Полет слона. Байка

Сначала – для справки.
Местность, где произошла значительная часть истории, всегда считалась глубинкой. И во время войны ни один гружёный бомбардировщик противника до неё не дотягивал. Может быть, и вовсе ударов с воздуха там не планировали, поскольку два самолёта чужих всё-таки наведались. Они и донесли, видимо, что бомбить тут нечего, кроме овинов да лесопилок, и самонадеянные немецкие фюреры махнули рукой на территорию сию до лучшей поры, тем более, горючее всегда было в дефиците для экономных потомков Зигфрида. Поэтому при воздушных тревогах на первом году войны взрослые спокойно занимались тем же, чем начали, а дети носились по улицам, передразнивая вой сирен и паровозные гудки. Наспех вырытые бомбоубежища пустовали, а года через полтора, как немцев конкретно погнали, сметливое начальство распорядилось вообще запереть их на ключ, используя по своим личным нуждам, скажем, вина испить вдали от посторонних глаз или услугами сговорчивых дамочек воспользоваться.
В начале кампании эвакуировали пару заводов из Москвы, но агенты вражеские, если таковые тут были, не так уж здорово ими интересовались. От фронтов-границ далековато, производство – не ах, какое огромное, город небольшой, почти все друг друга знают, пленные да беженцы примелькались. Поймали раз за всю войну двоих каких-то, так народ и то сомневался, взаправду шпионы, или – так, погулять вышли.
И если бы не каторжный труд сутками напролет, не карточки да голодуха, не похоронки да отсутствие мужиков дома, запомнилась бы аборигенам война лишь фронтовыми сводками по радио да в газетах и скупыми рассказами уцелевших по воле Провидения в действующей армии земляков…

*   *   *
Год шёл 1944-й, когда немцы всерьёз убедились, что в России ловить нечего, и сами официально утверждали, будто «планомерно отводят войска».
В Москве в одну из ночей после салюта в честь окончательного снятия блокады Ленинграда Вождю не спалось. Бессонница одолела. То ли мысли, великие да ценные, покоя не давали, то ли плоховато смазанные часы тикали громко. А может, мышь какая наглая скребнуть посмела, не соображая, куда ее лукавый занес. Или всё указанное вместе, и Вождь недовольно морщился. Думал раздражённо, что так вот любой диверсант пролезет, куда не положено, как эта мышка, а охрана, НКВД и прочие будут себе хайло сушить на постах…
В общем, назавтра появился в Кремле не в духе. Подобное с ним и раньше бывало. И, если он встречал только начальника охраны, оное глобальных последствий, как правило, не имело. Так, оттянет Хозяин да в худшем случае чудаком на букву «м» назовёт – стерпеть можно.
Этим зимним утром попался на грех еще и Лаврентий Палыч.
Выслушав доклад о текущих делах внутри страны и не найдя в нём ничего нового, достойного внимания, Вождь недовольно пыхнул трубкой:
- Бдительность начало ослаблять ваше ведомство, товарищ народный комиссар. Тот факт, что на фронте войска достигли значительных стратегических успехов, не освобождает вас от постоянного усиления самого жёсткого контроля в тылу.
И с чувством хорошо выполненного долга Правитель снова пыхнул трубкой и жестом выслал свою Правую Руку из кабинета.
Получив пилюлю, Палыч дела так не оставил, а, вытащив  по одному, распушил своих заместителей до предынсультного состояния, на что мастер был.
Те в свою очередь накрутили хвосты работникам аппарата, генералам да полковникам.
Генералы и полковники сели на уши по телефону республиканским наркомам и начальникам из областей.
Оттуда волна пошла далее, в виде грозных бумаг с требованиями немедленно усилить борьбу против вредителей, шпионов и диверсантов. Меры в случае неудовлетворительного исполнения обещали «вплоть до…, а в отдельных случаях – и…», у нас иначе – никак.

*   *   *
 В самом дальнем районе той области, которую мы упомянули в начале рассказа, получив фельдсвязью оный зловещий циркуляр, начальник НКВД, недавно назначенный и полный сил и желания «проявить, дабы на фронт не попасть», долго чесал репу.
Три месяца после приказа прошли, а ни одного громкого дела даже не намечалось, и доблестный чекист грустил, проклиная в душе означенных шпионов и вредителей, коих никак в его район нелёгкая не заносила, оставляя полного энергии капитана госбезопасности в недобрых предчувствиях.
Легко, скажем, тому же начлагу по соседству: следи, чтобы отбывали, как следует. Или побег пресечь – тоже трудность не особая, а тут…. Ну, где в этой земле непуганых идиотов ещё и шпионов сыскать? Население – одни бабы, мужики – известно где, а из имеющихся в наличии диверсанты - как из бабушки тяжелоатлет. Старух, разве, за вредительство привлекать, что помои на дорогу разливают? Вот, подморозило вчера, так один опер, по пьяной лавочке поскользнувшись, харю разбил…
Офицер вздохнул. Нет, не то. Мелко. Не по-большевистски. Задали, мать ети, задачку.

*   *   *
Тем временем у начальника подразделения Гулага, которому позавидовал его коллега из ОНКВД, тоже наметились проблемы.
Утром вечно сопливая и толстая главная бухгалтерша явилась с новостью, самой неподходящей с похмелья.
- Иван Иваныч, как хотите, недостачу по тушёнке я больше покрывать не могу. Ревизия на носу, а тут – с полтонны. Мне тоже неохота в клифту казённом на лесоповал.
Хмыкнула и ушла, сотрясая своей тушей тощие половицы.
Стерва. Вот, была Липочка – то ли дело! Переспи с ней да постарайся – все дела! Умела с бумажками колбасить. То-то её в управление и утянули, чтоб, значит, и в койку, и отчётность в ажуре была. А на эту – краном не подымешь. И куда столько делось? Ну, да – по мелочам всё: где подмаслить, где – семье подохнуть не дать. Что за невезуха…. Да ещё, как назло, под перевод, а куда переведут – не говорят. В должности явно засиделся, их брата меняют часто. Вот и сделают, дай только повод.
В общем, на больную головушку да такие вести. Начлаг тоже был не в лучшем состоянии, как телесно, так и душевно.


*   *   *
В тот же самый день бесконвойник из хозобслуги вёз в означенный лагерный пункт всякий разный груз. Собратьям-зекам – робу, начальству – выпивон, бойцам ВОХРа – жратву да ещё узел связи новенький. Немецкий, трофейный. Старый-то совсем из строя вышел. Не то, что в управление толком не позвонить, по лагерю – едва слышно. И то, если орёшь, как резаный. Вот и слыхали все, кому не лень, как, скажем, «кум» подчинённых матом кроет, или хозяин с завхозом выясняют, что куда делось. Но это – так, к слову.
 Едет, стало быть, заключенный, точнее идёт рядом, потому как поклажа неподъёмная, кобыла – савраска средней мощности, а дороги в России-матушке – известно какие. Даже зимой в тех дебрях непролазных, как оная местность. То лежнёвка, то вообще нечто, ни виду, ни бытия, как следует, не имеющее. По такому безобразию господню полуторка из управления раз пройдёт, так после недели две, а то и более, в ремонте стоит.
Двигаются, как могут, со стоянками да понуканиями. И надо было по-над рекой горку небольшую взять. Но это она для порожнего воза небольшая, а так – сани тяжёлые, лошадь одна. Начал человек животине помогать. Шаг дёрнут, два – стоят, отдуваются. Полгоры с натугой и какой-то матерью одолели, а дальше скользко было, повело кобылу неподкованную, что твою корову на льду, зек на ногах не удержался, упряжь сорвалась, и воз, разогнавшись, как с трамплина, под яр улетел. Лошадь волю почуяла, понеслась галопом, хвост набок, арестант – за ней, непотребно ругаясь, так до лагеря и бежали всю дорогу. А сани там, под берегом, и остались: в одиночку их оттуда вытаскивать, что ли?

*   *   *
Эти трое до тех пор друг друга не знали. Один – самострел, со страху за содеянное из дома удравший; другой – уголовник начинающий, что едва после первой ходки выпустили; третий – странник, ни роду, ни племени, даже метрики с детства не имел. Есть, значит, человек, а – нету его, и всё. Он и сам толком имени своего не помнил, да и было ли оно – бог весть. На любое откликался, сумей только позвать. Для краткости мы их так и назовём: Самострел, Воришка и Калика Перехожий.
Как они встретились-познакомились, про то история умалчивает. Но вышло так, что друг другу полезны оказались, пусть и были по устремлениям своим, что всем известные лебедь, рак и щука. Лихо – оно кого не сплотит? У Калики Перехожего гармошка-хромка старенькая была, привык с собой таскать, не зная зачем. А таскаючи, только и сподобился на ней пиликать, что  «ум-па-па, ум-па-па», как бабки выпившие в посиделках наяривают. Слухом Господь не оделил. Самострел под сей аккомпанемент песенки, принятые среди вагонных нищих, весьма чувствительно пел, а Воришка тем временем лямзил, что мог, у развесившей ухи публики. Потом добытое в общий котёл шло.
Вообще-то, Воришка мог этим и один с успехом заниматься, как человек независимый, но и он чуял нутром: соборно всегда веселей идёт. Тем более, за вредность работы себе побольше брал, компаньоны не возражали, хоть и называл их порою нехорошими уголовными словечками, когда дело не шло. Так и привык, если учесть, что граждане ловили его и поколачивали частенько и больно, да после оного Самострел и Калика о нём почему-то заботились. Последний примочки самопальные из чего попалось к ушибам прикладывал, а первый, интеллигент позорный (так его Воришка иногда величать изволил), книжки ранее прочитанные пересказывал. Так и проходило.
В тот день они, как раз, оказались в той самой местности. С железной дороги удрали, потому как там начальство тоже бумагу про диверсантов получило. Таковая была не первая, оно и навострилось удобно работать: есть бумага – есть облава, нет бумаги, так и шло всё, брело-ехало. Всем известно, что инициатива с инициатором делает.
Туда, куда их занесло, нормальные люди по доброй воле обычно не ездили. Ветка не магистральная, но на узловой станции ночью хватали всех подряд без разбору, юркнули наши герои в набиравший ход товарняк, он их по тёмной поре и отвёз к чёрту на рога. Утром сошли на каком-то полустанке, гадают, где это они, ну, и сцапали их. Хотели под конвоем в милицию препроводить, да на счастье наших дружков водокачка от мороза лопнула, паника небольшая возникла – смылись под шумок.
Забрели куда-то в тайгу: лес кругом, стужа, жрать нечего, идти – неизвестно куда. Хоть ты тут пропадай совсем.


*   *   *
Смеркаться уже начало, когда бесконвойник, так и не поймав кобылу, приплёлся вслед за ней в лагерь. Начлаг за сердце схватился, в шизо хотел посадить, расстрелять за вредительство пообещал, потом надумал обратно в лес, на ночь глядя, волкам на съеденье отправить, но, поскольку славился он, как мужик отходчивый, за что и уважали, разумно плюнув с досады на всё, лишь вытянул по очереди зека и кобылу остатками упряжи вдоль хребта и пошёл стаканчик опрокинуть. Что делать, коли день такой неудачный выпал.


*   *   *
Тем временем наша троица, готовая уже в лесу Богу душу отдать, набрела на то самое место, где сани под берег улетели. Глядят: ящики здоровенные раскололись, а в них – чего только нет! И шмотки, и жратва, и выпить уцелело кое-что, да ещё штуковина одна мудрёная: какие-то кнопки да колёсики, и написано на ней не по-нашему.
- Живём! – Воришка начал лихорадочно утепляться чем нашёл.
- Воистину дар Господень, - перекрестился Калика Перехожий. Набожный был, любитель по церквям ошиваться.
- Захватить, сколько унесём, да удочки сматывать, - внёс предложение осторожный Самострел, - а то явятся хозяева – тут нам и кранты.
- Не явятся до утра, - самонадеянно рассудил Воришка.
- Кому надо по ночам таскаться тута? – поддержал его Калика Перехожий, - а мы теплину запалим, погреемся хоть. Зуб на зуб не попадает, ей-богу!
Тут каждому дело нашлось, в санях пила и топор оказались, свалили ёлку поразлапистей, дров нарубили, костерок завели, шалашик сварганили, поели-выпили, отогрелись малость, и так-то хорошо стало, что поняли: не уйти отсюда долго. Сил никаких.  И морозец ослаб чуток, снежок мелкий  да редкий посыпал, присели в шалашике на лапы хвойные, в тряпьё замотались – совсем, как у Христа за пазухой!
И впервые заметили они, что могут наконец друг с другом поговорить по-человечески. То есть, не торопясь, не оглядываясь, не в готовности номер один с места сорваться, как кот напуганный с кошки по весеннему делу. Раньше за делами да беготнёй только так оно и было.
Самострел что-то о войне сказал. Эта тема для него – больная.
- А тебе что за разница: война – не война, - криво усмехнулся Воришка, - куда, кроме как по лесам ховаться?
- Не скажи, - Самострел мечтательно зажмурился, - я ведь студентом был. На филологическом. Стихи писал. Дядька мой одобрял очень. «Молодец, - говорил, - действуй, всем писателям хорошо платят!» Вот после…
- Дурик, - Воришка в иное время не стал бы и думать на такие темы, не то, что рассуждать, да так удобно было – отчего не поговорить? – Вот, сунешься, куда там, в свои университеты, так? А тебя и заметут! Очень просто! Думаешь, один ты до войны в учёные рвался? С фронта явятся такие же, им тоже учиться подавай! Узнают тебя: а-а, товарищ-гражданин! И где это ты, скажи нам, фашистских захватчиков бил? А документик покажь! И чтой-та за ранение у тебя странное такое: сам целёхонек, тольки двух пальцей нетути? А разобраться! А выяснить! Тут и загремишь! Студент. Писатель, понял. Нет, фраерок, тебе ходу туда, как нынче нет, так и потом не светит…
-А я церкву найду какую-нибудь, - не слушая их, вздохнул Калика Перехожий, - Хоть истопником пойти – и то благодать! Тепло там, свечки горят, батюшка молитвы читает, так-то тихо-спокойно – ну словом не передать! Надоело взад-назад мотаться, ну его!
Там и люди-то совсем другие становятся. Придёт, скажем, баба, с утра с соседкой поругалась из-за пустяков, да насмерть, хоть в волоса вцепиться готовая. А тут – стоит смиренная подле той же соседки, лоб крестит. И та понимает: под одним Богом ходют, и уж мыслей никаких дурных…
- Так-то оно, может, и так, - спустил его с небес на землю Самострел, - одного ты, друг мой ситный, не понимаешь. По-твоему, до войны церкви закрывали да рушили, чтобы после открыть? Нет, тут штука вот какая: они ведь там, - он указал куда-то в сторону и вверх, - чуют, что с Верой в Господа согрешили крупно, да тут ещё немцы насели. А народ у нас -   совсем беспамятный?  Мы изучали: всё, что на Руси было, оно на Православии стоит. И так я думаю, долго корпеть нужно, чтобы из людей вышибить веками устоявшееся, может, ста пятилеток не хватит. А человек без основы – он скотина, не более, говорящая только. Как такой воевать да лихо всякое терпеть будет? А дома его ждать? Вот и начали, когда припёрло, к истокам, храмам да молебнам возвращаться. Только ненадолго всё  это, похоже. Войну кончат – опять прикроют, ищи-свищи по Великой и Необъятной, где чего останется…
- Фуфло, - Воришка лениво зевнул, - Труд ещё праведный на хлебушек насущный помяните. Меня до ходки сосед совестил, работай-де, куда легче быть честным работягой, гляди, мол, на меня, и в глаза людям смотрю прямо, и дети мной гордятся, батька, мол, на доске почетной скоро будет, да чего только не болтал! Исусик, блин.  Мало показалось, решил самого Стаханова за пояс заткнуть! Героем  захотел стать, когда страна не приказала. Полтора плана сделал, два – никто ничего, как воды все в рот набрали. Мужик молчит, как скромный да праведный, думает, потом  отметят. А зарплата подошла – так еще премии лишили, вычли за плохую экономию энергии! Да на собрании прошлись, как по вредителю мелкому. Он – выступать полез, на партком, на местком, в дирекцию. Те молчат, а через недельку явились за ним двое, одинаковых с лица. Сводили куда надо, там ему поддувало прокачали маленько, с тех пор только пил, а от меня отстал. Как и я от вас отстану когда-нибудь, не в кайф с вами вечно кантоваться, верующими да образованными. Мы – люди попроще. Мне на зоне один кент грев сделал, я ему от шакалов отбиться помог. Он годка через три откинется, адресок дал в Москве, так и подамся. Уж с ним-то дела заворотим! Не то, что всю жизнь вламывать от зари до зари, потом с позорными грошами по пустым магазинам таскаться, за туфтой всякой в очередь маяться! Торговки нагрубят, бабы из очереди добавят, приобрел на карточку на понюх крупицы гнилой да пайку с плесенью пополам – любо дело? Дома еще скажут, валенок, жить не умеешь, на соседа ловкого посмотри. А после газетки почитывать, когда это всё лучше станет? А никогда! Этим, - он указал туда же, куда и Самострел, - и так хорошо, делать ли для других-прочих то же самое – они ещё «подумать будут»! Вот и плоди, мать твою, архаровцев, да в церкви боженьку моли, а то – науки учи! Потом детки подрастут да спросят, что, мол, за хрень такая, батя, почему живём не как люди – какого беса ответишь?
То ли дело: ни газеток, ни пятилеток не надо, живи своим умом да силой, как хочешь! Дело провернул, а потом захотел – в кино, захотел – в кабак, захотел – с девочками к морю или на природу, на шашлыки! Надоело – в город вернись! И начальство побоку, и не мешает никто, коли жить не надоело, менты, разве, да и у них кишка тонка. Вот это – в  натуре, я понимаю…
- И кончишь где-нибудь на делянке, - ехидно прищурился Калика Перехожий, - то ли сам подохнешь, то ли ангелы-хранители в погонах помогут. А то – те же дружки твои в камере удавят по-тихому, найдут за что.  От делать нечего, думаешь, они, - он указал в том же направлении, что его спутники, - столько ментов да вохров по тылам держат, когда на фронте всякое бывало? То-то. Оно конечно, вас хватают не как врагов да изменников, а средственно, постольку поскольку. Но и в покое не оставят, не надейся. Вы народу – будто пример дурной да прельстительный. Когда все так жить захотят – кто на них, идолов, чертоломить будет? Таких, как дед мой, раскулачили на хрен, оставили только тех, кто сроду не работал, как следует, еще их по лагерям посади – тут власть сама с голоду подохнет. Царь тоже не дурак до того доводить, чтобы самому за соху браться. Так и допускают вас, как щуку в море, карасю не дремать, в страхе народ поддерживать, чтобы на НИХ все надеялись. А разведётся брата вашего лишку – будь уверен – уменьшат поголовье волчье, не постесняются…
- Поголовье… - передразнил Воришка, лицо его чуть-чуть изменилось, но спутники не заметили этого, - ты, кент, базар фильтруй, в натуре. Вообразил тут из себя. Это вас, сявок позорных поголовье развелось, только и годны место занимать. Именно таких и уменьшают, потому пользы, как с козла молока. Из города турнули, из деревни вышибли, одно и осталось, что по стране шляться, лохам да карасям на гармошке наяривать. Вас дурят, вы радуетесь, ну, валяйте дальше, а как там (он опять показал наверх) опять кому вожжа попадет – отыгрываться не на нас будут. Мы стихов не плетем да пропаганду поповскую не разводим, потому и на зоне считаемся, как социально близкий элемент, а таким, как вы – у параши место… Попал к нам как-то один, тоже книжек начитался, пробовал с паханом разговоры разговаривать, как сунули его харей в это самое – сразу понял…
- Так и радуйся, что самого еще не совали! – сплюнул на снег Самострел, - и надейся, что такого с тобой не будет.  Близкий элемент. Придет время – и вас там же вываляют, узнаешь, кто кому близок. Подыхают все одинаково, и ты тут с нами концы отдашь, разбираться не будут, в одну яму свалят да засыплют, коли останется что. Тоже мне, ценность великая – мастер по карманам тырить, да если хочешь знать…
Он не договорил, получив от Воришки локтем под дых, через секунду оба уже катались по снегу, хрипло ругаясь последними словами, Калика Перехожий попытался их разнять, досталось и ему, втроем они еще долго награждали друг друга по чем попало, пока не устали, а потом сидели молча, тупо уставившись друг на дружку.
- Дурачье, - вздохнул Калика, -  только и ума  морды бить. Хоть бы чистили их, кому следует, так и тут толку нет…
Он принес еще дров, поддержав погасший было костер, снова стало тепло, и  не заметили они, как рассвет брезжить начал, и сморило на грех…

*   *   *
А начлаг, как опрокинул вечером стаканчик, так ему идея и пришла: и что он мается, когда – вот оно и есть! Поднял завхоза по тревоге, всю ночь сидели, акт о списании недостачи составляли. Складно вышло, оба довольны остались. И до свету ещё растолкали пяток бойцов, две подводы запрягли, поехали. Там и накрыли нашу троицу, те маму крикнуть не успели.

*   *   * 
Начальник НКВД, когда ему доставили троих подозрительных чужаков, аж духом воспрянул. Допрос лично повёл, записывать велел.
- Кто такие, как вблизи охраняемого объекта оказались?
- Да мы, это… заблудились, товарищ начальник, - попытался оправдаться Калика Перехожий.
- Молчать! Кобель паршивый вам товарищ. Знаем, какие субчики в таких местах заблудя… заблужи… заблужа…, - капитан не договорил ввиду хреноватого знания родного языка, - оружие где?
- Какое? – Самострел помахал своей культяпкой, - чем стрелять-то?
- Огнестрельное, значит, припрятали. Так, так. Ну, а стрелять чем – найдёте, если надо, - не смутился допросчик, - немецкий язык знаете?
- Откуда, - махнул рукой Воришка, - неграмотные мы.
- Понятно. И откуда только вы у нас взялись среди общей победившей грамотности… Хенде хох!!! – заорал он вдруг на задержанных.
Те инстинктивно дёрнули руками, уж больно трубно глас капитанский прозвучал.
- Во, - начальник многозначительно обернулся к писарю, - знают, гады. Так и запиши.
В это время внесли разбитую коробку от узла связи.
- В санях лежало, товарищ капитан. Лагерники забыли, наверно, - доложил дежурный.
- Вряд ли это лагерники. Гляди, по-немецки написано. Что за аппарат? – обратился он к задержанным.
- Хрен его знает, командир, - махнул рукой Воришка, - валялось там.
- Запомни, - начальник говорил веско и убедительно, - такие вещи по лесам не валяются. Аппарат связи это, вот что. А парашюты – где закопали?
- Иди-ка, начальник, сам земельку нынче покопай, - усмехнулся Самострел, - может, у тебя лопата из танковой брони…
- Ты мне глаза не делай, я – не девица тебе, - одёрнул тот, - думаете, дураки тут? Скинули вас, Урал – рядом, всего-то триста вёрст, а лесами – и того ближе.
- А вы сами это «ближе» пешедралом по тайге не пробовали? – начал понимать Воришка, - что шьёшь?
- Заткнись, изменник Родины. Эй, кто там!
Вошли два неслабых мужика в форме.
- Ну-ка, ребята, поработайте…
Ребята поработали, и, «благодаря оперативным действиям сотрудников», как указано было в рапорте, дело составилось быстро…

*   *   *
Прочитав материалы, главный чекист области потребовал связи с районом. Через три минуты на том конце провода бодро и радостно ответили.
- Ну, капитан, - генерал не скрывал иронии, - загрузил дармоедов моих? То-то у них дел не было. Что за филькину грамоту прислал? Нашёл, мать твою, диверсантов. Что им  в епархии твоей делать? Лагерь втроём штурмовать? Или избушки ваши на курьих ножках поджигать? Они у вас там сами не рухнули ещё?
- Так это, товарищ генерал… - голос стал ошарашенным.
- Что – «товарищ генерал»? Соображай, мне о таких делах не тёще, а самому Берии докладывать! – областной начальник поёжился от этого имени, - а у тебя тут – не дело, а юмор с сатирой для клоунов. Письмецо на деревню дедушке.
Генерал помолчал для солидности.
- В общем – так. Забудь и не болтай. Понял?
- Так точно, - убито ответили по телефону, - а с этими что?
- Сам взял – сам решай. Завёл дело – доводи до конца.
- Значит, к вам, на тройку?
- Нам тут некем заниматься, кроме босоты твоей, что ли? Решай сам. Да так, чтобы не проявились нигде более. А проявятся – вместе с ними пойдёшь! Дошло?
- Так точно.
- Всё, - генерал бросил трубку и хотел было списать дело в архив, но на всякий случай, как человек осмотрительный, доложил в Москву в сильно сокращённом виде. Однако «наверху» к тому времени возникла какая-то новая «фишка», к докладу отнеслись весьма скептически, приказав самим разбираться. И дело было списано.
Тем не менее, люди из аппарата тоже были умудрённые немалым опытом. И довели-таки сие одной строкой до Лаврентия Палыча. На всякий пожарный. Вопреки ожиданиям, грозный нарком не скривился, как от кислого, не назвал их бездельниками, лаконично пообещав кары небесные и земные, а внимательно прочитал и аккуратно занёс в свою книжку.
«Доложить ЕМУ при случае, - подумал он, - а то совсем нервный стал. Переутомился старик».
   

*   *   *
Прошло пятьдесят лет.
В России отгремела война, отбухали железом величаво пяти- и семилетки, разоблачили культ личности, отгнил застой, отдёргалась перестройка. На костях старушки Истории отплясали все, кто ленью не мучился, и от сих телодвижений канула в Лету Держава.
Время настало такое, когда народ наплевал на всё, кроме желания коньки не отбросить.
Как-то один, давно уже вялый, член союза журналистов, работавший в местной газете,  копался в частично открытом архиве бывшего областного КГБ. Как Вы догадались, читатель, дело было всё в той же богоспасаемой губернии. И, как Вам понять нетрудно, нарвался наш вялый член союза на то самое дело.
Сенсация была нужна. Не в духе «прозападных желтых таблоидов», мать их так, а нашенское что-нибудь, остренькое, идеологически выдержанное. А то тираж катастрофически падал, и даже самые верные престарелые подписчики заскучали.
Так и родилась статья с продолжением. Взволнованный читатель узнал из оной, что группа прошла спецподготовку в лагерях в Германии, в совершенстве знала немецкий язык, вооружена была до зубов, имела задание промышленный Урал на уши поставить, и столько вместе с ними сбросили с воздуха взрывчатки, яду, пропагандистского материала и прочих  шпионских прибамбасов, что аж десятью «кукурузниками» пришлось вывозить улики в областной центр.
И, разумеется, главный вывод состоял в том, что уж если тогда, когда была Держава, подобное имело быть, так что с нами, сирыми, станет при нынешней, бессовестной компрадорской клике?
Одни читатели жадно проглотили, напитавшись духом, начавшим, было, иссякать, другие с усмешкой покрутили пальцем у виска, большинство же – вообще ничего не прочитало. До того ли было в такую непростую пору?


Рецензии
Вы настоящий писатель, батенька! Не токмо что по- старинному глаголите, но и новенького уже малость применяете (более - не надо, на "хрена" оно?!)

"Кто Вы, доктор Зорге?"

Жарикова Эмма Семёновна   06.03.2016 03:43     Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.