Голубая рапсодия

В комнате сестры метроном отстукивает ритм. Сестра бьет по клавишам старенького пианино и, видимо, наслаждается однообразным звучанием гамм. Меня это выводит из себя. Я кричу, чтобы она замолчала. Но садистка упорно продолжает выбивать дребезжащие звуки из расстроенного инструмента. Вхожу к ней в комнату и спокойно опускаю ей на пальцы крышку пианино. Дура! Взбрело идиотке в 18 лет учиться музыке!
Пока сестра плачет и жалуется матери (в 18 лет она все бегает жаловаться мамочке), я могу спокойно дочитать твое письмо.
«… Меньше всего в моем нынешнем положении я хотел оскорбить тебя. Я шел на унижение (унижение в твоем представлении) ради одного: чтобы ты понял наконец-то, что мое чувство к тебе глубоко и искренно, что я не играл, да и не мог играть, потому что такими вещами не играют. Если ты до сих пор не понял этого, мне жаль. Очень жаль. Ведь я-то надеялся найти в тебе человека с глубокой душой и способностью понимать и сопереживать. Видимо, я ошибся. Прости. Глупо повторяться, но все же прощай.»
Я скомкал записку и выбросил ее в окно.
- Ты заткнешься когда-нибудь или нет? – кричу сестре, снова усевшейся за инструмент.            
Пытка.

В туалете полумрак, но мне достаточно света, чтобы рассмотреть себя в зеркале. Прямой нос, немного вьющиеся волосы, выразительные, на мой взгляд, глаза. Интересный парень. Из-за внешности я не комплексую. Мне, в общем-то, не из-за чего особенно переживать. Подумаешь – письмо. Мало, что ли, мне их писали. Девчонки…
 «Успокойся. Успокойся. Ведь все. Рано или поздно это должно было случиться, и моей вины здесь нет. Нисколько.» Ловлю себя на мысли, что пытаюсь успокоить себя, уверить в том, что все нормально. Но ведь все нормально?! Ну что с того, что он ушел?! А? Что с того?
Я не знал поначалу, куда от него деться. Он преследовал меня всюду, появляясь в самый неожиданный момент, будто из-под земли. И всегда с особым выражением глаз, готовых в любую минуту угадать все мои желания. Но мне-то ничего не надо было от него. Я его боялся, если честно. И томных глаз, и вкрадчивого голоса, и обволакивающих движений. Все это пугало меня своей непривычностью, и потому я старался избегать встреч с ним. Но он, словно зная или чувствуя мои маршруты, всегда был там, где находился я.
Пора бы забыть обо всем.
Помочиться. Чтобы излить из себя остатки воспоминаний. Пусть желтая горячая влага, разбиваясь о стенки керамического сосуда, унесет с собой горечь потери. Улыбаюсь, довольный. Это я вижу в зеркале.
- Ты выйдешь, наконец, из туалета?       
Опять сестра.
- Мам, он там онанизмом, наверное, занимается! – кричит эта идиотка под самой дверью.
- Я тебе сейчас такой онанизм покажу, – угрожаю ей в ответ и тороплюсь спрятать друга в укромное местечко. «Мы с тобой еще увидимся», – шепчу ему.               

- Ты что себе позволяешь?             
Приходится орать в замочную скважину, так как сестра предусмотрительно заперлась в своей комнате.
- Если ты трахаешься со всеми направо и налево, то, думаешь, это дает тебе право голоса?! Ошибаешься, дорогая!          
- Онанист! – доносится из-за двери.
- Шлюха! – отвечаю ей.             
- А ну замолчите оба! – это уже мать из кухни.         
Умолкаем.

Валяюсь в комнате на диване, рассматриваю журналы. Единственное развлечение в последнее время. Если не считать, конечно, еще одного. Я не знаю, откуда сестра об этом узнала, но если я немного занимаюсь мастурбацией, это же не повод называть меня онанистом. Ну, если нет у меня сейчас девушки, а очень хочется, что же делать? В самый раз достать его из брюк, нежно погладить, чтобы он гордо распрямился от ласк, налился здоровым румянцем и занял нормальное, почти перпендикулярное положение по отношению к телу. И тогда несильно сдавить его, будто в шутку пытаешься задушить, и гонять в кулаке до тех пор, пока он не расплещет от радости молочные пузыри. Плюнуть бы тому в глаза, кто сказал, что это порок. Это удовольствие.
За стеной – опять гаммы. Ну что с ней делать? Не бить же ее? Сестра все-таки. Тем более старшая.

Я листаю журналы, но не улавливаю смысла даже иллюстраций. Голова забита другим. Снова и снова прокручиваю тот момент, когда впервые убедился в своих подозрениях насчет тебя. Наверняка и ты помнишь тихий осенний вечер и… свою попытку поцелуя. Мы сидели на задворках старого дома, курили и болтали о какой-то ерунде, как вдруг ты встал, схватил меня за руки (я чуть не обжегся сигаретой) и притянул к себе. «Ты что?! - оттолкнул я тебя. - Идиот!» И побежал по лужам к выходу из опротивевшего сразу дворика. «Он сумасшедший», - сделал я тогда вывод. А иначе как было объяснить твои странно плавные жесты, цветы, обязательные к каждому празднику, дорогие подарки просто так и сегодняшнюю попытку поцелуя? Только таким образом. Но на губах-то остался все-таки отпечаток твоих губ. И что поразительно: мне не было противно.
Он меня любит - я знал точно. Но в своем отношении к нему я не могу определиться до сих пор. Я не знаю, можно ли вообще оценить меру, степень привязанности одного человека к другому? И если можно, то всегда ли равнозначны чувства двух любящих? Или обязательно должно быть так, что один любит, а другой лишь позволяет себя любить? Я не знаю. Наверное, это все-таки не поддается оценке.
       
- Сходи в магазин, - слышу просьбу матери. Она обращается к сестре.      
Та что-то бубнит в ответ. По всей видимости, отказывается, раз та же просьба повторяется у моей двери.
- Я схожу, - отзываюсь. Неплохо бы развеяться.      
      
Что все-таки заставило его стать таким? Почему, в конце концов, он не нашел себе девушку? Ведь он вполне здоров, не калека, не урод, где-то даже симпатичный.
«Ты его оправдать хочешь?» – ловлю себя на мысли.
Конечно, нет. Я пытаюсь понять его, а это сделать гораздо труднее. Хотя понять – это, наверное, и значит - оправдать.

Я вспоминаю эпизод, за который мне стыдно до сих пор. Единственный случай, когда я пошел на поводу у тебя. Однажды мы сидели в одной компании. Почти все старые знакомые. Смеялись. Пили. Танцевали. Я, помню, даже пытался прикадрить какую-то подругу. Звучала медленная музыка, мы уже не танцевали, а просто стояли, обнявшись, посреди комнаты и целовались. Вдруг откуда-то появилось твое злое лицо. Оно всплыло между мной и девушкой, совершенно неожиданно, как это происходило всегда. Несмотря на шум музыки, твой шепот был отчетлив и достаточно громок. «Нам пора», - сказал ты. Девушка удивленно отступила в сторону, и ты потащил меня к выходу. Впрочем, я и не сопротивлялся. Я чувствовал, как водка плещется почти у самого горла и пора дать ей выход. Я был до того пьян, что периодически отключался от понимания происходящего. Потом сознание пропало совсем.
Ты вел меня к себе домой. «Потому что это ближе и менее рискованно. На улице много милиции», – объяснял ты. Я, по-моему, даже поддакивал. Еще хватало сил на это. Следующее, что я запомнил, - диван, на который ты меня укладываешь. Я в шутку сопротивляюсь, но ты принимаешь все за чистую монету и начинаешь злиться. «Глупый», - говорю я тебе и мне становится так тебя жалко, что я плачу. Слезы текут непроизвольно, и я не в состоянии их сдержать. Тогда ты садишься рядом, и когда я реву уже навзрыд, шепчешь что-то на ухо. Я не понимаю, но понемногу успокаиваюсь. Смотрю в твои глаза. И что это? Я начинаю гладить твои жесткие волосы у самого уха, затылок и шею. Ты осторожно, но решительно переводишь мою руку, и я чувствую, как увеличивается твоя голова, накрытая моей рукой, как она пытается вырваться из этих жестких объятий. «Что происходит?» – удивляюсь я и пытаюсь отдернуть ладонь, но ты настойчиво возвращаешь ее на место, и я ощущаю, как что-то взрывается в тебе, и белая липкая жидкость заливает руку. Жидкости так много, что я боюсь захлебнуться в ней, кажется, что она нескончаема. Но наступает момент, и ты откидываешься рядом. И целуешь меня… А я, как это странно, не сопротивляюсь…

В магазине я встретил твою мать.
- Что не заходишь? – поинтересовалась она.         
Пытался вежливо объяснить, что нашей дружбе с ее сыном пришел конец. Она, видимо, не поняла. Все улыбалась моим словам.
- Передать сыну привет? – спросила она напоследок.          
- Не стоит, – ответил я.            
Она посмотрела на меня с удивлением, но ничего не сказала. Интересно, она знает, чем занимается ее мальчик?..

После той ночи я не мог тебя видеть. Было и стыдно, и больно одновременно. Такого стыда за чужое и свое унижение, так я воспринял этот случай, я еще не испытывал. Но ты, как ни в чем не бывало, явился на следующий же день. С букетом цветов.
- Ты теперь мой, - заявил мне с порога.      
- Не торопись делать выводы, - я отвел твои руки от своего лица.       
- Что с тобой? – такой прием тебя озадачил.       
- Ничего. Просто вчера ничего не было. Понял? И если ты хочешь сохранить нашу дружбу или хотя бы некоторое подобие ее, оставь свои штучки при себе.             

… Ты хотел быть со мной всегда. «Это невозможно», - останавливал я. А ты с назойливостью осенней мухи требовал каких-то объяснений. «Почему? Почему нельзя? Если мы любим друг друга?» Но для меня любви между мужчинами существовать не могло, и однажды ты осекся, прочитав это в моих глазах. Мы все-таки не можем быть вместе. Пойми.

Дома тишина. Просто не могу поверить своим ушам. Что-то здесь не так. И точно! Сестра, сидя за моим столом, читает дневник, который я забыл вчера спрятать. Видя меня, она испуганно вскакивает и что есть мочи орет:
- Мама, да он еще голубой ко всему! Голубой!       
Она пытается выскользнуть из комнаты, но я перекрываю ей дорогу. Вижу ее затравленные глаза, однако ничего не могу с собой поделать: я должен ее проучить. Вынимаю из брюк ремень, захлопываю дверь, и, куда попадя, не видя и не размеряя силу ударов, бью, хлещу сестру, пока рука, обессиленная, не опускается сама. Тогда и ярость отливает от глаз. Я вижу, что сестра трясется в беззвучных рыданиях, лежа на диване, халатик на ней завернулся, и на голой попке отпечатались красные полосы. Я опускаюсь перед ней на колени и целую белую разлинованную задницу.
- Извращенец! Мерзкий извращенец! – кричит в бессильной ярости сестра и, отталкивая меня, выскакивает из комнаты.       

Вечером заходит мать. Она всегда заходит пожелать доброй ночи. Но на этот раз она изменяет своей программе и, прежде чем пожелать спокойного сна, садится рядом, поправляет одеяло и молчит. Молчу и я. Наконец она не выдерживает.
- Что у вас происходит с сестрой?               
- Ничего, - спокойно отвечаю я.    
- Почему вы все время ссоритесь? – не унимается мать.
- Откуда я знаю? – не сдаюсь я.
- Ты стал другим.
- Каким?
- Резким. Грубым. Что с тобой?
- Ничего. Просто переходный возраст.
- Откройся. Тебе станет легче. Я все пойму. Я мать.
- Этого ты не поймешь.
- Значит, это правда, о чем говорила сегодня сестра?
- Я не хочу говорить об этом.
- Значит, правда?
- Нет! Уходи… Пожалуйста.
Мать уходит, но напоследок останавливается в дверях и, не поворачиваясь в мою сторону, желает мне доброй ночи.

… И что с того, что – один и вокруг никого?! Что? Один. Но ведь внутри есть, надеюсь, еще один я, alter ego, с которым гораздо интереснее, чем с кем-то? Есть? Или их, вторых, так много внутри, что становится страшно из-за постоянного перераспределения личностей? А в итоге-то все равно – один?! Но ведь остается еще один друг, который со мной неразлучен и который ни разу не изменил мне. Вот он, рядом. Его стоит лишь погладить, чтобы он стал ласковым, послушным, отзывчивым… И смог доставить наслаждение…

Можно подумать, мы расстались случайно. Я не верю в случайность. Я часто говорил тебе об этом. Случайностей нет. Все с самого начала шло к нашему разрыву. И одной из причин, наверное, было то, что ты слишком сильно хотел меня, а я так же сильно боялся этого обладания. Но, если копнуть глубже, расстались мы все-таки не из-за этого. Вовсе не неудовлетворенные желания лежали в основе нашего разрыва. Может быть, через какое-то время я и научился бы, привыкнув к тебе, доставлять себе удовольствие с тобой, но уж чересчур унизительными выглядели для меня процедуры, которые ты предлагал. Я романтик в душе, и грубая физиология только пугала меня. Ты этого не понимал и не понял.

Последний наш общий вечер. Как всегда, мы заперлись в моей комнате. Ты куришь и искоса поглядываешь на меня. Я читаю и делаю вид, что не замечаю твоих откровенных взглядов. У меня поганое настроение. Днем я встретил знакомого, который, не зная о наших с тобой отношениях, нес такую гадкую чушь о тебе, что мне становилось мерзко и стыдно. Но я молча слушал его, даже не пытаясь заступиться за тебя. Сейчас я боюсь посмотреть в твою сторону, потому что ты, наверняка, прочтешь в глазах о предательстве. Ты должен меня понять. Я не мог с ним поссориться, потому что он нужный человек. Я прекрасно осознаю, что для таких, как он, весь смысл жизни заключается в престиже: иметь блатную работу, крутую тачку и длинноногую модель… Чтобы апофеозом всего была раздача поклонницам и так, при случае, визитных карточек с золотыми буквами… Я прекрасно это понимаю. Но он мне нужен. Он обещал подыскать мне работу. Я же не могу сидеть на шее матери до скончания века. Потому-то я молча выслушал его бред. Затем еще в троллейбусе, когда я уже возвращался домой, странная пара, сидевшая передо мной, вызвала отвращение. Он – грязный, пропитой мужичок с синими от татуировок руками. И она – пытающаяся выглядеть прилично пьяная дамочка с сильно подведенными глазами. Как они могут спать вместе? – подумал я тогда. Наверняка он набрасывается на нее, как только они ложатся в постель; не дожидаясь, когда она будет готова, он входит в нее и дергается беспрерывно, пока не наступит разрядка.

Тебе я рассказал только о последнем, чтобы объяснить свое плохое настроение. Ты засмеялся в ответ и пересел ко мне на диван.
- Ты фантазер, - сказал, улыбаясь.               
- Наверное, - отмахнулся я.         
Я не ожидал, что все случится так быстро.
За стеной стучал метроном, и, может быть, от этого я не почувствовал проникновения твоей руки, не смог различить смену температур, не заметил выхода на поверхность всегда потаенных вещей. Единственное, что запечатлелось – теплая влажность твоего рта, приникшего к моему телу.
Я проиграл. Я долго не принимал предложенных тобой правил игры, но теперь, каюсь, я сдался. Сопротивляться нет смысла.
Легкое безумие обволакивает мозг. Сознание улетучивается. Я наслаждаюсь. Пока плоть не прорывается горячим потоком.
- А теперь – уходи! – отталкиваю его голову и резко отворачиваюсь к стене. – Уходи! Сейчас же! Я больше тебя не знаю! – срываюсь на крик.         
- Объясни – почему? – тихо спрашивает он.               
- Уходи! – кричу я. И толкаю его. Прочь. Подальше от себя. Вон из дома, из сердца, из души. Вон!      
Он уходит. Он спотыкается. Он падает. Он растягивается у двери. Его ноги смешно повернуты в стороны. Рубашка выбилась из брюк: спина оголена. Это делает его еще более смешным. Если сделать его совсем смешным, это немного успокоит меня.
Он поднимается. Смотрит на меня. В глазах у него слезы. Я смеюсь над ними.
- Иди! Иди! – чуть ли не выталкиваю его за дверь. Как бы больнее уязвить его? Как назвать, чтобы ему было еще больнее? Как унизить его, чтобы облегчить свое состояние? Как?       
Что он наделал…

Ночью, разбуженный странным сном, где я был собакой, пытающейся вырвать из рук хозяина палку, я подсел к столу. Ручку и бумагу не пришлось даже искать. У меня всегда все наготове. Меня озарило, я прозрел, я все понял. Не надо сопротивляться чувству, к которому стремишься сам. И плевать я хотел на предубеждения, запреты: каждому – свое. Я люблю тебя…
«… Я все-таки люблю тебя. Как долго нужно было бродить, размышлять, ломать голову, чтобы прийти к простому и логически выверенному выводу, что я люблю тебя. Как долго...
Проходили дни за днями, недели за неделями и даже годы за годами, а я все не мог понять, что твоя улыбка, твои слова, твои руки, твоя душа, наконец, - все это настолько близко мне и дорого, что я не могу жить, не ощущая каждый миг твоего присутствия. Не могу без тебя! Как же я раньше мог спокойно переносить одиночество, оторванность от тебя, свою единственность?! Теперь-то я знаю: чтобы быть сильнее, надо быть с кем-то связанным…»
Осталось опустить письмо в почтовый ящик… И все…

 
 

Тамбов, февраль - май 1996 года

 


Рецензии
В 25 лет такой слог и такое знание тайников души!

Впрочем, как говорил какой-то овощ в радиоспектакле про Чипполино:
- Я у.., у-у..., у-у-ууу....
- У-даляйтесь, удаляйтесь! - отпускал его начальник.
:))

Дмитрий Кашканов   14.03.2012 00:16     Заявить о нарушении
Вауууу, Дмитрий, и тут что-то отыскали:)

Михаил Владимирович Титов   13.03.2012 23:43   Заявить о нарушении
Это на поверхности:
Это талант - написать на скандальную тему красиво, без грязи, пошлости и не подстраиваясь под общенародный осужденческий тренд.

Дмитрий Кашканов   14.03.2012 00:14   Заявить о нарушении