкую  грязь, этот  позор – но  это  было  невозможно. Сейчас,  сидя   в  тенистом  уголке  школьного  сада, где   сам  вид  буйно  разросшейся  зелени  располагает  к покою, наблюдая  беспечных  своих  одноклассников – словно  между  ними  и  Катей  теперь  была  дистанция, известная  только  ей  одной -  Катины  мысли  стали  потихоньку  приходить  в  порядок.
- Ты  разве  не  замечала  за  дядей  Колей  никаких  странностей  за  последние  полгода?
- Как  будто  нет.
- Подумай
- Ах, да…
Рассохшаяся  дверь  ванной  комнаты  уже  давно  не  закрывалась  на  щеколду – дяде  Коле  не пришло  в  голову  взять  в  руки  рубанок  или  вызвать  ЖЭКовского  плотника. Потому  каждый  член  семьи, отправляясь  в  ванную, громогласно  оповещал  об  этом   остальных –
- Я  иду  купаться.
Катя  не  являлась  исключением – объявив – Я  купаюсь – она, на  сколько  это  было  возможно,  плотнее  закрывала  дверь. Шторки  в  ванной  не  было. Почему? – спросите  вы. Этот  вопрос  скорее  к  Катиной  тетке,  чем  к  самой  Кате – не  было  и  все  тут.  Да,  душ  иной  раз   хлестал  мимо, заливая  пол – тряпка  на  что? Итак, Катя  наливала  ванну,  раздевалась, бралась  за  мочалку  или  шампунь –   неожиданно  распахивалась  дверь, и  дядя  Коля, тараща  глаза,  залетал  в  ванную  комнату.
- Ой,  я  не  знал. – чуть  помедлив,  удалялся  он.
Я  же  громко  сказала – удивлялась  Катя. – Как  можно  было  не  услышать?
Такие  набеги  приняли  постоянный  характер – Катя  на  всякий  случай  располагалась  спиной  к  дверям – усаживалась  поперек  ванной, что  было  не  удобно – но,  вдруг  он  опять  не  слышал?  Теперь  уже,  задним  числом  она начала  понимать – посмотреть  на  голенькое  свежее  тело – вот  чего  хотел  дядя  Коля.  Конечно,  нежная  кожа, вполне  оформившаяся  упругая  грудь,  кругленькая  попка  - все  эти  прелести  в  лучшем  случае  едва  прикрыты  пеной – как  старый  паршивый  ловелас, которому  наскучила  потрепанная  жизнью  супруга,  ищет  возможности  взглянуть  на  только  расцветающую  девушку, когда  она  в  неглиже. Так  и  дядя  Коля  вдруг  проявил  интерес  к  молоденькой   девушке, в  которую  превратилась 16-летняя  Катя. А Кате  даже  не  приходило  в  голову  рассматривать  ненавистного  дядю  Колю  как  мужчину – для  нее  он  был  скорее   неизбежным  злом, с  которым  приходилось  мириться,  главой  семьи, скорым  на  расправу – кем  угодно, но  чтоб  мужчиной…
- Так,  а  еще?
- Да, я  помню, как  он  требовал  от  меня  с  пеной  у  рта – вынь  руки  из-под  одеяла. Стоял  у  кровати  и  командовал. Потом  беседу  проводил – Сашка  этим  занимался – подошел  ко  мне – папа,  я  понимаю,  что  это  плохо, как  мне  отучиться  от  этого? Но  чем – этим – я  так  и  не  поняла.
- Теперь  поняла?
- Кажется  да. Но  я  просто  мерзла, потому  и  залезала  под  одеяло  чуть  не  с  головой.  Это  зимою  было.
- Расскажи  все  тетке. Если  сейчас  ему  это  сойдет  с  рук, он  так  и  будет  приставать  к  тебе,  и  в  следующий  раз  тебя  ничего  уже  не  спасет.
- Тетке?
Катя  представила  себе  тетю Любу.  Инфантильная,  совершенно  равнодушная  ко  всему   женщина,  с  рано пожелтевшей  кожей  от  обилия  папирос – она  и  слово-то  боится  вставить  наперекор  мужу.
- Станет  она  защищать  меня. Еще  и  не  поверит. Или  скажет, что  я  сама…
Нет,  на  тетку  надежды  нет.
- Тогда  иди  в  милицию.
- Я  уже  была  там  однажды. Им не было  до  меня  дела  тогда, не  будет  и  теперь. Не  пойду. Какой  смысл? Придется  все  это  рассказывать. Снова  пережить  этот  кошмар. Мне  очень  стыдно.  Я  боюсь, понимаешь?
- Тогда  и  не  знаю,  что  тебе  предложить. Боишься – иди  к  подружке, переночуешь  у  нее.
- Навсегда   же  у  подружки  не  останешься.
- Сидеть  вечно  в  школьном  саду  тоже  не  получится.  Все  равно  придется  возвращаться  домой.
- Куда  угодно,  только  не  домой.  Мне  нельзя  там оставаться   – проговорила  про  себя  Катя.
Пока  Катя  вела  сама  с собою  диалог,  Оксанка  взглянула  на  часы и  тут же  засобиралась. 
- Домой  пора, Дим.
Дима  послушно  подскочил, перебросил  гитару  через  плечо, взял  Оксанкину  сумку – так  они  и  удалились  под  ручку, и  белокурая  головка  прижималась  к  Диминому  плечу.
- Какие  же  они  счастливые.
Катя  провожала  их  завистливым   взглядом,  пока  парочка  не  скрылась  за  деревьями,  затем  посмотрела  на  опустевшее  рядом  место – только  что  здесь  сидела  Оксанка, и  вот  теперь  она  ушла  домой, а  ей,  Кате, совершенно  некуда  идти.  Взгляд  рассеяно и  тупо  скользил  по  черным  газетным  столбцам, пока  не  уперся  в  выделенное  квадратиком  объявление.  Из  большого  количества  слов  Катя  поняла  только – иногородним  представляется  общежитие. Это  стояло  жирным  шрифтом. Она  подскочила,  взяла  дрожащими  руками  газету –   старый  номер «Труда»,  может  недельной  давности  или  больше. Потертая  уже  по  краям, испачканная, драная  газета, была  спасением,  тем  самым  недостающим   звеном,  выходом  из  Катиного  тупика.  Профессионально  техническое  училище №…,  по  специальности… город  Москва, улица  Павла  Корчагина… Она  еще  не  вникла  в  суть, куда  и  на  кого  там  учат, но  уже  знала – она  поедет, поедет  завтра  же. Прямо  с  утра. Сделает  вид,  что  пошла  в  школу – а  сама  на  вокзал – электричкой  до  Москвы 2  часа  - всего  2  часа  и  она  избавится  навсегда  от  этого  кошмара. Тут  же  в  памяти  всплыли  теткины  слова –
- Ненавижу  Москву. Зажрались  там, московское  княжество. Вся  страна  их  кормит.
- Вот ты  ненавидишь – значит,  я  буду  там  жить – ощетинилась  Катя, словно  тетка  стояла  рядом  и  могла  слышать  ее.
Ей  сразу  стало  легче – Катя   свернула  лист  драгоценной  газеты,  крепко  сжала  его  в  руке  и  отправилась  в  парк. Уже  стало  темнеть,  и  пустынные  аллеи  встречали  девочку   тревожным  шелестом  листвы,  причудливые  тени  ложились  на  дорожки  парка – Катя  не  обращала  внимания на  сгущавшиеся  сумерки, не  шарахалась от  редких  прохожих – ей  даже  понравилось  бродить  вот  так,  бесцельно  по  темным  аллеям, при  свете редких  фонарей.  Кате  пришлось столько  пережить  за  прошедший  день – ее  уже  ничто  не  могло  напугать – подумаешь, какие-то  тени, мне  не  страшно – думала  девочка,  явственно  ощущая,  будто  кто-то  незримый  вел  ее, защищая  и  храня.  Она  вышла  к  кинотеатру,  затем  повернула  обратно, никуда   не спеша, и  лишь  к 12-ти  часам  оказалась  возле  своего  дома.
- Паспорт  не  забыть. И  газету.
Разорванный  халатик  так  и  лежал  на  кровати, как  его  бросила  Катя,  правда  ведра  посреди большой  комнаты  уже  не  было -  должно  быть,  тетка   вытерла  лужи – хоть бы  поинтересовалась, что  случилось? Нет,  спит  себе  спокойно. Как  же  я  их  ненавижу – едва  не  расплакалась  Катя.  Увы, но  следует  признать, что  постепенно  зачатки  любви – любви  к  окружающим  людям - были  вытеснены  из  Катиного  сердечка - им  полностью  овладела  ненависть – именно  она   не  позволяла  Кате  пойти  ко  дну,  давала ей  силы  бороться, но  именно  ненависть  затем  станет  препятствием – ведь  научиться  любить  сложнее,  чем  научиться  ненавидеть.  Искусство  жить  в  гармонии  с  окружающим  миром – великое  искусство, что  преподается  день  за  днем – Катя  была  слишком  рано лишена   возможности  научиться  любить  и прощать,  уступать  и  мирно  сосуществовать  с  другими  людьми. Все, что  она  знала – это  бесконечные  скандалы,  пьяные  оплеухи, когда от  тяжелой  дядиной  руки  отлетаешь  в  другой  конец  комнаты,  и  искры  сыплются  из  глаз. А  теперь ко  всему  прочему еще  прибавилась  угроза  насилия. Этой  душной  сентябрьской  ночью  ей  хотелось  крикнуть  на  всю  квартиру – Я  вас  ненавижу – посмотреть  на  их  разбуженные  лица, выплеснуть  наконец  все,  что  накопилось – позабыть  про  постоянный  страх, но  она  не  сделала  этого.  Лишь  собрала  портфель,  быстренько прошмыгнула  в  ванну,  и  забралась  в  кровать.
- Катька, вставай, в  школу  опоздаешь.
-  Сейчас. – тянула  время  Катя. Она  лишь  прикидывалась  спящей, про  себя  отмечая  хлопки  входной  двери.
- Дядя  ушел.
Минут  через  20-ть   еще  хлопок – тетка   пошла  на  работу.  Сашка   сидел  на  кухне,  глотая  горячий  чай.
- Ты  вставать  будешь  или  нет?
Надо  же,  какой  заботливый – усмехнулась  Катя.
- Да  встаю  я,  встаю. Отстань.
Катя  прошлепала  босыми  ногами  в  ванную – умываться.  Включила  воду – щетку  не  забыть  и  полотенце.  Последний  хлопок   в  прихожей –  наконец-то она  осталась  одна.  Катя  собиралась  быстро – боялась,  вдруг  кто-нибудь  из  них  вернется. Скорее  по  привычке  надела  школьную  форму,  спешно  побросала  оставшиеся  вещи – ночнушку,  расческу,  туфли  втиснула  уже  кое-как,  сняла  с  вешалки  плащ. Так – а  деньги? Ехать -  на  что? Катя  поколебалась  с  минуту - придется  взять.  Стеклянная  полка  старого  серванта,  уставленная  праздничным  сервизом,  хранила  все  наличные  средства  семьи.  Деньги  лежали  в  цветастой  вазочке  чешского  стекла. Десятка  и 25-ть  рублей. Катя  выбрала  десятку – до  Москвы ей  хватит. Должно  хватить. Вроде  все  взяла, ничего  не  забыла. Девочка  окинула   последним  взглядом  комнату – круглый  стол,  за  которым  она  выводила  первые  ноты,  старенький  диван, сменивший  клетчатый  плед  на  аляпистое  безвкусное  покрывало  и  давно  замолчавшее черное  пианино  со  стопочкой  маминых  нот.  Ей  показалось,  или  там,  в  глубине  инструмента  вдруг  лопнула  струна – звук  надрывный,  расстроенный  ясно  прозвучал  в  пустой  квартире. Катя отложила  портфель,  шагнула  к  пианино,  открыла  крышку,  провела  рукою  по  клавишам. 
- Мне  нужно  ехать. У  меня  нет  другого  выхода, понимаешь? – она  обращалась  к  пианино,  словно  к  живому  существу –
- Я  вернусь  за  тобой. Верь  мне. Я  не  знаю,  как  и  когда, но  я  вернусь  за  тобой.
Спустя  полчаса   электричка   увозила  Катю   из  Рязани  в  Москву.
3.
  Сергей  Иванович  как  раз  сидел  за  столом, без  особой  надобности  листая  новую  методичку,  когда  дверь  робко   приоткрылась  и  на  пороге  его кабинета  появилась  девочка – худенькая,  небольшого  росточка – на  вид  лет 15-ти.
- Можно?   Здравствуйте. – она  замялась, не  решаясь  войти.
- Здравствуй. – Сергей  Иванович  отложил  брошюру.
 Девочка  производила  впечатление  испуганного  воробышка.  В  руках – раздувшийся  портфель, похоже  тяжелый. Плащ – хотя  на  улице  тепло. И  глаза  в  пол лица  – голубые,  молящие – то  смотрят  с пронзительной  надеждой, то  вновь  прячутся  под  опущенными  ресницами.
- Проходи, не  бойся. – нашел  нужным  ободрить  ее  директор. – Как  тебя  зовут?
- Катя. – голос  прозвучал  совсем  тихо. Она  сделала  несколько  шагов  и  остановилась, уткнувшись  взглядом  в  шашечки  стертого  паркета.
- Значит,  Катя. – голубые  глаза  вновь  сверкнули  из-под  ресниц.  Сергей  Иванович про  себя  отметил   - она  сейчас  заплачет. Так  обычно  блестят    глаза,  что  вот-вот  прольются  слезами. 
- Сядь,  пожалуйста. – он  старался  говорить  как  можно  мягче.
За  свою  многолетнюю  педагогическую  практику   Сергей  Иванович  научился  практически  безошибочно  различать,  с  чем  к  нему  пришел  подросток.  Он  без  труда  считывал  по  юным  лицам  все  намерения  –  будь  то  серьезная  проблема  или  наивная  хитрость,  желавшая  привлечь  к  себе  побольше  внимания  взрослых. Этот  рано  поседевший  представительного  вида  мужчина  скорее  напоминал  профессора элитарного  университета,  чем  директора  какого-то  ПТУ. Однако  работу  с  детьми  из  неблагополучных  семей – а именно  такими ершистыми, очень  непростыми  детьми  в  основном  и  пополнялись  технические  училища -  Сергей  Иванович  считал  более  важной. Часто  он  был,  пожалуй,  единственным, на  кого  мог  рассчитывать  попавший  в  непростые  обстоятельства  подросток - распутывая  клубки  проблем  своих  подопечных, спасая, вытаскивая  их  из  грязи, Сергей  Иванович  чувствовал  себя  по-настоящему  нужным  и полностью  востребованным. Ему  хватило  одного  взгляда,  чтобы  определить -  на  счастливого  беззаботного  ребенка  эта  девочка    мало  похожа. Тем  временем  Катя  остановилась  возле  стула,  не  решаясь  сесть – лишь  поставила  на  пол  портфель, огляделась  по  сторонам   и  снова  опустила  глаза. 
- Садись  же.
Еще  минута  прошла  в  полном  молчании.  Сергей  Иванович  внимательно  смотрел  на  Катю  и  ждал.
А  Катя – Катя  слишком  много  потратила  сил – два  часа  в  экспрессе  сменились  суетой  Комсомольской  площади  и  толкотней    вестибюля,  где  она  искала  по  схеме  нужную  станцию  метро. Она  спасовала  перед  бегущей  дорожкой  эскалатора,  неуклюже  скакнув  на  нее, а  затем  тряслась  в  автобусе  и  вот,  наконец-то  добравшись  до  цели,  почувствовала  себя  совершенно  разбитой.  Ей  казалось,  что  любой  и  каждый  должен  уже  по одному  ее  виду  определить, что  ей  требуется  помощь – к  чему  объяснять  то,  что  и  так  понятно?
- Катя, - Сергей  Иванович  старался  вспомнить – может эта  девочка  из  нового  потока,  и  он  не  успел  запомнить  ее? Нет, это  вряд  ли, обычно  он  помнил  всех  и  вновь  прибывших  в  том  числе – все  личные  дела  хранились  здесь,  в  его  кабинете. – Катя,  ты  ведь  пришла  не  просто  так,  верно? Что  это  у  тебя? 
Катя  молча  рассталась  с  газетой.  Номер  «Труда»  особой  ясности  не  внес – Сергей  Иванович  по-прежнему  вопросительно  смотрел  на  Катю  своими  мудрыми  глазами.
Мучительная  пауза  зависла  так  очевидно,  что  девочка  поняла – она  должна  хоть  что-нибудь  сказать.
- Вы  ведь  директор? Примите  меня  в  училище. – это  прозвучало  настолько  наивно,  что  Сергей  Иванович  улыбнулся.
- А  ты  что  же – нигде  не  учишься?
- Почему… я  в 10  классе… но,  понимаете,  мне  очень  надо… у  вас  же  общежитие  есть… - пролепетала  она.
Ну,  характер – хоть  клещами  из  нее  вытаскивай – усмехнулся  Сергей  Иванович -  упрямая  девочка,  эта  Катя.
- Да,  общежитие  есть. Вот  что,  Катя.  Давай  договоримся  так – я  не  смогу  тебе  помочь,  если   ты  не  скажешь,  в  чем  дело. Ты  поняла? - это  прозвучало   убедительно. Настолько, что  Катино оцепенение как  рукой  сняло.
Так  что  же  я  молчу? – до  нее  дошло,  наконец, что  здесь  ее  выслушают  и  поймут,  а  самое  главное – помогут. Этот  пожилой,  внушительного  вида  человек  - как  раз  тот,  кто  ей  нужен,  а  значит,  кто-то  свыше  направил  ее  именно  к  нему – к  нему,  и  ни к  кому  другому. И  Катю  прорвало – Сергею  Ивановичу  оставалось  только  слушать,  изредка  задавать  наводящие  вопросы,  отмечая  про  себя, как  ее  глаза  то  вспыхивают  ненавистью, то  наполняются  слезами.
- Вот  что, Катя – он  некоторое  время  молчал,  соображая,  как  лучше  поступить – случай  и  в  самом  деле – из  ряда  вон. – Сейчас  ты  напишешь  все,  что  произошло  вчера – хорошо? Возьми  бумагу,  ручка  есть?
Та  отрицательно  покачала  головой –
- У  меня  там  только  вещи.
- Вот - держи. Сядь  поудобнее  и  пиши,  все  как  было. Не  торопись. Вот  здесь  отступи  только – Сергей  Иванович  отметил  треть  листа,  поставив  галочку - Отсюда  пиши.
Пока  девочка,  послушно  склонившись  над  бумагой, описывала  события прошедшего  дня, Сергей  Иванович  подошел  к  окну – чтобы  не  мешать  ей. На  огороженной  площадке  училища    шел  урок  физкультуры – влюбленный  в  баскетбол  физрук  собрал  всю  группу  около  щита. Смех  и  победные  крики  перемежались  с  тренерским  свистком – каждый  раз,  лишь только  мяч  попадал  в  кольцо, реакция  была  неизменно  бурной  и  веселой. Сергей  Иванович  поймал  себя  на  мысли,  что  никак  не  может  представить  себе  Катю  с  баскетбольным  мячом  в  руках. И  смеющейся – тоже  не  может.
- Какой  ей  баскетбол – есть-то  метр  с  кепкой – усмехнулся  он - и  столько  натерпеться   за  такую  еще совсем  коротенькую  жизнь.
- Написала?  А  теперь  вот  здесь – сверху – пиши – заявление. Вот  так, хорошо. Сейчас  поднимешься  на  второй  этаж – в  столовую. Ты,  я  так  понял – с  утра  ничего  не  ела. А  я  пока  подумаю,  как  нам  быть.

- Отправляй  ее  назад. Пусть  там  милиция  разбирается. Она  же  несовершеннолетняя. Дядю  этого  посадят  безо  всяких  там  свидетелей – по  одному  ее  заявлению.
- Я  не  так  уверен  в  этом,  Максим. Обычно  такого  рода  насилие  в  семье  пытаются  скрыть  любым  путем. Ну  отнесет  она  заявление – а  через  день  придет  забирать. Та  же  тетка  надавит  на  девчонку  или  разжалобит – уговорит  и  все  останется,  как  было. Девочка  пытается  вырваться…
Давний  друг  Сергея   Максим    был  юристом,  причем  юристом  преуспевающим. В конторе  на  Новослободской  у  кабинета  Максима  Петровича  всегда  собиралась  очередь – в  основном  по  рекомендации. Практически  со  всей  Москвы оказавшиеся  в  непростой  жизненной  ситуации  люди   стремились  попасть  к  толковому  юристу  Вальяжный,  сильно  располневший  и,  в  общем-то,  добродушный  по  натуре, Максим становился  профессионалом  и  только  профессионалом, если  дело  касалось  юриспруденции.
- Зачем  тебе  эти  проблемы? Там  есть  опекунский  совет. Куда  они  смотрят?  Да  ладно  бы  в  Москве – а  то  в  другом  городе.  Ей  сколько  осталось  учиться  говоришь? Последний  год? Вот  и  доучивается  пусть.  А  после  приезжает.
- Еще  один  год  кошмара? Видел  бы  те  ее…
- Добрая  ты  душа,  Сергей.  Поступай, как  знаешь.
Нет,  так  не  годится – трубка  все  еще  гудела  в  руках. Придется,  видимо,  прибегнуть  к  спасительной  лжи -  Сергей  Иванович  не  любил вступать  в  конфликт  с  законом,  но  иной  раз  закон  оказывался  настолько  неповоротлив, что,  пойди  сейчас  Сергей  Иванович  прямым  путем – и  Катя  неизбежно  окажется  в  исходном  положении – полностью  во  власти  своих  горе-опекунов, а  значит,  все  ее  отчаянные усилия  тщетны.  И  как  знать – хватит ли  ей  сил  на  новую  попытку   вырваться  из  этого  ада  – скорее  она   сломается  и  еще  одной  искалеченной  судьбой  в  этом  мире  станет  больше.

- Пообедала?  Вот  и  хорошо. Теперь,  Катюша,  дай  мне  номер твоего  домашнего телефона.  Там  телефон,  надеюсь,  есть?
- Есть… А  зачем?
- Не  пугайся. Так  надо,  Катя.  И  школы  тоже.
- Я  школы  не  знаю.
- Хорошо,  номер  школы  скажи – этого  достаточно. Сейчас  поедешь  в  общежитие. Это  метро  Медведково. Вот  адрес  тебе – найдешь?
- Найду. – кивнула  головой  Катя.
Она  найдет – Сергей  Иванович  и  не  сомневался –  для  человека  на  грани  отчаяния  ничего  невозможного  нет.
- А  завтра  с  утра   чтобы  как  штык  была  у  меня – поняла?
- Да
- Вот  и  хорошо.
Потрепанный  телефонный  справочник  всегда  находился  под  рукой – в  ПТУ,  да  со  строительным  уклоном  обучалась  молодежь  со  всей  страны, потому  он  был  чуть  ли  не  настольной  книгой  директора. 
- Так… код  Рязани… ага -  вот.
Сергей  Иванович  не  был  человеком  суеверным, но  при  взгляде  на  номер,  что  оставила  Катя  у  него  невольно  дрогнули  руки. На  бумаге  стояло  шесть  цифр – 44-46-66. Бог  ты  мой, да  это  же  скорее  номер  для  преисподней,  чем  обычной  квартиры,  прямой  номер  в  ад. Не  обманула  ли  она – впрочем,  зачем  ей  лгать? Три  четверки – в  японской  мифологии,  если  мне  не  изменяет  память – число  смерти,  а  три  шестерки – всем  известное  число  зверя – дьявольское  число.  Как  можно  спокойно  жить  с  таким  номером  телефона? Катя  и  впрямь  явилась  к  нему  из  самого  пекла. Еще  один  год – как  советует  Максим,  она  просто  не  выдержит. Ведь  в аду  и в обычной  жизни  время  течет  по-разному. Ему  вспомнилась   старая  студенческая  байка  об  относительности  времени – доказательство  теории  Энштейна  с  помощью  хорошенькой  девушки  и  раскаленной  сковородки. И  Катя  находилась  как  раз  на  той  самой  сковородке,  доведенная  до  предела,  отчаявшаяся,  пытающаяся  хоть  как-то  выбраться – пусть и наивно,  по-детски, не  зная  правил  взрослой  игры.
Эту  девочку ни  в  коем  случае  нельзя  оставлять  в  беде – подумал  Сергей. - Может  для  юриста,  такого  как  Максим,  это  всего  лишь  рядовой,  типичный  случай  насилия  в  семье,  но только  не  для  жертвы  вынужденной  переживать  на  своей  шкуре  весь  этот  кошмар. Одно  дело - когда  это  случается  с  кем-то -  можно  спокойно  рассуждать  и  давать  советы, и  совсем  другое -  когда  это  случается  с  тобой.
Сергей  Иванович  не  сомневался – уладить  дело  в  семье  будет  значительно  легче,  чем  в  Катиной  школе. Невежественная  опустившаяся  пьянь,  привыкшая  раздавать  оплеухи,  издеваясь  над  слабым - такой  тип  людей  обычно  пасует  перед  властью  и силой. Как  говорится – против  молодца – сам  овца.  Они  там  сразу  хвосты  подожмут.
Выяснить  расписание  утренних  рязанских  электричек   не  составило  труда – хорошо,  что  завтра  рабочий  день –  успеем  и  в  школу  тоже. Оформим  девочку  переводом – имея  на  руках  такое  заявление  можно  решить  все  проблемы – был  уверен  Сергей. Они  там  в  школе  тоже  не  заинтересованы  скандал  получить. Думаю – придем  к  общему  знаменателю. И  попробуем  управиться  за  день. Уже  в  седьмом  часу вечера  директор  училища  звонил  по  номеру,  что  оставила  Катя – должны  все  быть  дома. Он  не  собирался  церемониться  с  Катиной  родней. Официальный  тон  звучал  жестко  и  строго -  как  на  педсовете.
- Да, здравствуйте. Это  из  Горисполкома  вас  беспокоят. Инспектор  по  делам  несовершеннолетних. Вы – Петухова  Любовь  Витальевна? Опекун  несовершеннолетней  Андреевой  Екатерины?
Голос  на  том  конце  замямлил  что-то  несуразное. Испугалась – смотри-ка.  И,  не  давая  Катиной  тетке  опомнится,  продолжал –
- Сегодня  поступило  заявление  о  попытке  изнасилования. Ваш  муж,  Петухов Николай…Как  вы,  взрослая  женщина,   могли  допустить  подобное?  Катя  сейчас  здесь. К  завтрашнему  дню  соберите  ее  вещи. Дальнейшую  судьбу – ее  и  вашу  будет  решать  опекунский  совет.
4.
- Мы  должны  успеть  на  десятичасовой  экспресс, Катя. Так  что  рассиживаться  некогда – пойдем. По  дороге  расскажешь, как  устроилась  в  общежитии. – это  прозвучало  сразу  же,  едва  она  переступила  порог  кабинета.
Сергей  Иванович защелкнул  дипломат, где  лежало  вчерашнее  Катино  заявление,  и  направился  к  выходу,    увлекая  девочку  за  собой.
- Мы  с  тобою  едем  в  Рязань. –   было  сказано  твердо,  не  терпящим  возражений  тоном.
- В  Рязань? – попятилась  Катя,  испуганно  глядя  на  него - Я  не  поеду. Я  не  могу  вернуться  туда.
В  голубых  глазах   так  явно  отразился  ужас,  что  Сергей  Иванович  почел  за  благо  скорее  успокоить  ее -
- Никто  и  не  говорит, что  ты  должна  вернуться. Пойми  простую  вещь - нужно  уметь  достойно  уйти – только  и  всего. И,  пожалуйста,  ничего  не  бойся. Это  не  ты  должна  бояться, а  дядя  твой. И  тетка. Давай-ка,  не  спорь. Нам  еще  до  метро  добираться, а  время   скоро  девять  уже.
Им  повезло – вообще,  нужно  сказать,  что  этим  утром  им  везло  невероятно – не  успели  подойти  к  остановке – тут  же  появился   практически  пустой  автобус, никаких  тебе  обычных  заторов  и  утренних  пробок. Поезда  метро  услужливо  распахивали  двери, едва  Сергей  Иванович  с  Катей  появлялись  на  платформе, на самом  вокзале  очереди  за  билетами – никакой. Они  еще  успели  перекусить  горячими  беляшами,  пока  ждали  электричку – ту  подали  без  опоздания  - и Катя  сразу  заняла  место  возле  окна. Сергей  Иванович  расположился  напротив. Народу  было  немного.  Полупустой  вагон сначала  дернулся  и  заскрежетал, а  затем  плавно  тронулся  с  места, и  перрон  медленно  поплыл  мимо.  Поезд словно нехотя  пробирался  в  хитросплетении  рельсов,  отыскивая  нужный  путь. Наконец  стальные  лабиринты  остались  позади.  Последний  семафор  мигнул  красно-желтым  глазом, поезд  протяжно  взвыл, приветствуя  встречный  состав,  и  начал  набирать  скорость. Катя  смотрела,  как  за  окном  все  быстрее  мелькали  опутанные  проводами  столбы.
- Сначала  в  школу  твою,  как  приедем, а  после  уж – к  тебе  домой. – нашел  необходимым  обсудить  план   предстоящих   действий  Сергей  Иванович.
- А  домой  зачем? – напряглась  Катя.
- Вещи  твои  забрать  нужно? Нужно. Это  сейчас  тепло. А  зимой  ты  в  чем  ходить  собираешься? Вот  и  заберем  все.
- И  пианино  тоже  заберем? – встрепенулась  Катя.
- Какое  пианино?
- Моё. Оно  от  мамы  осталось. Его  нельзя  оставлять  там. Ни  в  коем  случае  нельзя. – это  прозвучало  с  такой  мольбой, а в  уголках  глаз  заблестели  слезы.
Это – самое  важное – читалось  по  ее  лицу. Важнее,  чем  зимние  сапоги  и  прочая  ерунда. Это – моя  память  о  ней, я  не  могу  ее  предать – понимаете? – не  могу.
- Пианино… -   пожалуй, пианино  твое  мы  сейчас  забрать  не  сможем,  Катюша. – не  сразу  ответил  Сергей  Иванович -  Ты  позже  это  сделаешь  сама.  Оно  же  никуда  не  денется. А  сейчас  его  просто  некуда  забирать.
Сергей  Иванович  увидел, как  сразу  приуныла Катя. Вот  ведь  незадача – думал  он, глядя  на  ее  расстроенное  лицо – тут  посерьезнее  вопросы  предстоит  решать, а  ей гляди  ж  ты – пианино. Ведь  Катя  даже  не  представляет  себе,  с  чем  ей  сейчас  придется  иметь  дело – первейшая  задача - научится  выжить,  имея  лишь  койко-место  в  общежитии,  мизерную  стипендию  и  никакой  поддержки - тут  не  до  пианино  будет. Уйти  от  одной  проблемы  еще  не  значит  не  нажить  других. Однако  худшее,  считай,   позади. И, чтобы  хоть  как-то  ободрить  девочку, Сергей  Иванович  сменил  тему  –
- Вот  книжки  любимые  ты  вполне  можешь  взять. Есть  же  у  тебя  любимые  книжки?
- Есть,  конечно. – кивнула  головой  Катя. - «Отверженные». Это  самая  любимая.
«Отверженные». Как  прихотливо  все  же  устроена  жизнь – думал  Сергей  Иванович, наблюдая  в   окошко  быстро  сменяющиеся   пейзажи – подмосковные  многоэтажки  уступили  место  сначала  дачам, а  затем  жиденькой   лесополосе. Спустя  несколько  минут  электричка  уже мчалась  мимо пожухлого  поля,  и  вдалеке  блестели  крышами  несколько приземистых  домов – так  сразу  и  не  разберешь – отдаленный  дачный  поселок  или  уже  деревня. Вот  ведь - удивительная  способность  человека – сам  находясь  на  грани  пропасти,  по  существу  в  отчаянном  положении – жалеть  книжных  героинь  и  героев – Фантину,  Козетту, Жана  Вальжана… Сопереживать  им. Да  их,  может,  никогда  и  не  было  вовсе – плод  фантазии  Виктора  Гюго  и  только. А эта  Козетта  по  сравнению  с  Катей – счастливица.  Но  Сергей  Иванович  не  стал  говорить  всего  этого  вслух – лишь  ограничился   фразой –
- Вот  и  возьмешь  ее  в  Москву. Ты  скажи  мне – пенсию  за  маму  тебе  платят?
- Да. 35-ть  рублей. – отозвалась  Катя.
- Не  густо. Но  хоть  что-то – и  на  том  спасибо.
Нужно  будет  попутно   постараться  решить и  эту  проблему – сейчас для  нее  каждая  копейка  дорога – отметил  Сергей.
Катя  долго  молчала,  уставившись  в  окно, а  затем  спросила –
- Вы  точно  меня  не  отдадите  назад?
Он  ответил  совершенно  серьезно – не  смотря  на  всю  детскость,  всю  наивность  прозвучавшего  вопроса.
- Не  отдам. Как  же  тебя  можно  отдать? 
И  чувствуя,  словно  что-то  осталось  недосказанным,  Сергей  Иванович  решил  подбодрить  ее -
- Верь  мне. И  не  вешай  нос, Катя. Все  еще  устроится. У  тебя  вся  жизнь  впереди.

Школа   встретила  их    тишиной. Шел  последний  урок, когда  Сергей  Иванович  с  Катей, миновав  длинный  коридор,  остановились возле  кабинета  директора. 
- Ты пока  постой  здесь. Никуда  не  уходи – можешь  понадобиться  в  любой  момент.
Катя  встала  у  окна,  что  выходило  во  внутренний  прямоугольный  дворик – здесь  всегда   традиционно  проводилась  линейка  первого  сентября.  Еще  две  недели  назад  сама  Катя  стояла  в  группе  своих  одноклассников  и  смотрела  на  нарядных  первоклашек – с  бантиками, с  цветами, в белоснежных  рубашках  и  фартучках – они  первыми  входили  в  здание  школы  после  торжественных  речей  и  напутствий. Разве  могла  она  тогда  подумать, что  все  так  обернется? Что  придется  вот  так  все  бросить – и  школу, и  подружек – уехать  в  другой  город. А  что  мне  оставалось  делать? Не  буду  больше  думать  об  этом. Она  отвернулась  от  окна.  Тем  временем  из полу прикрытой  двери кабинета  доносились  обрывки  фраз –
- Если  дать  этому  заявлению  ход… вы  что же,  не  замечали  следов  побоев  на  ее  лице?..   дождались  такого… ваше  упущение… через ГорОНО…  в  течение  месяца  решите  этот  вопрос… согласуйте… личное  дело  пусть  подготовят  сейчас… всю  необходимую  документацию   отправьте  почтой…  - и  уже  много  громче –
- Катя,  зайди,  пожалуйста.
Она  шагнула  в  кабинет. Что  такое  викторианский  стиль – Катя  не  знала.  Она  и  в  кабинете-то  этом  была  лишь  однажды. Тогда  ей  показалось  неуютно  в  нем – тоже  самое  она  ощутила  сейчас.  Массивная  мебель -  имитация  под  красное  дерево, занимала  большую  часть  пространства. Бордовые  шторы   перекликались  с  рисунком  истоптанного  ковра. Сама  директриса    просто  терялась  на  фоне  внушительной  добротной  стенки, уставленной  не  менее  внушительными  бюстами, часами,  глобусами…  Мария  Ильинична  выглядела  много  старше  своих  лет – а в антураже  этого  кабинета  Катя  отсчитала  бы  ей  сразу  лет  сто -  не  задумываясь. На  самом  деле  ей  было  где-то  под  50 – однако  рано  выступившая  седина   и  множество  морщин   сильно  старили  ее, что  не  помешало,  однако  ж,  Марии  Ильиничне  трезво  оценить  ситуацию. Директрисса  вертела  в  руках  Катино  вчерашнее  заявление.
- Почему  ты  ничего  не  сказала  нам, Катя?
Потому,  что  вы  никогда  ни  о  чем  меня  не  спрашивали – так  хотелось  ответить  ей. Вам  всегда  было  все  равно – синяк  ли  у  меня  в  пол лица  или  заплаканные  глаза – никто  из  вас  даже  не  замечал  этого. А  еще  потому,  что  мне  стыдно  и  неловко  говорить  об  этом. Тем  более – чтобы  вы  сделали? Ну,  вызвали  бы в  школу  тетку – после  этого  мне  ж  еще и  досталось  бы. Но  Катя  молчала.
- Это  все  правда, Катя? –  Мария  Ильинична  строго  сверлила  ее  глазами,  указывая  на  листок.
- Да.
- И  ты  хочешь  учиться  в  Москве?
- Да.
Мне  все  равно – лишь  бы  подальше  от  них. Лишь  бы  меня  никто  не  трогал – я  хочу  спокойно  жить – только  и  всего. А  в  Москве – не  в  Москве – какая  разница.
- Вы  и  сами  должны  понимать – девочка  не  может  больше  оставаться  в  этой  семье. – пришел  на  выручку  Сергей  Иванович.
- Я  сейчас  распоряжусь.
Спустя  полчаса   все  вопросы  были  решены – личное  дело Кати  Андреевой лежало  в  дипломате  Сергея  Ивановича, все  заверения, что остальные  справки-переводы   едва  их  подготовят, пусть  и  задним  числом,   будут  высланы  на  адрес  училища –  получены. Им  оставалось  только  отправиться  к  Кате  домой.   

У  подъезда  сталинской  пятиэтажки  томились  вечные  бабульки –  их  любопытные  цепкие  взгляды  тут  же  уперлись в спутника  Кати – высокого  представительного  мужчину  в  строгом  деловом  костюме. Рядом  с  ним  Катя  смотрелась  совсем  пигалицей. Тем  не  менее, Сергей  Иванович  предупредительно  распахнул  перед  девочкой  дверь, чем  поверг  в  изумление  завсегдатаев  местных  лавочек. Похожее  изумление,  даже  страх  ясно  обозначились  на  круглом  лице  миловидной  шатенки – Катиной  тетки,  едва  она  открыла  тяжелую  крашенную  дверь. Тетя  Люба  отступила  назад. Испуг  и замешательство  не  позволили  ей  членораздельно  ответить  на  приветствие. Она  лишь  пропустила  их  в  прихожую, и теперь  стояла  молча,  напряженно  ожидая  указаний  большого  начальника  из  Горисполкома.  Округлившиеся  глаза   говорили  сами  за  себя. Сергей  Иванович  без  особого  труда  прочел  все  по  лицу - она  ничего  не  поняла – со  страху  должно  быть  приняла  обычный  междугородний  звонок  за  правительственную  связь. Не  попросила  представиться, не  потребовала  документов – лишь  безропотно  указала  на  собранный  чемодан.
- Катя,  посмотри, все  ли  там?
Сергей  Иванович  по- хозяйски  прошел  в  комнату,  расположился  за  круглым  столом,  водрузив  на  него  дипломат. Тетка  молча  созерцала,  как  на  свет  появился  ворох   каких-то  бумаг. Смотри-ка  побледнела,  желваки  на  щеках  так  и  ходят – усмехнулся  Сергей  Иванович. Конечно, это  тебе  не  над  ребенком  издеваться.
- Где  ваш  муж?
Дяди  дома  не  оказалось. Тот  предпочел  с  испугу  не  присутствовать.  А  жаль – хотелось  бы  взглянуть  на  этого  урода,  сказать  ему  пару  слов.
- Ждите  повестку. Пусть  он  не  покидает  пределы  города. А  то  хуже  будет.
- Вы,  Любовь Витальевна, пока  подпишите  вот  здесь… Да,   вы  не  возражаете, что  Екатерина  Андреева  переведена  на  учебу  в ГПТУ №…  г. Москвы,  и  обязуетесь  ежемесячное  пособие  отправлять  переводом  по  адресу…
Тетка  безропотно  подчинилась. Дрожащие  руки  и  свежий  синяк  давали  повод  предположить  о  бурном  разговоре  супругов  накануне. Наблюдая  Катину  тетку,  Сергей  Иванович  едва  мог  скрыть  свое  недоумение - кто  тебе  вообще  его  дал – это  опекунство?  Ты  посмотри  на  себя – полинялый  грязненький  халат,  видавшие  виды  тапки,  стойкий  запах  табака – и  все  как-то  неряшливо  вокруг – начиная  с  самой  хозяйки. Только  что  бутылки  под  столом  не  валяются. В  квартире  и  впрямь  мало  что  изменилось  за  прошедшие  10  лет – лишь  черно-белый  телевизор  уступил  место  цветному. На  фоне  истрепанной  мебели  старенькое  Катино  пианино  выглядело  импозантно,  даже  богато – сразу  придавая   обстановке  хоть  какой-то  приличный  вид.
- Катя,  все  взяла?
- Почти.
Она  появилась  с  ворохом  одежды,  бросила  кучу  на  диван  и  принялась  запихивать  в  чемодан то,  что  не  удосужилась  собрать  тетя  Люба.
- Вроде  все, Сергей  Иванович. – она  подняла  глаза – Еще  вот… - она  не  договорила – лишь  повела  глазами  в  тот  угол,  где  стояло  черное  пианино  Красный  Октябрь.
Он  поймал  ее  умоляющий  взгляд. Я  понимаю  тебя.  Хорошо  понимаю. Но  не  можем  мы  сейчас  его  забрать,  Катюша, не  можем… Этот  молчаливый  диалог – диалог  одними  глазами   продолжался  лишь  несколько  мгновений. Он  был  очень  емкий,  этот  диалог. Они  поняли  друг  друга. Катя  опустила  глаза. Сергей  Иванович  постарался  ответить  как  можно  мягче – мягче, в  допустимых пределах    для  изображаемого  сейчас  официального  лица.
- Нет,  пианино  пока  останется  здесь. – и  уже  много  жестче – Катиной  тетке - И  учтите,  Любовь  Витальевна, вы  отвечаете  за  сохранность  ее  имущества.
- Тогда  я  хотя  бы  ноты  возьму. –  встрепенулась  Катя.  Метнулась  к внушительной  стопке  стареньких  маминых  нот. -  Я  сама  понесу.
Ноты  в  чемодан  уже  не  влезли.
- Сумку  дай – рявкнула  Катя  на  застывшую  в  ожидании  тетку. – Давай,  кому  говорю.
Прорвавшаяся ненависть  и  накопившаяся  злость  так  явно  прозвучали  в  голосе – Катя  вырвала  из  теткиных  рук  матерчатую  сумку, злобно  взглянула  на  тетю  Любу – та  аж  шарахнулась,  не  ожидая  от  тихой  племянницы  подобного  взрыва.  Но  Катя  уже  не  боялась – теперь  она  была  не  одна. Вынужденная  все  долгих  10  лет  без  конца  прогибаться  и  терпеть  постоянный страх,  теперь наконец-то  она  почувствовала  опору, хоть  какой-то  тыл,    дружескую  руку  поддержки, а  еще  уверенность – что  ее  больше  не  дадут  в  обиду. И  эта  уверенность  выплеснулась  агрессией – накопленной  за  все  бесконечные  10  лет.
- Да – думал  Сергей  Иванович, пока  они  с  Катей  добирались  обратно  в  Москву – Ей  еще  долго  предстоит   оттаивать. Но  ничего. Постепенно, но  она  сможет  вернуться  к  нормальной  жизни. Сможет – я  в  этом  не  сомневаюсь.
5.
   К  вопросу  о  счастье. Думаю,  что  не  скажу  ничего  нового – но  получается, что   можно  иметь  все – и  быть  несчастным,  и  лишиться  всего – но  чувствовать  себя  абсолютно  счастливым  человеком. Во  всяком  случае, такая  метаморфоза  и  произошла  с  Катей. Оказавшись  на  койко-место  в  общежитии, где  постельное  белье  выдавала  костелянша, а  душ  работал  лишь  раз  в  неделю,  где  в  тесных  комнатах, как  в  пчелиных  сотах,  ютились  по  пять  человек – она наконец-то почувствовала  себя  спокойно. Даже  непривычно – никто  не  скандалит, не  пристает, не  норовит  заехать  тяжелою  рукою  по  физиономии – все  тихо-мирно  и   неспешно – та  самая  жизнь, о  которой  приходилось  лишь  мечтать  вдруг  оказалась  доступной  и  для  Кати  тоже.
  Утром   неизбежная  толкотня  возле  умывальников,  затем  кружка  горячего  чаю -  и   в  училище. А  вечером – снова  в  общежитие, где  нехитрый  быт  занимал  оставшееся  время – постирать, приготовить  ужин  на  общей  кухне, поболтать  с  девчонками… Кстати, о  болтовне - Катины  соседки  оказались  словоохотливы, но  прижимисты – они  не  торопились  делиться, да  их  никто  и  не  просил. Практически  все – деревенские,  из  примыкающих  к  Москве  областей, они  твердо  стояли  на  ногах – ведь  за  ними  было  хозяйство, раз  в  неделю  родительские  передачи с воскресным  поездом  – бесконечные  банки  разного  калибра – с  медом, вареньем, грибами, огурцами  и  прочей  всякой  всячиной, а  с  первым  морозцем – свиная  тушенка, и  конечно  же – картошечка – своя,  деревенская,  душистая  и рассыпчатая.  Такую  бы  с  маслицем  навернуть… Но  Кате, зачастую, приходилось  лишь  мечтать  о  таком  пиршестве – ее  уделом  стали  макароны  пережаренные  с  луком  на  простенькой  алюминиевой  сковородке  - если  полить  их  томатным  соусом, то  очень  даже  ничего. Однако,  Катя  не унывала – по  утрам заваривая  в  кружку  дешевый  чай,  зачастую   довольствуясь  лишь  кусочком  белого  хлеба, она  твердо  верила, что  и  для  нее  настанут  лучшие  времена. Смогла  же  она  вырваться  из  ада,  а  все  остальное – дело  наживное. Катя  частенько  вспоминала,  как ее  тетка  недовольно  кривила  рот:
- Эти  москвичи  садятся  пить  чай  не  как  мы. У  нас  на  столе  что? Только  одно  что-нибудь. А  у  них  и  конфеты, и  торты, и  пирожные  всякие, и  халва  какая  хочешь…
Оказалось, что  москвичи  тоже  садятся  пить  чай  согласно  своему  достатку – у  кого  густо, а  у  кого  и  пусто.
- Ничего – думала  Катя – Когда-нибудь  и  у  меня  будет  хлеб  с  маслом.  Я  все  заработаю  сама. И  никто  в  целом  мире  не  попрекнет  меня  больше, что  я  живу  за  чужой  счет. Пусть  скромно, но  за  свой.
Однако, мир  не  без  добрых  людей.
- Катя,  зайди  ко  мне.
Сергей  Иванович  остановил  ее  во  время  перемены, когда  Катина   группа   направлялась  к  другому  кабинету.
- Вот  возьми. Вечером  в  общежитии  чай  попьешь.
Из  пакета   блеснула  золотой  крышкой  пузатая  банка.  Темно-фиолетовое  содержимое  отсвечивало  пурпурным  сиянием.
- В  этом  году  черной  смородины  много.  – продолжал  Сергей  Иванович. – Аккуратней  только – тяжелая.
- Я… я  не  могу, - смутилась  Катя.
Она  покраснела,  голубые  глаза  широко  распахнулись. Замешательство  явно  отразилось  в  них – она  боялась  и  не  смела  воспользоваться  столь  непривычной  добротой. Сергей  не  переставал  удивляться – то, что  считается  пустяком  одними  людьми – для  других – целая  проблема. Будет  ведь  голодная  сидеть, но  гордая – эх, Катя,  Катя. 
- Люди  должны  помогать  друг  другу – слышишь, Катя? -  не  терпящим  возражений  тоном  заявил  Сергей  Иванович. – Так  что  давай-ка  забирай. Нечего  тут  стесняться. Я  для  тебя  принес.
- Спасибо… -  неуверенно  задрожал  ее  голос.
Она  все  еще  растерянно  стояла, не  решаясь  взять  подарок. Сергею  пришлось самому  вручить  ей  тяжелый  пакет.
Это  варенье   здорово   выручило  Катю  на  ближайшие  два  месяца – холодные  и  дождливые. Как  раз  в  училище  началась  практика, и  вся  Катина   группа  оказалась  на  стройке.  Многоэтажное  белое  здание  встретило  пэтэушников  свирепыми  сквозняками,  километрами  кирпичной  кладки  и  еле  живым  отоплением.  Прораб  заметался  в  поисках  пустой  бытовки – спустя  час  всю  группу  было  не  узнать – милые  девочки  напялили  спецовки  с  телогрейками, нацепили  солдатские  ботинки, и,  гремя  новенькими  ведрами, потешались  друг  над  другом – уж  больно  непривычно  смотрелись.  Затем  всей  развеселой  компанией  двинулись  на  объект.
- Опять пэтэушники. На  кой  они  нужны? – гремели  этажи.
Распределение  по  бригадам  проходило  болезненно. Никто и  никогда не  хочет  обучать. Здоровые  тетки  в  белых  платочках  косились  презрительно – молодняк   бестолковый, мастерка  в  руках  не  держали – как  будто  сами  не  были  такими  же  несмышлеными  девчонками,  только  много  лет  назад.
- Ты  откуда  будешь? –  дородная   штукатурша  взглядом смерила  Катю  с  головы  до  пят.
- Из  Рязани. – ответила  Катя.
- Косопузая  значит… - сверкнула  золотым  зубом  собеседница. – Пойдешь  к  нам?
- Да – кивнула  Катя – а  что  ей  оставалось?
Гнутый  металлический  ящик  на  колесиках   понуро  стоял  в  полу оштукатуренной  комнате. К  стене  прикорнули  носилки. Катя  поставила  рядом  свое ведро,  оглянулась  на  провожатую.
- Рукавицы  тебе  выдали?
- Да.
- Надевай. За  раствором  пойдем.
За  раствором  чего? – чуть  не  сорвалось  с  языка.
Ах, ну  да – это  же цементно-песчаная  смесь. Нас  же  учили.
Цементно-песчаная  смесь  на  деле  оказалась  огромным  грязным  пирогом, в  середине  которого  торчал  низенький  железный  паук – пушка  с  толстым  резиновым  шлангом. Шланг  извивался  не  хуже  змеи, пушка  натужно  шипела,   изрыгая   новые  порции   темно-серой  массы.
- Лопату  бери – что  встала?
Катя  схватила  лопату  и  принялась  нагружать  месиво  в  носилки.
- Да  не  так… - напарница   оттеснила  ее  в  сторону, вырвала  из  рук  орудие  труда. - Смотри,  как  это  делается.
У  нее  все  спорилось – миг  и  носилки  оказались  полны. Катя  едва  смогла  удержать  их. Не  известно – кто  кого  нес – только  у  вожделенного  ящика  Катя  перевела  дух – рано, оказалось,  что  таких  носилок  нужно  трое.
- В  этот  раз поменьше  положим – взглянула  на  побледневшую  Катю  наставница.
А  потом  она   неумело  грунтовала  стену – почти  все  себе  под  ноги,  собирала  упавшие  кучки  раствора  в  ящик,  размешивала  и  принималась  опять  махать  мастерком…
- Не  все  сразу,  не  спеши,  вот  так… – терпеливо  приговаривала  напарница,   ровняя  Катины  неумелые  шлепки. – Москва  не  сразу  строилась.
Этот  рабочий  день  стал  для  нее  откровением.  Особенно,  когда  выяснилось, что  Катиной  наставнице  Лиде –  всего-то 35  лет. Серое  лицо  в  капельках  застывшего  раствора, потрескавшиеся  губы  густо  замазаны  сверху  кричащей  помадой, особенно -множество  морщин вокруг  глаз  – все  это  тянуло  лет  на 50 – не  меньше. И  руки  с  четко  проступившими  венами.
- «Такая  хорошая  работа – весело,  на  свежем  воздухе,  все  молодые…» - вещала  им  два  месяца  преподаватель  специальности. Эти  слова  теперь  звучали  издевательски.  Сразу  выскочившая  замуж  за  москвича,  она  только  и  помнила, что  было  весело. И  на  свежем  воздухе. А  в  действительности  Катю  ждал  тяжелый  физический  труд – практически  непосильный  для  большинства  женщин. На  грязной,  продуваемой  всеми  ветрами  стройке,  без  элементарных  удобств  и  при  скотском  отношении. Все  было  грязно, мокро, серо.
- Разболелись  тут. – недовольно  ворчал  врач. – Лимитчики… - еле  отдувался  он. Ему  пришлось  подниматься  на  седьмой  этаж  пешком – лифт,  естественно,  не  работал. – Приехали  работать – значит  работайте.
- ОРЗ  обычное. Что  врача  дергаете  по  пустякам? – горевшее  лицо  и  зашкаливающая  температура  не  произвели  на  эскулапа  никакого  впечатления.
Катю  увезли  на  скорой  этим  же  вечером. Воспаление  легких – вполне  закономерный  диагноз  для  плохо  одетого  человека.  Месяц  без  теплого  свитера, один  лишь  хэбэшный  платочек  на  голове – что ж  вы  хотели? Плюс  полуголодное  существование.
- Ничего,  Катя. Все  образуется. Стипендию  тебе  сохранили. И  переводы  тут  пока  ты  болела. – успокаивал  ее  как  мог  Сергей  Иванович. – Не  унывай. Скоро  уже  весна.
И  она  пришла,  и  зажурчала  ручьями,  повеяла  теплом,  улыбнулась  солнышком – тусклые  окна  объекта  встретили  Катю  той  же  привычной  грязью,  тяжелой  работой  вперемежку  с  матом, и  скорым  распределением – учебный  год  подходил  к  концу.  Ей,  много  пропустившей, не  святило  счастье  оказаться  в  хорошей  бригаде. А  пока – пока  впереди    отпуск – целый  месяц – законный, положенный.
- Катя – вызвал  ее  в  кабинет  Сергей  Иванович. – Послушай  меня  внимательно. Ты  сейчас  была  выписана  на  учебу – понимаешь?
Катя  кивнула – что  ж  не  понимать?
- Погоди. Когда  человек  выписан  на  время  учебы – он  смело  может  вернуться  домой  и  прописаться  там  опять.
-Нет –   вырвалось  у  Кати – Нет,  вы  что?  Чтобы  вернуться – нет. – протестовала  она.
Пусть – тяжелая  работа,  разъеденные  раствором  руки, пусть  общежитие, пустой  чай и  постоянный  страх  остаться  голодной  – что  угодно – только  не  возвращаться  туда – нет  ни  за  что  на  свете.  Она  представила  вечно  пьяного  дядю с  похотливым  взглядом  и сальными  руками, безразличную  ко  всему  тетку – нет, только  не  это.
- Дослушай  меня,  Катя. – Сергей  Иванович  уже  все  понял. По  Катиному  лицу. Но  объяснить все  же  счел  необходимым. - А  вот  если  ты   выпишешься  в  рабочее  общежитие – обратной  дороги  нет. Только  с  согласия  родственников  можно  будет  прописаться  назад. Ты  поняла  меня?  То  есть  тебе  придется  зарабатывать  постоянную  прописку – лет  пять, ну  может, три  года – это  если  повезет. Потом  на  очередь  встать,  чтобы  комнату  получить. Люди  по 10  лет  ждут, а  кто  и  больше. Это  очень  серьезный  вопрос,  Катя. Боюсь,  ты  до  конца  не  понимаешь  всего.
Катин  подбородок  взлетел  вверх. Она  отвечала  просто  и  ясно, что  характерно  для  человека,  уже  принявшего  решение – окончательно  и  бесповоротно.
- Я  поняла,  Сергей  Иванович. Вы  же  сами  сказали – обратной  дороги  нет.   
  6. 
- Куда  же  податься  в  отпуск?
Этот  вопрос  завис  практически  дамокловым   мечом. Катины  соседки  по  комнате  собирались  в  родные  деревни – кто  куда, и  только  Кате  совершенно  некуда  было  ехать. Да  и  не  на что. Отпускных – кот  наплакал, особо  не  разгуляешься. О  том, чтобы  провести  месяц  в  Рязани,  нечего  было  и  думать. Так  что  же  ей  делать? Но  сирот  и  в  самом  деле  должно  быть  хранит  бог. Чья-то  добрая  душа   подсказала  ей –
- Ты  могла  бы  подхалтурить.  Ну  денег  заработать,  Катя. Что  дома-то  напрасно сидеть?
- А  где? – заинтересованно  спросила  она.
- Поезжай  на  Тульскую. В  Даниловский  монастырь. Там  работа  найдется.
Спустя  много  лет  Катя  пыталась  вспомнить – что  за  женщина   посоветовала  ей  это. Пыталась – и  не  могла.  Как  будто  у  нее  не  было  лица, не  было  плоти – быть  может,  и  правда, то  был  ангел, что  хранил  и  защищал  девочку, и  вовремя  шепнул  ей – поезжай  туда – теперь  уже  трудно  сказать, но  как  бы  там  ни  было – на  следующий  же  день  Катя  отправилась  в  монастырь.
   Наклонная  стена  старого  кирпича,  вдоль  которой  шла  Катя, уже  производила  впечатление. Но,  едва  девочка  вступила  в  ворота – то  просто  замерла  на  миг – мощеный  двор,  белокаменная  резиденция (как  она  узнает  позже), и  всюду  суета – там  перекладывают брусчатку, тут  разгружают  доски –
- Вы  не  скажете – к  кому  мне  обратиться? Я  работу  ищу. – спросила  она  первого  встречного – какого-то  пожилого  рабочего.
- Туда  иди. Там  прорабы  все  сейчас. – махнул  он  рукою. – Да  не  туда. Вот  же  дверь  белая.
За  белой  дверью и,  правда,  оказался  стол,  заваленный  чертежами  и  сметами. Несколько  начальников, пристроив  каски  на  краю  стола,  склонились  над бумагами, увлеченно  обсуждая  какой-то  вопрос, и  не  сразу  заметили  вошедшую  девушку. А  заметив, вопросительно уставились  на  нее –
- Я  штукатур… - совсем  растерялась  Катя.
Самый  низкорослый  из  них  вдруг  встрепенулся –
- Штукатуры  как  раз  нужны  позарез. Сейчас  же  пойдешь  со  мною.
Катя  едва  поспевала  за  ним – на  своих  кривеньких  ножках Андрей Михалыч  умел  развивать  такую  скорость, что  не  вот  догонишь. Они  в  два  счета  преодолели  площадь  перед  резиденцией,  затем  очутились  в  правом  ее  крыле, спустились  в  подвал.
- Вот  новенькая  вам – прошу  любить  и  жаловать. – представил  ее  Андрей. – Как  звать-то  тебя?
- Катя.
- Вот  и  хорошо.
Это,  как  значительно  позже  поняла  Катя, было  самое  настоящее  чудо. Вот  так  обыденно  и  просто – прийти  и  получить  желаемое,  несмотря  на  то, что  специалист-то  из  тебя  аховый, лет – всего  ничего,  соответственно  и  опыта – никакого.  А,  между  тем, в  монастыре  выполнялись  лишь  высококачественные  работы. Неважно  где -  в  подвале  ли,  на  лестнице  или  в  часовне – здесь  требовалось  мастерство  высшего  класса, и  Катю  окружали  мастера  своего  дела. Именно  они  без  всяких  изысков  и  нравоучений,  ненавязчиво  и  спокойно  показали  ей, что  любая  работа,  даже  такая  грязная  и  не престижная – может  доставлять  удовольствие. Если  сделана  она  по  высшему  разряду – если  стена  действительно прямая,  а  углы – ровные, арки, как  и  положено -  плавным  полукругом, а  потолки – идеальны. Но  больше  всего  Кате  понравилось  тянуть  карнизы  и  тяги – а  в  монастыре  их  хватало  с  избытком. Эта  сложная  красивая  работа  с  шаблоном  ничуть  не  казалась  Кате  грязной – она  с  удовольствием  разделывала  в  ручную  углы, выделывала  на  колоннах  каниллюры,  с  линейкой  в  руках  доводила  до  ума  пилястры, а  в  перерыве  бегала  смотреть,  как  эстонские   рабочие  покрывали  искусственным  мрамором  колонны  в  вестибюле.  Стоит  сказать, что  в  распоряжении  мастеров  всегда  были  подсобники –   Кате  не  давали  поднять  и  ведра  с  водой, про  то,  чтобы  всучить  девушке  носилки – не  было  и  речи. Никто  никого  не  подгонял – упор  делался  прежде  всего  на  качество  работ, и  отношение  к  простым  людям  резко  отличалось  от  недавней Катиной  стройки. В  монастыре  ходила  легенда, что незадолго  до  Катиного  прихода, какой-то  прораб,  притеснявший  людей,  был  уволен  по  жалобам  рабочих – и  правда, здесь  был  не  только  светский  начальник,  но  и  духовный.  Любой  и  каждый  мог  обратиться  к  нему,  зная, что  будет  выслушан.
- Сегодня  в  трапезную  пойдете. Там  окна  новые  поставили.  Откосы  нужно  сделать. – однажды  утром  распорядился  Андрей  Михалыч.
У  Кати  просто  захватило  дух, едва  она  открыла  дверь трапезной. Да  вот  так – именно  трапезной, а  не  столовой.  Голубые  стены,  украшенные  лепниной,  широкая  лестница, расходящаяся  на  два  пролета,  гнутые  перила – так,  должно  быть,  чувствовала  себя  Наташа  Ростова,  впервые  появившись  на  балу. Торжественно,  красиво – и  она,  Катя,  тоже  причастна  к  этой  красоте – пусть  лишь  чуть-чуть.  О  том, чтобы,  находясь  среди  красоты,  делать  что-либо  плохо – даже  в  голову  не  приходит.
  Но,  пролетел  месяц. Увы  и  ах –  нужно  выходить  на  обычную  стройку – еще  пара  деньков  и  все. Однако Катя  даже  не  догадывалась, что в  это  самое  время  в  стенах  монастыря  происходили  события,  самым  непосредственным  образом  повлиявшие  затем  на  Катину  судьбу  и  являвшиеся,  по  сути,  прямым  доказательством,  что  бог  на  свете  есть. Но,  обо  всем  по  порядку. 

  Дом  Саввы  Морозова – двухэтажный  особняк  недалеко  от  Смоленской  площади – лакомый  кусочек.  Уж  неизвестно – сам  ли  Савва  жил  в  нем, или  по  слухам, подарил  своей  любовнице – да  только  особняк  этот,  вальяжный,  изысканной  архитектуры  и  не  менее  изысканной  же  отделки, выстроенный  полукругом, с  прилегающим  садом,  фонтаном  и  хозяйственными  постройками  в  глубине  двора,  практически  чудом  уцелел  в  исторических  перипетиях, тем  же  чудом  сохранив  свою  территорию.  Вроде  был  здесь  потом  и  детский  сад, и  даже  дом  пионеров, а  затем  размещался  райсполком, да  только  сильные  мира  сего  однажды  решили  сделать  из  него  элитную,  сногсшибательную  гостиницу  для  таких  же, как  они  сами,  владык  мира, но  только  не  местных. А  чтобы  окончательно  и  бесповоротно  потрясти  воображение  заморских  гостей, решено  было  восстановить  интерьеры  особняка  в  прежнем  виде – как  при  Савве  было. Что  и  говорить – годы  оставили  свой  след – художественный  паркет, наполовину  сожжен  в  печке, от  лепных  украшений – одни  ошметки,  стены  бывшего  греческого  зала  вместо  нимф  украшают  лозунги, даже  сусальное  золото со  стен подчистили  чьи-то  заботливые  руки – вообщем,  разруха  полная. Только  где ж  специалистов  взять – краснодеревщиков,  альфрезчиков,  позолотчиков, лепщиков  и  прочих  мастеров. А  ясно  где – в  церкви – где ж  еще? Только  там  сохранились  мастера- реставраторы,  туда  и  обращаться.
 Шикарные  черные  лимузины  с  некоторых  пор  зачастили  к  воротам  монастыря. И  вовсю   уже  велись  переговоры, но  Катя  об  этом,  конечно  же,  не  знала.  Она  и  приходила-то  в  монастырь  задолго  до  этих  самых  лимузинов – их  хозяева  еще  спали  сладким  сном – не  чета  ведь  простому  люду. Только  в  последний  ее  рабочий  день  прибежал  взволнованный  Михалыч,  спешно  снял  всех  с  лесов, и  повел  на  ковер – к  большому  начальству. К  слову  сказать – самое  большое  начальство  уже  разъехалось. Остался  только  один – он  же  директор  будущей  гостиницы – Владимир  Федорович. Дотошен  оказался уж  больно - лично  захотелось  лицезреть  ему  рекомендуемых  мастеров.
- Командируют  вас  всех  на  особняк – успел  шепнуть  прораб  и  тут  же  сник  под  колючим  взглядом.
Представительный  мужчина  этот  Владимир  Федорович - седой,  лицо  умное, чисто  выбритое, пиджак – с  иголочки, а с  мизинца  бриллиант  поблескивает – аккуратный  такой, весь  в  платине. И  руки эти  холеные  не спеша  так  списки   мастеров перелистывают.
- Это  кто  у  нас?
- Штукатуры – подобострастно  отчебучил  Михалыч. – С  завтрашнего  дня  направляем.
- Как,  Андрей  Михалыч? – удивилась  Катя – Мне  же  завтра  на  ту  работу – я  не  смогу…
- А это  кто  у  нас? – прогремел  большой  начальник.
- Катя  Андреева… вот  она… здесь... пятая  в  списке… - запинался  Михалыч. – Она  мастер  - руки  золотые,  работу  знает  отлично…
- Так  куда  тебе  завтра? – смерил  ее  взглядом  Владимир  Федорович.
- В свое  это… как  его…  СУ – 11…
- Какое  СУ? Никакого  СУ.  Завтра – на  особняк. Лично  проверю. – в  приказном  порядке  заявил  начальник  особняка. -  Какое  СУ  говоришь? 11? Запрос  туда  отправим. Командируют  тебя,  на  время  одолжат. 
Так  неожиданно  продолжилась  Катина  сказка. Впрочем,  какая  же  это  сказка – интересная  работа  среди  хороших  мастеров, в  самом  центре  Москвы, в  доме  Саввы  Морозова –  бесценном  памятнике  архитектуры.
 7.
- Катюша, как ты  смотришь  на  перспективу  работать  в  нашей  организации? На базе финансово- хозяйственного  управления?
Этот  вопрос   прозвучал  спустя  полгода   после  начала  работ  на  Особняке.  И  Катя   была  далеко  не  первой, к  кому  обращался  с  ним  Владимир  Федорович.
    Наблюдая  день  за  днем, как  постепенно  из  совковой  разрухи  восстанавливается  дом  знаменитого купца-мецената, как  аккуратно,  качественно – хотя  и  неспешно  выполняются  сложнейшие  работы, высокое  начальство сначала  оказалось  в  восторге,  а  затем  задумалось – как бы  всех  этих  уникальных  работяг   всегда  иметь  под  рукой. Ведь  начальство – тоже  люди, у  них  есть   квартиры, дачи – не говоря  уже  о  многочисленных   помещениях  самОй  всесильной  организации – те  тоже  время  то  времени  требуют  ремонта. Пусть  и  не  такого  затейливого, как  в  доме  Саввы  Морозова.
      Неизвестно,  кому  первому  пришла  в  голову  эта  мысль,  но  она  прижилась,  постепенно  оформилась  в  идею  создания   комплексной  строительной  бригады – компактной  и  универсальной. Тем  более, что мастера  высшего  класса  маячили  теперь  перед  глазами  каждый  божий  день, но  мастера  эти  сейчас  принадлежали  церкви,  совсем  неплохо  там  зарабатывали, и  совершенно  не  стремились  без  веских  на  то  причин  становится  блудными ее сыновьями.  Это  положение  нужно  было  каким-то  образом  исправлять.
        Чем  переманить  людей? – этот  вопрос   встал  следом, едва   сильные  мира  сего  утвердились  окончательно   в своем  решении.   А  они  как  раз  много  чего  могли. И были  далеко  не  самыми  бестолковыми  людьми  на  свете.  Они  быстро  смекнули,  что  самым  животрепещущим  вопросом,  вопросом, что  не  в  состоянии  была  решить  церковь, при  всем  ее  бережном  отношении  к  своим  работникам,  являлся  вопрос  жилья.
    Справедливости  ради  стоит  отметить, что  это  вечный  вопрос.  Квадратных  метров  на  душу  населения  всегда  не  хватает.  Хвост очереди  на  улучшение   жилищных  условий  пропадает  где-то  за  горизонтом.  Успевает  смениться  и  вырасти  поколение  целой  семьи,  прежде  чем   ее  осчастливят  новой  квартирой  где-нибудь  за МКАДом.  И  сколько бы  жилья  не  строили – его  всегда  мало.
  Однако  организация, куда  попала  Катя – организация  отнюдь  непростая, имела  свой  резервный  фонд – на  всякий  случай.  И  фонд  этот  располагался ни где-нибудь,  а  в  самом  центре  Москвы. По  различным  адресам   в  районе  Садового  кольца.  Те  квартиры  и  комнаты  попросту  пустовали  в  ожидании  новых  хозяев. Именно  этим  фондом  и  решено  было  воспользоваться.
- Так  что,  Катя?  Не  надоело  еще  командировочные  листы  в  свое СУ  возить? А  так - будешь  работать  все  время  здесь,  на  Особняке.
- Меня  из  общежития  тогда  выселят. Оно ж  ведомственное, от  СУ 11. – отвечала  Катя.
Она  прекрасно  знала,  о  чем  сейчас  пойдет  речь.  Уже  с  месяц  Особняк  полнился  слухами – мол,  к  себе  зазывают,  обещают  жилье  дать. Но  народ  плохо  представлял  себе  возможности  организации  и  потому  мялся – обещают, но  дадут  ли? И  когда  дадут? Хорошо  бы  сразу.  Это «сразу» было  наиболее  актуально  для  Кати –  ведь  ее  заявление  на  расчет  автоматически  подразумевало  выселение  из  общежития.
   Столь  простодушная  Катина  хитрость  вызвала  на  всегда  серьезном  лице  Владимира  Федоровича   улыбку. Впрочем, улыбка  эта  предвещала   положительное  решение  столь  непростого  вопроса  и  служила  знаком   доброго  расположения  духа  самого  хозяина – в  личной жизни  Владимира  Федоровича  как  раз  назревали  перемены, а  потому  все  юные  девушки  казались  ему  вполне  заслуживающими  внимания,  сочувствия  и  помощи.
     А  причина  была  довольно  банальна  и  проста. Овдовев  два  года  назад, этот  солидный  мужчина   сейчас  собирался  жениться.  Уже  не  раз  Кате  на  глаза  попадалась  одна  молодая  особа,  что  ближе  к  концу  рабочего  дня  появлялась  на  Особняке. Высокая,  с  хорошей  фигурой,  волосы  собраны  как-то по  старомодному – шишкой  на  затылке, девушка  производила  впечатление  аморфного   создания – глазки  долу, голосок  тихий. Скромненько  так  пройдет, еле  слышно  поздоровается  и  прямиком в  бывшее  здание  Морозовских  конюшен,  что  в  глубине  сада. Там, на  втором  этаже  хозяйственных  построек  находился  кабинет  Владимира  Федоровича – с  мягкими  кожаными  креслами, в  которых  утопаешь  и  вставать  с  них  не  хочется.   
- Да  она  же  в  дочки  ему  годится – удивлялась  Катя.
Но,  уважая  директора  будущей  гостиницы, от  комментариев  воздерживалась. К  тому  же  Владимир  Федорович  при  всей  его  занятости, не  раз,  обходя  свой   объект,  останавливался  поговорить  с  Катей – как  впрочем,  и  с другими  рабочими.  Наблюдая,  как  где-то  под  потолком   она,  сняв  перчатки,  чтобы  не  мешали,  кропотливо  сводит  углы   сложнейших  карнизов   известковым  раствором, от  которого  разъедает  нежную  кожу  рук – он  однажды  не  выдержал:
- Катя,  учи  английский. Открою  гостиницу –  тебя  горничной  определю.
- Ладно -  отозвалась  с  подмостей  Катя – Выучу  как-нибудь.
Ей  нравился  этот  человек.  При  всем  его  высоком  положении  Владимир  Федорович  был  дружелюбно  настроен  и достаточно  прост  в  общении, однако  не  настолько, чтобы   бесцеремонно  обсуждать  его  личную  жизнь. Поэтому  Катя  старалась  пропускать  мимо  ушей  досужие  сплетни  относительно    вечерней  гостьи.  Он  сам  умный – понимает, что  делает – решила  Катя. 
  Итак, Владимир  Федорович  находился  в прекрасном  расположении  духа – попроси  у  него  Катя  квартиру – она  получила  бы  ее. Но  Катины  амбиции  так  далеко  не  простирались.
- Мне  бы  хоть  комнатку… но  свою… - скромно  потупила  глазки  Катя.
- Будет  тебе  комнатка. – прогремел  на весь  кабинет  Владимир  Федорович. – Как  только  официально примем  тебя  на  работу - сразу    смотровой  получишь.
- Ура – подпрыгнула  от  радости  Катя. – Вот  спасибо.  Завтра же  поеду  на  расчет  напишу.
Глядя  на  ее    лицо, Владимир  Федорович  улыбался. Все-таки приятно  сознавать, что  от  тебя  зависит   счастье  другого  человека. Для  него  дел-то - отдать  распоряжение. Пустяк,  что  ничего  не  стоит,  ничего  не  значит. А  для  нее, Кати – значит, и  значит  ох  как  много.  Дай  бог,  чтобы  также  обрадовалась  вечером  та,  другая -  широкому  обручальному  кольцу  с  шикарным  брильянтом, что  лежало  сейчас  в  черной  бархатной  коробочке  в  ящике  его  стола.
8.
  Коммунальная  квартира  в   историческом  центре  Москвы – это  разговор  особый.   Прихотливые  фасады  бывших  доходных  домов  и по  сей  день  внушают  чувство  уважения  к  тем, давно  ушедшим  мастерам – умели  они  возводить  красивые, ничуть  непохожие  друг  на  друга  здания.  Знали, что  такое  замковый  камень, тяга  и  карниз,  не говоря  уже  о  пышной  лепнине, что  логично  заканчивает  верхушку  каждой  пилястры.
     Под  стать  своему  фасаду   подъезд – широкие  лестницы,  изразцы  по  стенам, узорчатая  плитка  на  полу, и, как  признак  другого, нового  времени – кабина  лифта, что  вписалась  аккурат   между   этажами.  Потолки  просто  запредельной  высоты – метров пять, не  меньше – предполагали  как  минимум  богатые  бронзовые  люстры  и  само  собой,  затейливые  лепные  розетки,  обязательный  карниз – все  правда,  уже  забелено-замазано  многократно, так, что  от  былой  красоты  остались  лишь  ошметки, но,  если  не  полениться  все  очистить…
    Эх, да  что  там... Вот  бывалоча  прежде, возвращался  домой  солидный  важный  господин – а  только  солидный  и  мог  позволить  себе  квартиру  в  таком  доме – ступал  на  вощеный  паркет  передней,  соболью  шубу  с  его  плеч, не  мешкая, подхватывала  горничная,  и, отпущенная  хозяйским  жестом, тут же удалялась  по  тускло освещенному коридору  вдоль  анфилады  комнат.  А  из  них,  из  комнат  этих – ярких,  залитых  светом,  уже  спешили  домочадцы, наполняя  шумом  прихожую.  Жизни  в  такой  квартире  текли  параллельно   друг  другу – для  прислуги – черный  ход,  кухня,  да  сумеречный  коридор, для  господ –  удобные просторные  комнаты – одна  за  другой – камин, рояль,  кабинет…
    А  чтобы  низший  социальный  элемент  не  шлялся  лишний  раз  по  господским  комнатам, в  каждую  из  них  со  стороны  коридора  предусмотрена  дверь. Вот  так  надо  подать  ужин  в  гостиную –  будь  добра  с  подносом  по  коридору  до  нужной  комнаты  и  никак  иначе. Нужно  уборкой  заняться – та  же  песня.
   Однако  времена  сменились  стремительно,  вытеснив  богатых   обитателей  вон –  межкомнатное  сообщение  забили  фанерой, заклеили  дешевыми  обоями, понаставили  перегородок, преобразив   большой  зал, где  раньше  принимали  гостей,  в  две  длинные  клетушки,  лишили  напрочь  бывшую прихожую  окна,  изобретя  еще  одну  комнатушку.
   Весьма кстати  пригодились теперь  те  ходы  для  прислуги – со  стороны  коридора. Изоляция  помещений  получилась  полная,  окончательная, и  как  тогда  казалось, бесповоротная. А, чтобы  все  это  закрепить  на  века, тут  же  составили  поэтажный  план, по  которому  комнат  в  квартире  вместо 4-х  стало  семь,  и  даже  восьмая,  та  что  при  кухне – считай, чулан, досталась по  блату  какой-то  старушке – правда  не  без  сопротивления  новоявленных  жильцов,  мечтавших  оттяпать  ее  в  качестве  кладовки.
      Потому, как  места  теперь  стало  катастрофически  не хватать. Народ  нервничал  и  метался   возле  единственного  сортира,  занимал  спозаранку   очередь  к  умывальнику – особо  ретивые  норовили  приспособить  под  это  дело  кухонную  раковину – их  гнали  оттуда  желающие  вымыть  посуду.  Вскипятить  с  утра  индивидуальный  чайник  стало  проблемой – тут  и  пригодилась  та  самая  старушка. Ей  все  равно  не  спалось.  Вот  нагреет  Петровна  кипяточку    и  потчует  соседей – кому  не  досталось  конфорки.
     Так  что  поводов  для  склок  и  разборок  стало  хоть  отбавляй. И  не  раз,  надо  думать, у  кого-нибудь возникало  здоровое  желание   подсыпать  крысиного  яду  в  опрометчиво  оставленный  на  минутку  соседский  суп.  Всех  более  или  менее  примирила  просторная  кухня, на  которой со  временем  появилась-таки  вторая  плита.  Жить  стало  веселее.
Новые  жильцы  понятия  не  имели, как  вощить  дубовый  паркет. Вот  щедро  поливать  его  водой  по  заведенному  графику  дежурств – это  запросто. Потому  как  прислуга,  само  собой, отменялась  автоматически – у  нищих   слуг  нет.  А  замусолить  бронзовые  шпингалеты  масляной  краской,  щедро  залить  ею  же  гранитные  подоконники -  так  это  без  вопросов.
  Зато  квартира  приобрела  историю – в  ней   просто  кипела  жизнь,  сходились-расходились  люди,  ссорились  и  вновь мирились  соседи,  шлейф  из  досужих  сплетен  не  щадил  никого,  а  в  воздухе  незримо  присутствовало  ожидание  очередного  занимательного  события – вроде  недавно  повесившегося  в  узенькой  кладовке, что  возле  кухонной  раковины,  одинокого  жильца -  мужичка  тихого,  себе  на  уме. Не в  себе  был - от  такого  чего-угодно  можно  было ожидать – говорили  люди.
Сгинули,  канули  в  лету  те  беспокойные  жильцы – рассосались  по  Московским  новостройкам,  а  кто  и  в  небытие,  оставив  после  себя   сомнительной  правдивости  легенды,  почерневшие  шашечки  паркета,  неуклюжую  мебель, годную  лишь  на  свалку,  да  невиданных  размеров  жестяные  тазы,  развешанные  в  рядок  по  стене  ванной  комнаты.
  К  моменту,  когда  Катя  ступила  на  порог  этой  квартиры,  от  былого  ассортимента   коммунальных  прелестей  остались  жалкие  воспоминания – ни  тебе  очереди  в  туалет,  ни   борьбы  за  место  у  плиты.
      Подобного  рода  метаморфоза  объяснялась  довольно  просто. С  недавних  пор  был  введен негласный  запрет    на  прописку  в  центре.  Постепенно  получавшие   квартиры  жильцы  разъезжались  по  окраинам  Москвы. Освободившиеся  же  комнаты   пустовали  вплоть  до  какого-нибудь  мифологического  распоряжения,  будь  то  капремонт  или  признание  дома  аварийным – неважно. А  важно  то,  что  Катиной  организации  все  это  не  касалось.  Смотровой  был  выдан,  прописка – разрешена,   и  вечером  после  работы  Катя  отправилась  посмотреть на  свое  будущее  жилье.
       Дверь  ей  открыла   довольно  костлявая  черноволосая  женщина.  Равнодушный  взгляд   и  безропотность  с  какой  ее  пустили,  объяснялись  просто -   семья  практически  сидела  на  чемоданах,  готовясь  к  переезду.  Им  было  уже  все  равно,  будет   у  них  новая  соседка  или  нет. Впрочем,  ничего  этого  Катя  не  знала.
  Темный  коридор  уходил  в  бесконечность.  Кудрявая  черноволосая  девочка   прикатила  на  велосипеде  из  этой   темноты   и  уставилась  на  Катю  своими  черными  глазами. Ничего  себе - Катя  оценила  дистанцию.  Где-то  вдалеке  маячил  просвет.
- Вам  туда. – махнула  рукой  соседка. – Хотите,  покажу? – все  таким  же  равнодушным  тоном.
- Да,  пожалуйста. – попросила  Катя.
В  этой  квартире  заблудиться  можно. Еще  не  выберешься  потом.
Но  все  оказалось  не  так  уж  сложно. Достаточно  было  включить  свет.
- Тут  вот  никто  не  живет… И  вот  здесь… А  здесь – сосед. Но  он  у  женщины  своей  обычно… Редко  приходит. ..  А  это  кухня… Здесь  кладовка…Ну,  сами  смотрите… - вяло  комментировала  соседка. – Вот  эта  комната, что  у  вас…
Они  остановились  возле  крашенной  белой  двери.  Впрочем,  все  двери  в  этой  квартире  были  белыми – в противовес  высоким  темно-синим  стенам   бесконечного  коридора.
- Этот  от  квартиры… вот  от  комнаты… - пояснила  соседка, едва  Катя  извлекла  из  кармана   ключи.
Ярко  вспыхнула  лампочка  под   самым  потолком,  осветив  красно-золотые  стены  и  два  окна – комната  оказалась  удобной  формы – квадратной, с  паркетным,  разумеется,  полом  и  видом  на  Остоженку.
- Кто  догадался  наклеить  красные  обои? – недоумевала  Катя. – Раздражает  же. Ладно,  это  пустяки. Куплю  другие.
Она,  конечно  же,  была  довольна.  Иметь  свой  угол,  свой, а  не  какое-нибудь  койко-место  в  общежитии. Где  никто  и  никогда  не  попрекнет  ее, что  она  живет  за  чужой  счет.  Здесь  она  хозяйка.  А  все  остальное – дело  наживное. И  обои  эти,  и  что  там  еще  в  первую  очередь  нужно? Диван,  конечно же.  Чтоб  было  на  чем  спать.   И  стол  еще  на  кухню. И  холодильник.  И  пианино  забрать – теперь  мне  есть  куда  его  поставить – рассуждала  Катя.  Нужно  будет  у  Владимира  Федоровича  спросить. Он  наверняка  знает, как  лучше  это  сделать.
9.
- Так  ты  у  нас  и  на  пианино  играть  умеешь?
- Да… то  есть  нет…  то есть  не  очень…   
- Не  понял – так  да  или  не  очень?
- Я  школу  не  заканчивала. Меня  мама  учила. Давно.– объяснила  Катя. – Нотную  грамоту  знаю,  разобрать  могу, что  попроще…
Она  тихонько  постучалась  в  его  кабинет  после  работы  и  теперь  утопала  в  мягком  кожаном  кресле. Сам  Владимир  Федорович  домой  не  спешил – его  невеста  задерживалась  по  каким-то  делам  и  должна  была  подъехать  не  раньше,  чем  через  полчаса.  Так что  выслушать  сбивчивые  Катины  объяснения  время  было.  Дымок  дорогой  сигареты  стелился  причудливо  изогнутой  кривой,  в  чашке  остывал  чай.  Умел  Владимир  Федорович  устроиться  с  комфортом.
- Теперь  ясно,  Катя. Обычно в  таких  случаях    заказывают  контейнер. И  отправляют  тихим  ходом  до  места  назначения. Так   из  города  в  город  мебель  перевозят. 
Владимир  Федорович  не  стал  распространяться,  что  таким  же   вот образом, контейнер за  контейнером доставляют   для  всесильной  организации  и  отдельных  высокопоставленных  личностей  мебель  не  только  из  города  в  город, но и из  Италии,  Германии, Франции – зачем  Кате  об  этом  знать.  Он  так  же  представлял  себе,  что  как  ни  пакуй, как  ни  заворачивай,  а  потери  при  такой  транспортировке  неизбежны – там  царапина, тут  пружина  лопнет, хрупкая  какая-нибудь  деталька  разобьется – а  пианино  так  и  вообще  - неизвестно,  что  получишь. Железная  дорога  есть  железная  дорога. Доедут  деревяшки  вперемешку  со  струнами. Опять же – погрузка – разгрузка…
- Хорошее  пианино? – и  чувствуя, что  Катя  не  поняла  сути  вопроса, пояснил  - Называется  как? Рояль  Беккер?
- Что  вы… Красный  Октябрь. Оно  старенькое  совсем. – Катина  улыбка  отчего-то  вышла  виноватой.
- Так  стоит  ли  его  везти,  Катя?  Тебе  потом  настройщик  обойдется  в  стоимость  самого  инструмента. Проще  другое  купить.
Владимир  Федорович  был,  конечно  же,  абсолютно прав, но  практичная  сторона  вопроса  совсем  не  интересовала  Катю.
- Мне не  нужно  другое. Понимаете, это  от  мамы  осталось. Это  память  о  ней. Я  должна  его  забрать.
Теперь, по  прошествии  времени, та  прошлая  жизнь  ей  казалась  скопищем  пауков и  сплошным  кошмаром. И  в  этом  кошмаре  еще  оставалась,  ее, Катина  частичка  души. Она  взывала  из  ада,  горела  алым  пламенем, накатывала  слезами,  щемила  болью   в  области  сердца, будто  и  впрямь  пианино  было  живым  существом, попавшем  в  беду  и  теперь  отчаянно,  из  глубины  пропасти,  просившем  о  помощи.  Катя  всегда  помнила  о  нем. Даже  когда  оставалось  лишь  пять  копеек  на  метро, и  решительно  нечего  было  есть. Когда  замерзала  на  стройке, когда,  совсем  ослабленная,  едва  не  умерла  в  больнице – она  всегда  помнила  о  нем.
   Это  напоминание  о  прошлом  было  по  сути единственным,  что  она  хотела бы  забрать  с  собой,  лишь  только  появиться  такая  возможность. Она  должна,  должна,  во что бы то  ни стало  вызволить  его  оттуда.  И  теперь  этот  момент  настал – мамино  пианино  переедет  сюда,  в  Катину  комнату,  и  уже  более  ничего  на  свете  не  сможет  помешать  ей  хранить  воплощенную  в  этом   стареньком  инструменте  память  о  своей   маме. 
Владимир  Федорович  взглянул  на  часы:
- Ладно, иди  домой, Катя. Я  узнаю,  как    лучше  это  сделать,  и  сколько  будет  стоить  такой  контейнер. Рязань  говоришь? Ну,  это  не  так  далеко. А  ты  пока  позвони  родственникам.  Как  договоришься –  сразу  отпущу  тебя   денька  на  два.
    И  Катя   отправилась  домой.
   В  пустой   комнате  стоял  лишь  только что  купленный  диван  да  позаимствованный  с  кухни  ничейный  старенький  стул – для  одежды.  Две  картонные  коробки  и  сумка  в  углу  еще  ждали  своего  часа –  некуда  пока  складывать  ей  книжки  и  ноты, а так же   весь  прочий  нехитрый  скарб. Но  это  все  абсолютно  не  имеет  значения.  Купит  она  еще  все – какие  ее  годы – конечно, купит.  А  пока  есть  дело  поважнее.  Хорошо, что  прежние  жильцы  догадались  провести  в  комнату  телефон – да  съезжая, позабыли  снять  розетку.  Теперь  Кате  не  нужно  стоять  в  темной  нише  посреди  коридора  и  кричать  на  всю  квартиру  в  шипящую  доисторическую    трубку  общего  пользования. 
Катя  подняла  с  пола  аппарат, устроилась   поудобнее  на  диване.
- Так…  восьмерка,  затем  код  Рязани.
Трижды  прокрутившись,  диск  послушно замер. 
- …и  телефон.
  В  памяти  всплыло  дьявольское  сочетание  цифр.
Только  бы  подошла  тетка. Кате  не   слишком-то хотелось  разговаривать  с  дядей.
Ей  повезло – трубка  отозвалась  женским  голосом.
- Тетя  Люба,  это  Катя.
Возникшая  пауза  грозила  затянуться  надолго. На  том  конце  провода  явно  не  ждали  этого  звонка.
- Я  хотела  спросить…  - внутреннее  напряжение  пробежалось  холодком  по  спине, отозвалось  легкой  дрожью  в  голосе, но  Катя  постаралась  взять  себя  в  руки.  Подобрала  под  себя  колени, сжалась  в  комочек, сузила  до  щелочек  глаза – как  будто  тетка  была  в  досягаемой  близости  и  могла  видеть  свою  племянницу.   
Тетя  Люба  выжидательно  молчала. Казалось,  она  даже  не  дышит.  Вот  так – ни  вздоха,  ни  слова - будто  Катя   сейчас  имела  дело  с  пустотой.
-  Тетя  Люба, я  хочу  забрать  мое  пианино. – твердо  и  громко  сказала  Катя. –  Собираюсь  приехать  на  днях. Чтоб  вы  были  в  курсе.
Нечего  с  нею  антимоний  разводить,  интересоваться  за  жизнь – она  много  мною  интересовалась  все  это  время?  Что  называется – с  глаз  долой,  из  сердца  вон. Только  вряд ли  в  ее  сердце  вообще  когда-то  было  место  для  меня – ощетинилась  Катя.
   Должно  быть,  телефонный  провод  каким-то  чудом   передал  то  состояние   ненависти, что  по  необъяснимой  причине  испытывали  к  друг  другу  эти  родные  по  крови  люди. Тетка   зависла  ледяным  молчанием.   Катя   в  свою  очередь почувствовала  незримую  угрозу, сродни  удару  в  спину.
- Ты  слышишь  меня? – прорвала  Катя  враждебную  тишину.
-… да…забрать  пианино?  -  замялась  тетя  Люба. Ее  голос  приобрел  кисло-сладкий  оттенок -  Видишь  ли…Оно  давно  продано, Катя.
Холодный  душ  или  гром  среди  ясного  неба  сущие  пустяки  по  сравнению  с  подлостью.
- То  есть  как…  как  это – продано? –  растерялась  от  такой  неожиданности  Катя.
- Подвернулся  покупатель… Что  оно  зря  стоит…- промямлила  трубка. И  через  миг,  будто  собравшись  с  силами, тетка  произнесла  уже  совсем  другим,  вызывающе-наглым  тоном:
  - Я  не  обязана  хранить  чужие  вещи.
От  такого  заявления  Катя  опешила. Правду  говорят - лучшая  защита – это  нападение. Драгоценные  секунды  уходили  на  восприятие   смысла  последней  фразы. Вдруг  почему-то  стало  не  хватать  воздуха. Дрожь  подкатила  волною,  мучительно  застучал  висок, и  сквозь  пелену  слез, сорвалось  стремительной  болью - 
- Чужие? Чужие? Пианино  твоей  родной  сестры – чужая  вещь?  Что  ты  говоришь – ты  понимаешь, что  ты  говоришь? – кричала  Катя.
- Ты  запиналась  об  него? Оно  кололо  тебе  глаза?  Ты  сволочь,  ты, ты, ты…
Слова  внезапно  иссякли. Катя  бессмысленно  сжимала  трубку  и  молчала. Словно  все  кончилось – силы,  эмоции,  слезы – она буквально остолбенела, не  в  состоянии  принять  произошедшее, и  даже глаза  как  будто  не  видели  ничего. Как  долго  она  так  провела – с  трубкой  в  руках  и что  в  той  трубке  звучало  в  ответ – Катя  не  смогла  бы  сказать. Время  для  нее тоже  потерялось. Просветом,  сквозь  шум  в  ушах  раздалось:
-Ты  слышишь  или  нет? Катя, Катя…Это  Саша. Что  ты  мать  доводишь? Она  вон  вся  в  слезах. – Катя  не  сразу  сообразила,  что  трубку  из  рук  тети  Любы  выхватил  брат:
. – Плачет,  говорит стыдно  ей. Что  ты  хочешь? Что?
- Стыдно  ей – автоматом  повторила  Катя. – Ничего.  Совсем  ничего. Я  больше  ничего  не  хочу.
И  бросила  трубку.
       Взгляд  бессмысленно  блуждал  по  комнате, пока  не  остановился  на картонной  коробке  со  стопочкой  маминых  нот.  Катя расположилась  прямо  на  полу,  бесцельно  перелистывала  страницы. Григ, Шопен, Чайковский…Вот  «Танец  Анитры»  и  «Шествие  гномов», «Времена  года»  с  шикарной «Баркаролой»…Никогда  больше  ее  пальцы  не  коснутся  маминых  клавиш, никогда  не  разбирать  ей  этюды  и  пьесы, никогда  старенькому  пианино  не  стоять  в  этой  комнате, храня  память  и  боль.  Никогда,  никогда,  никогда.
 

      


Рецензии
Господи! Дочитала. Бедный ребёнок! Дядьку такого Вниз головой надо вешать! Тётка - не лучше! Ещё и самую дорогую память продала - пианино!
Тяжёлый, жизненный рассказ!
Пусть жизнь дарит Вам счастье, любовь, радость и улыбку!!!
С уважением и теплом.
Евгения.

Евгения Козачок   30.06.2013 12:00     Заявить о нарушении
спасибо большое, Евгения, за такой добрый отзыв.
с улыбкой,

Виктория Горнина   01.07.2013 01:40   Заявить о нарушении
На это произведение написано 29 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.