Лингам против яблочных компиляций

Оптика Ницше или «Лингам» против «яблочных» компиляций!
Комментарий истинного автора к истинному роману «Лингам»
 
Эпиграфы:

Казус (лат. сasus) – 1) случай, обычно сложный, запутанный или необычный, смешной; 2)юр. случай, случайное действие, имеющие внешние признаки правонарушения, но лишенное элемента вины, а поэтому ненаказуемое; 3).юр. сложное или запупанное дело.
                Словарь иностранных слов, «Русский язык», Москва,1985

Парадокс (гр. paradoxos неожиданный, странный) — мнение, суждение, резко расходящееся с общепринятым, противоречащее (иногда только на первый взгляд) здравому смыслу; 2) формально-логическое противоречие, которое возникает в содержательной теории множеств и в формальной логике при сохранении логической правильности хода рассуждений; 3) неожиданное явление, не соответствующее обычным представлениям.
                Словарь иностранных слов, «Русский язык», Москва,1985

...Ницше — эстет, самый законченный, самый безнадежный эстет, какого знала история культуры, и его основное исходное положение о том, что  - жизнь достойна оправдания лишь как явление эстетическое, - необычно точно характеризует его самого, его творчество философа и поэта, которые именно только как явления эстетического порядка и могут быть поняты. Его жизнь — это подлинное творение искусства... Это зрелище потрясающей лирико-трагедийной силы, неотразимое в своей притягательности.
                Томас Манн


Вступление. Мифы о философском наследии Ницше

Гёте, великий соотечественник Фридриха Ницше, на исходе своей жизни признался в одном из своих писем к канцлеру: «Кто нынче Христианин, каким его хотел видеть Христос? Пожалуй, я один, хотя вы и считаете меня язычником». Примерно то же самое, наверное, воскликнул бы Фридрих Ницше,  если б ему довелось пообщаться с теми, кого называли и называют ницшеанцами.
Бедный Фридрих, с легкой руки компиляторов объявленный  чуть ли не родоначальником германского нацизма! - доживи он хотя бы до времени возвышения Адольфа Гитлера, он наверняка закончил бы свои дни в фашистском концлагере в качестве заключенного.
Безумный Фридрих, пророчества которого сбывались и сбываются! - как бы он обрадовался, попав в наши дни и выслушав все «рассуждалки» СМИ о детях Индиго и шестой Расе, УЖЕ приходяшей на смену пятой. Как бы он удивился, а может, и повеселился бы узнав, что его сочинения, пронизанные идеей воспитания в себе  Сверхчеловека, ДАЖЕ НЕ РАССМАТРИВАЮТСЯ в связи с этой темой...
Да и что мы, люди XXI века, в сущности знаем о Ницше, если все, что нам известно, всего лишь умело сфабрикованные мифы в большинсве своем, мифы, благодаря которым человека, носящего имя Фридрих, довели до расстройства психики, чтобы потом, с помощью компиляций, сотворить из его  многогранного творчества невообразимое пугало - «Ницше», которым  яростно  потрясают до сих пор...

Миф первый: «Противоречивая и не подчиняющающаяся какому-либо единству системы филофия Ницше...» («Философский энциклопедический словарь», Москва, «Советская энциклопедия», 1983.

Миф второй: учение Ницше сродни сатанизму, Сверхчеловек Ницше — аналог Антихриста в религиозно-философской системе христианства или же  - выражаясь чуть мягче — человек,воспевающий Антихриста, призывающий его, славящий его приход в мир людей.

Миф  третий: Ницше — пангерманист, антисемит, славянофоб и предтеча германского нацизма.

Глава I. Как возможна философия Ницше?
Эпиграф:
Я словно ранен стрелой познания, отравленной ядом кураре: видящий все.
                Фридрих Ницше

Итак, миф первый: «Противоречивая и не подчиняющающаяся какому-либо единству системы филофия Ницше...» («Философский энциклопедический словарь», Москва, «Советская энциклопедия», 1983.
Первое, что приходит на ум в сязи с подобным категоричным высказыванием, это простая мысль: «А применим ли вообще термин «философия» к творчеству Фридриха Ницше?»
Второе: что подразумевает автор энциклопедической статьи под словом «противоречивая»?
Третье: о каком-таком «единстве системы» толкует автор эциклопедической статьи о Ницше, и применимо ли вообще понятие «единство системы» к анализу наследия Ницше, если лейтмотивом творчества Ницше является коренное переосмысление как самого термина «философия», так  и всех вообще   общепринятых понятий и подходов к осмыслению предыдущих философских систем?
Чтобы попытаться адекватно ответить на поставленые вопросы, обратимся все к тому же  «Философскому энциклопедическому словарю» (Москва, «Советская энциклопедия», 1983). Согласно ему, «философия — это, в переводе с греческого «любовь к мудрости», форма общественного сознания; учение об общих принципах бытия и познания, об отношении человека к миру; наука о всеобщих законах природы, общества и мышления... Философия как теоретическая форма сознания, рационально обосновывающая свои принципы, отличается от мифологических и религиозных форм мировоззрения, которые основываются на вере и отражают действительность в фантастической фоме.
Предмет философии исторически изменялся в тесной связи с развитием науки и самого философского знания...»
На первый взгляд, после прочтения данного определения утверждаешься в мысли, что правы те, кто не склонен считать Фридриха Ницше философом от науки. Ну, во-первых, его манеру изложения мыслей трудно назвать научным теоретизированием в общепринятом понимании этого слова. Он не передлагает читателям никаких таблиц, не выделяет никаких разделов, он принципиально не строит материал по схеме: тезис, затем доказательство, он даже не пытается играть в игру, типа «глядите, что говорят на эту тему мои предшественники, я их внимательно прочел и на основе их исследований в рамках преемственности поколений выдвигаю такие-то положения, которые берусь доказать». Иными словами, он САМ не предлагает читателям никакой четкой наукобразной системы, которую мы могли бы назвать «философией Ницше», но это не значит, что системы нет. Она просто... иная.
Какая? Об этом — чуть позже.  А сейчас все же попытаюсь доказать, что  все прозаические произведения Ницше всё же можно отнести к науке философии. Ну, а с тем, что все его творчество, включая стихи,  является  философским в филологическом смысле этого слова мало кто спорит...
Обратимся к вышеупомянутому «Философскому энциклопедическому словарю» (Москва, «Советская энциклопедия», 1983) Согласно ему, наука — это «сфера человеческой деятельности, функцией которой является выработка и теоретическая систематизация объективных знаний о действительности», а слово теория «происходит от греческого theoria, что означает «наблюдение», «исследование». Теория, согласно все тому же «Философскому энциклопедическому словарю — «1) обобщение опыта, общественной практики, отражающее объективные закономерности природы и общества; 2) совокупность обобщенных положений, образующих какую-либо науку или раздел ее».
Если следовать этим определениям, не вдаваясь в споры о том, что считать объекивным, и как это соотносится с волюнтаризмом,  - «консервативно-романтические взгляды... и... волюнтаризм предопределили развитие Ницше в направлении иррационализма («Философский энциклопедический словарь», Москва, «Советская энциклопедия», 1983, с.437), - если предположить, что в произведениях Ницше все же присутствует систематизация знаний, но она строится на иных по форме способах систематизации, то все прозаические сочинения Ницше,  включая «Так говорил Заратустра» и «Ecce Homo» вполне можно отнести к исследованиям к области «теоретической формы сознания», то бишь, к философии как науке. 
Еще один момент: в определении понятия «философия» даны отличительные признаки философии от других форм общественного сознания, таких, как религиозная и мифологическая. А Ницше-то как раз повсеместно использует в своих произведения мифы. Более того, сам их творит, к примеру, творит миф о Заратустре. Причем, образ Заратустры у Ницше  имеет еще меньшее отношение к историческому Зороастру, чем сочинения самого Зороастра к зороастризму.   Его Заратустра не просто миф, а специфический миф, претендующий на некую неорелигию, хотя это и звучит забавно в связи с самохарактеристиками Ницше в «Ecco homo»
Получается, что даже если брать в расчет тот факт, что предмет философии исторически изменялся в тесной связи с развитием науки и самого философского знания...», сочинения Ницше все же  никак нельзя отнести к научно-филосовским? Но, с другой стороны, разве не является мифом сама историческая наука? Ведь давным-давно известно, что историю пишет победитель, стараясть внушить своим современникам и потомкам веру, что все именно так и было. Следовательно, можно сказать, что нет никакого принципиального различия между научной философией, предмет которой «исторически изменялся в тесной связи с развитием науки и самого философского знания», и другими формами мировоззрения, «которые основываются на вере и отражают действительность в фантастической форме».
Кроме того, если строго следовать приведенному выше понятию «философия», то практически никого из тех, кого мы традиционно считаем философами, нельзя назвать таковыми. К примеру, разве можно считать философом Платона, который свои диалоги называл «мифами», истолковывая и творя оригинальные мифы на основе ранее известных мифов, чтобы изложить свои взгляды на мир, историю и сущность человека?
Разумеется, эти мои рассуждения можно обозвать казуистикой. Но это всего лишь не более, чем попытка расуждать об общепринятом, пороникнувшись духом сочинений Ницше, в духе Ницше, если угодно.
Разве не казуистикой на поверку является любое учение, выраженное в словесной форме? Не все ли равно, во что верить — в Мировой Разум или в Бога, старого строгого дедушку с седой бородой? Ведь ни то, ни другое рационально не доказуемо, основано на личной вере либо ученого-физика, либо богослова, и может быть названо иррациональным, точно так же, как рациональным, тем более что наши представления о «научности» меняются вместе с изменением представлений об «историчности» и в соответствии с новыми «достижениями в области науки и технологий». И не важно, в какой форме пытаются оправдать эту личную веру — в математических фомулах или в рассуждениях о морали, долге и служении государству!
Кстати, известно, что Птолемей математически описал  вселенную, центром которой является Земля, а не Солнце. Его вычисления сложны, но абсолютно логичны, рациональны, к тому же выражены в математических формулах, то есть научны, к ним не придерешься... В соответствии с рассчетами Птолемея, даже можно вычислить траекторию управляемого с Земли космического аппарата, следующего к любой из известных во времена Птолемея планет... Но мы все же почему-то склоняемся к мысли, что Коперник «правее» Птолемея. Что это, если не вера в некий Прогресс, кстати, ничем, кроме сиюминутных общественных  отношений не обоснованная, как и любая другая вера во что угодно?
Разве не над казуистикой мудреца, красиво и стройно рассуждающего о том, что надобно «так бодрствовать, чтобы спать спокойно», смеется ницшевский Заратустра в главе « О кафедрах добродетели»  в первой части книги «Так говорил Заратустра»?
Забавно, что Ницше, которого современники отказывались воспринимать как философа, называя его филологом и поэтом, сам не считал философом Платона, презрительно обзывая его поэтом: «Я изгнал бы из моего идеального государства так называемых «образованных», как Платон, поэтов: это мой   терроризм» (Фридрих Ницше, сочинения в двух томах, издательство «Мысль»,  москва, 1990, примечания на стр 774, т.1).
Ирония, или, если угодно, парадоксальность судьбы  Ницше состоит так же и в том,  что он сам считал себя  философом, а не филологом и поэтом, более того -  отзывался о филологии в письме к П. Дёйссену (октябрь 1868) весьма нелестно: «Твое мифологическое понимание филологии как дочери философии, которая в качестве таковой не подлежит никакому контролю и подсудности, лишено хоть сколько-нибудь явного основания. Говоря мифологически, я рассматриваю Филологию как выкидыш Богини Философии, зачатый совместно с каким-то идиотом или кретином» ( Фридрих Ницше, «Сочинения в двух томах», издательство «Мысль», 1990. Т. 1, с.774)
Так кто же тут прав — Ницше, считающий себя философом, а не филологом и поэтом, или же все прочие, приписывающие ему ровно обратное?
Если внимательно вчитаться в определение понятия «философия», предложенное все в том же «Философском энциклопедическом словаре», то обнаружится не одно, а с десяток противоречий. Непротиворечив лишь «перевод с греческого» самого слова «философия». Да и то лишь потому, что понятия «любовь» и «мудрость» никак не объясняются и не доказываются, считаясь a priori чем-то вроде аксиом, хотя на самом деле это не более, чем слова. А  любое слово многозначно во всех языках мира. Более того, восприятие нами некоторых, если не сказать, большинства слов менялось в соответствии с религиозными и общественными взглядами, точь-в-точь как понимание предмета философии.  К примеру, слово «демон» для древних греков означало то же самое, что ныне для нас — Ангел-хранитель и гений.
Так можно ли считать взгляды Ницше, изложенные им самим в его собственных сочинениях, философскими? А почему бы и не посчитать их таковыми? Ведь произведения  Ницше ничуть не иррациональней и противоречивей толкования понятия «философия» (как, впрочем, и любого другого гуманитарного понятия) в любом самом уважаемом энциклопедическом издании, да, к тому же еще,  адекватно отражают любовь Фридриха Ницше к поиску истины.
Однако, признание текстов Ницше научно-философски (имеющими в основе своей некую непривычную, но все же стройную и непротиворечивую систему, несмотря на кажущуюся случайность и разрозренность высказываний) в  рамках даннного текста (не смею распространять личное мнение на всех), отнюдь  не отменяет представления о Ницше, как  о филологе, «самобытном поэте и писателе», а точнее, о Философопоэте, в творчестве которого философия и поэзия не просто равнозначны, а синтетичны.
Такой синтез  - поэзии и философии - является, с моей точки зрения, КЛЮЧЕВЫМ в мировоззрении Фридриха Ницше и принципиально новым, если сравнивать его с теми, кого традиционно называют поэтами в философии и философами от поэзиии.
В замечательном предисловии К.А.Свасьяна к двухтомнику Ницше ( Фридрих Ницше, Сочинения в двух томах, издательство «Мысль», Москва, 1990) есть такой знаковый абзац [на сранице 13]: «Правы те профессиональные философы, которые пожимают плечами, или разводят руками при словосочетании «философия Ницше». Он совсем не философ в приемлимом для них смысле слова. Кто же он? Говорят: он философ-поэт, или просто поэт, или философствующий эссеист, или лирик познания, или еще что-то! Пытаются даже систематизировать его труды по периодам: романтико-пессимистический, скептико-позитивистский и, наконец, собственно «ницшеанский». Возразить против этого было бы нечего, даже, напротив, это могло бы вполне отвечать сути дела при условии, что искомой оставалась бы как раз суть дела. Философия такого ранга и масштаба, как ницшевская, всегда есть рассказ о некоемом «событии», и если правила систематизации... распространяются на горизонтальную перекладину рассказа, то лишь в той мере, в какой она пересечена вертикальной перекладиной названного «события». Чтобы составить себе... некоторое представление о «событии» Фридриха Ницше, можно обратиться к следующему сравнению: некто, заглянув в недоступную многим глубину, узрел там нечто, настолько потрясшее его мозги, что итогом этого стала новая оптика, как бы новый орган восприятия вещей. Оглянувшись затем вокруг, он не мог уже застать ничего другого, кроме сплошных несоответствий виденному».
Спрашивается, в какую бездну умудрился заглянуть Ницше, нечаянно (намеренно?) создав или обретя новую «оптику»? И что он там увидел такое, подвигшее его выработать в себе «новый орган восприятия»? Что это за «оптика»? Что за  «новый орган»? Для чего и зачем понадобился этот «новый орган»? Почему прежних «органов» оказалось недостаточно, чтобы адекватно отобразить увиденное через новую «оптику»?

Глава II. Как возможно искусство?
Эпиграф:
               
                Клянусь честью, друг, ...не существует               
                НИЧЕГО, о чем ты говоришь: нет ни чёрта,               
                ни преисподней.
                Твоя душа умрёт еще скорее, чем твое
                тело; не бойся ничего!
               
                Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»


Слово «оптика» к собственному творчеству применил сам Ницше, в «Ессо homo»: «Идея — противоположность дионисийского и аполлонического — перемещенная в метафизику; сама история, как развитие этой идеи; упраздненная в трагедии противоположность единству, - при подобной оптике все эти вещи, еще никогда не смотревшие друг другу в лицо, теперь были внезапно противопоставлены одна другой, одна через другую освещены и поняты...». Следовательно, суть понятия «оптика Ницше» (а это, думается, и есть один из тех  элементов, которые составляют философскую систему  Ницше) невозможно «расшифровать» без обращения к его сочинению, изначально озаглавленному «Рождение трагедии из духа музыки», а затем, после ссоры с Вагнером, переименованному в «Рождение трагедии, или эллинство и пессимизм». 
Вот что пишет об этой книге исследователь и переводчик творчества  Ницше К.А. Свасьян (Комментарии к двухтомнику Фридриха Ницше, издательство «Мысль», т.1, стр. 775):
«С философской точки зрения «Рождение трагедии» могло бы предстать неким филологическим аналогом «коперниканского переворота» Канта, то есть значимость книги для филологии без преувеличения могла бы соперничать со значимостью «Критики чистого разума» для математического естествознания. Надо вспомнить центральный вопрос кантовской «Критики» - «Как возможны синтетические априорные суждения?», никогда еще до этого не задававшийся в философии, хотя  именно на указанных суждениях и покоилась вся логика естественнонаучного познания, и перенести этот вопрос в сферу филологии, где он получил бы единственно адекватную формулировку: «Как возможна Греция?»»
Говоря иначе, К.А. Свасьян  под «оптикой Ницше» подразумевает философские идеи Шопенгауэра и Канта, примененные Ницше в филологии. Но прав ли здесь К.А. Свасьян? Ведь сам Ницше характеризует свою «оптику» в «Ecco homo» несколько иначе.
Чтобы подытожить тему об особой «оптике Ницше» снова заглянем в «Словарь иностранных слов» (Москва «Русский язык», 1985) в поисках определения слова «априорный». Согласно словарю, слово «априорный»  означает - «независимый от опыта, предшествующий опыту». A priori в переводе с латыни означает - «из предшествующего», то есть «1) независимо от опыта, до опыта ; 2) в идеалистической философии — знание о фактах, полученное до изучения их на опыте».
Спрашивается, как можно характеризовать то, к чему не притрагивался и притронуться по разным причинам не можешь?
Вслед за Кантом и Шопенгауэром, Ницше предлагает в «Рождении трагедии из духа музыки» рассматривать две противоположные тенденции, два противоборствующих начала — аполлоновское и дионисийское -  рассматривать через призму друг друга, определяя их одно через другое. Но кто, собственно решил, что именно эти два начала являются основополагающими в искусстве и культуре? Как доказать, что именно они — базисные? Ведь нет во плоти ни Апполона, ни Диониса. Все, что нам о них известно — не более, чем миф. Можно, конечно, сослаться на a priori, но как это возможно a priori? То есть, мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. Как же тогда преодолеть этот замкнутый круг? 
Ну, например, можно подвергать сомнению всё, что на каком-то этапе человечество считало базисным, вычленяя два противоборствующих начала и объясняя одно через другое. И так до тех пор, пока не доберешься  до  первоосновы. Но будет ли то, до чего ты дорассуждаешься, объясняя одно понятие через другое, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО базисным???
Ну, допустим, суть — это нечто, «завернутое» в большое количество «фантиков». Причем, у фантика есть внешняя, яркая, сторона и внутренняя — до которой можно добраться лишь «развернув фантик».  Но «конфеток-то», завернутых в огромное количество фантиков, несчетно, как звезд на небе. Так которую из них «разворачивать», чтобы добраться до первоосновы?
Кто и когда определил, что вот это базисное, а это — не базисное? И почему, спрашивается, мы с этим чужим мнением все время соглашаемся? Вот он, к примеру, любит кофе, а я чай. Чем я хуже того, кто любит кофе? Почему основой своей жизни я должен считать ТО, а не это? Потому что тех, кто любит ТО, больше???
А может быть неважно, с какой «конфетки» начинать? Может, неважно, что там за массой «фантиков» находится? Может, седцевины-то и нет? Может, за массой фантиков скрывается лишь пустота, а познание — ни что иное, как процесс  бесконечного развертывания «фантиков»? Тогда неважно, с какой «конфетки» начинать, подойдет любая. И пусть выбор первой «конфетки для развертывания» останется за самим индивидуумом! Не в этом ли суть волюнтаризма Ницше? 
Исходя из всех этих рассуждений, предположим, что «особой оптикой Ницше» могут являться сочинения Шопенгауэра и Канта, примененные в филологии, как нетрадиционный для данной науки, но все же инструмент познания. Но так ли все просто? Неужели «Критика чистого разума» Канта — это именно та бездна, которая подвигла Ницше выработать в себе некий «новый орган восприятия», который, наряду с «оптикой» тоже является, с моей точки зрения, одной из важнейших составляющих философской системы Ницше?
Берусь утверждать, что Ницше шагнул гораздо дальше «той бездны», которую обозначили Шопенгауэр и Кант. Но... куда?
Попробуем определить — куда, еще раз вернувшись к осмыслению «Рождения трагедии», но на другом уровне, к примеру, на филологическом — не стоит забывать, что Ницше, как бы мы его не называли, все же был изначально филологом по факту работы, с 1869 по 1979 год преподавая  классическую  филологию в Базельском университете.
Книга «Рождение трагедии из духа музыки» (первоначально она называлась именно так) вышла в первых числах января 1872 года. Причем, «появление книги было встречено резкими нападками со стороны коллег-филологов» (все тот же двухтомник Ницше, стр. 773). Каковы причины такого неприятия коллеги? Одна из причин, с точки зрения того же К.А. Свастьяна, исследователя и переводчика сочинений Ницше, состоит в том, что коллеги увидели в книге Ницше не  филогический, а какой-то иной подход автора к раскрытию темы, да и сама тема показалась им не слишком филологической, более того, неприемлимой с точки зрения христианства. Спрашивается, почему?
Если попытаться изложить вкратце содержание «Рождения трагедии», то оно сведется к следующему: есть два начала бытия; одно - «дионисийское» (буйное, оргиастическое, трагическое по сути и в проявлениях, другое - «аполлоновское» (созерцательное, логически-членящее, односторонне-интелеллектуальное). Это два полюса, между которыми мечется человек, пытаясь достичь в себе самом равновесия этих полярных начал. Но цель эта труднодостижима. Причем,  «Рождение трагедии» прочитывается скорее как дифирамб дионисийскому началу и одновременно анафема аполлоновскому (влоть до того, что Сократ воспринимается чуть ли не как личный враг автора, то есть Ницше), нежели как констатация необходимости сохранять равновесие этих двух начал в искусстве.
Что такое «дух музыки» для Ницше? Это та «конфетка», которая способна поглотиться не только сознанием, но и подсознанием человека [(использую  эти понятия пока без «кивка» в сторону психоанализа, посколку основные положения психоанализа были сформулированы позже «Рождения трагедии» Ницше, хотя и под влиянием идей Ницше)], причем, способна поглотиться даже без каких-либо «фантиков» или «оберток», пусть даже мастерски раскрашенных в духе аполлонического искусства: «Ибо Музыка тем и отличается от всех остальных искусств, что она не есть отображение явления или, вернее, адекватной объективности воли, но непосредственный образ самой воли и поэтому предстает по отношению ко всякому физическому началу мира — метафизическое начало, ко ко всякому явлению — вещь в себе. Сообразно с этим мир можно было бы с равным правом назвать как воплощенной музыкой, так и воплощенной волей» («Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм», двухтомник Ницше, т.1, с 119).
Музыка — это «абстракт действительности» («Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм», двухтомник Ницше, т.1, с 119 ). Музыку  нельзя адекватно отобразить пластическими искусствами, ее воздействие иное, не такое, как при зрительном восприятии; музыка - это нечто универсальное, находящееся за гранью ВСЕГО, в том числе слова, которое ни что иное, как «обертка» для всякого явления. Разумеется, слова можно положить на музыку, но слова и действо (оперное, к примеру) или картина, написанная под впечатлением музыки, будет стоять особняком к Истинной, дионисийской музыке. Можно поступить обратным образом — сначала сочинить слова и сюжет для оперного, к примеру, представления, но та музыка, которая сочинится в итоге, будет аполлонической, навязывающий некий единственно возможный «фантик»-смысл, то есть, купированной и кастрированной, лишенной ИСТИННОГО ДУХА МУЗЫКИ, выродившейся, а, значит, не музыкой по сути, а неким суррогатом ее.
На момент написания книги «Рождение трагедии» Ницше считал музыку Вагнера наиболее близкой к дионисийскому искусству, близкой, но НЕ тождественной.
Воплощением ИСТИННОЙ музыки в «Рождении трагедии» является Дионис, которого Ницше  противопоставляет Апполону.
Какими предстают перед читателями «Рождения трагедии» Аполлон и Дионис?Аполлон  - «носитель и представитель пластических искусств, по сути, противоположных музыке.  Он тот, «при помощи которого только и достигается истинное спасение и освобожение в иллюзии» ( «Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм», двухтомник Ницше, т.1, с 117). Аполлон «преодолевает страдание индивида лучезарным прославление вечности явления, здесь красота одерживает победу над присущим жизни страданием, скорбь в некотором смысле изымается из природы» ( Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм», двухтомник Ницше, т.1, с.121). Иными словами, Аполлон постулирует радость бытия либо за счет красивого вуалирования скорби как проявления изначального трагизма феномена жизни (все живое непремено умирает; способность умирать как основной признак живого), либо за счет изымания из обихода своих адептов всего, что может показаться некрасивым или трагичным. Аполлон — иллюзионист, красиво показывающий трагическую суть явления, называемого «жизнь», но САМ НЕ проживающий трагедию, он НЕ рождает мистерию «жизнь-смерть-жизнь», он только красиво ПОКАЗЫВАЕТ эту мистерию зрителям в виде череды «фантиков». Он — сторонний наблюдатель, он иллюстратор, а не трагический герой. И, соответственно, Аполлон — оптимист, поскольку он только искуссно показывает, как красиво умирают другие. Спасение по-аполлоновски состоит в том, что изображавший собственную смерть актер, когда опустится занавес, выйдет к публике живым и здоровым, чтобы получить полагающуюся ему порцию апплодисментов. Сценические жизнь и смерть, это всего лишь иллюзия жизни и смерти. То есть, получается, что Аполлон, с точки зрения Ницше, форменный лгун, вербующий себе последователей, обещая спасение и освобождение от страданий, но  САМ он спасением НЕ является. На деле он лишь опутывает людей толстенной паутиной иллюзий, прямо-таки заковывает их в «златые цепи» иллюзий, более того, он - эдакий лукавый искуситель. И пророком «лукавого» Фридрих Ницше объявляет Сократа, упрямо отказывающегося «отдаться музыке», истинной, не купированой, музыке Мистерии, дионисийской музыке.
Аполлону противопоставлен Дионис: «При мистическом ликующем зове Диониса разбиваются оковы плена индивидуализации, и широко открывается дорога к Матерям бытия, сокровеннейшей сердцевине вещей» («Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм», двухтомник Ницше, издательство «Мысль», Москва, 1990, т.1, с 117). Ницше пишет: «Дионисийское искуство также (как и аполлоническое) хочет убедить нас в вечной радостности существования; но только искать эту радость мы должны не в явлениях, а ЗА ЯВЛЕНИЯМИ. Нам надлежит познать, что все, что возникает, должно быть готово к страданиям и гибели; нас принуждают бросить взгяд на ужасы индивидуального существования — и все же мы не должны оцепенеть от этого видения: мы действительно становимся на краткие мгновения самим Первосущим и чувствуем его неукротимое жадное стремление к жизни, его радость жизни; борьба, муки, уничтожение явлений нам кажутся теперь как бы необходимыми при этой чрезмерности бесчисленных стремящихся к жизни форм существования, при этой через край бьющей плодовитости мировой воли. Несмотря на страх и сострадание, мы являемся счастливо-живущими, не как индивиды,  но как единое-живущее, с оплодотворяющей радостью которого мы слились» («Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм», двухтомник Ницше, издательство «Мысль», Москва, 1990, т.1, с121-122).
С точки зрения Ницше, «в дионисийском искусстве и его трагической символике» явственно слышится голос самой Природы: «Будьте подобны мне! В непрестанной смене явлений я — вечно творческая, вечно побуждающая к существованию, - вечно находящая себе удовлетворение в этой смене явлений Праматерь!» («Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм», двухтомник Ницше, издательство «Мысль», Москва, 1990, т.1, с. 121).
Любые проявления аполлоновского и дионисийского начал Ницше равно называет искусством, хотя в его высказываниях об этих жизнеопределяющих началах явственно прочитывается: Дионис — это Первосущий, он истинная жизнь, жизнь и смерть, бесконечно переходящие одна в другую. Аполлон — лишь иллюзия жизни, искусственные жизнь и смерть.
Тогда что же такое искусство, с точки зрения Ницше?
Обратимся вновь к «Философскому энциклопедическому словарю» (Москва, «Советская энциклопедия», 1983): «искусство, одна из форм общественного сознания, специфический род практически-духовного освоения мира. В этом плане к искусству относят группу разновидностей человеческой деятельности — живопись, музыку, театр, художественную литературу, объединяемых потому, что они являются специфическими художественно-образными формами восприятия действительности». То есть, опять - «масло масляное», посколько даже музыка определяется через художественно-образные формы восприятия действительности», то есть, пользуясь образами «Рождения трагедии», исключительно через Аполлоновское начало. Причем, в русско-язычном философском словаре происхождение слова «искусство» отсутствует. А значит, что-то здесь не так... В большинстве индо-европейских языков искусство -  «art». В обиходе мы пользуемся производными от этого слова, например, словом «артист». Но считаем при этом, что речь идет об исполнителе роли в театральном представлении. А между тем, словом «artist»  в других языках чаще называют художников и, в широком слысле слова, всех представителей пластических искусств. Отсюда — недовосприятие «Рождения трагедии» Ницше у русскоязычных читателей, да и у носителей других языков, за исключением немецкого, пожалуй. Русскоязычным читателям, как правило, кажется, что Ницше сам себе противоречит, даже момент «подсказки» - Ницше говорит, то о музыке как об искусстве, то о Духе музыки, - как правило, ускользает. Словосочетание «Дух музыки» воспринимется нами, как некий поэтический прием, как привычная для жудожественного текста «красивость». А между тем, Ницше противопоставляет эти понятия — «музыка» и «Дух музыки».
Попробуем прибегнуть к «оптике Ницше», чтобы одно понятие взаимно истолковать через другое. Для этого используем аналогичные, но противоположные понятия. К примеру, основополагающее понятие христианства — Святая Троица: Бог-отец, Бог-Сын и Святой Дух. Если соотнести это с понятийным рядом Ницше, то получится, что ДУХ МУЗЫКИ — это аналог Святого Духа. Но кто тогда в этой системе Аполлон и Дионис?
Аполлон предстает в «Рождении трагедии» неким сиятельным дьяволом-искусителем, следовательно, Дионис - его противоположность, не кто иной, как языческий предтеча Христа (именно так толкуется образ вечно умирающего и возрождающегося вновь Диониса нынешними мифологами), вещающий  голосом Праматери (не Отца!) всего сущего. Следовательно, в понятийной системе «Рождения трагедии» он нечто вроде Бога-сына, а его деятельность, включающая постоянную переменную  «жизнь-смерть-возрождение» и есть истинное искусство. Однако современники поняли Ницше иначе, да и просто не могли не понять иначе, косясь на текст через девятнадцативековую «линзу» христианста!
Вот что пишет об этом К.А. Свасьян, автор не  только предисловия к двухтомнику Ницше (Издательство «Мысль», 1990), но и автор комментариев, а так же переводчик Ницше с немецкого: «Дионис, взятый-по ницшевски, не мог быть уже ничем иным, как языческой потенцией Христа, мучительно возгоняющей себя до актуализации через бесконечную череду смертей и воскресений... Но в том-то и заключалась трагическая подоплека «Рождения трагедии», что в трафаретах христианско-церковной идеологии, отрезанной от мистериальной пуповины эллинского гносиса и подключенной к блоку питания сократически-еврепидовской и, значит, противомузыкальной, и, значит, противотрагической дидактики, Дионис неизбежно отождествлялся с Антихристом, и каждая попытка восхождения к опыту Мистерий уже как бы автоматически зачислялась в разряд ереси... «Рождение трагедии», как тема тем ницшевской мысли, оказывается в этом свете настоящим ключом к расшифровке всего его творчества, которое уже выглядит не иначе как сплошной родовой мукой в условиях лихо разыгрываемого водевиля позитивистической современности...» (Двухтомник сочинений Ницше, издательство «Мысль», Москва, 1990, т.1, комментарий К.А. Свасьяна на  стр.777).
Подводя итог вышеизложенному, можно сказать, что книга «Рождение трагедии», согласно К.А. Свасьяну, была отвергнута современниками по целому раду причин — не совместимая с классической филолологией тема произведения, не научный и бессистемный, с их точки зрения, подход  к раскрытию темы - не филологический и не философский в общепринятом понимании, плюс - христианская подоплека, возводящая «Рождение трагедии» в разряд «ереси».
И все же, думается, не эти причины главные. Это — не более, чем «фантики».

Глава III. За гранью слова
 Эпиграф:
- Поняли ли меня?
              Фридрих Ницше (рефрен из произведения «Ессо homo»)         


«Псевдофилолгия», «задофилология» - во как откровенно, брызгая слюной от злости, обозвали «Рождение трагедии» коллеги Ницше (Фридрих Ницше. Сочиения в двух томах, издательство «Мысль», Москва, 1990, комментарий К.А. Свасьяна на  с.774), или еще жестче, как тот же Виламовец (тоже коллега Ницше по университету): «Пусть г-н Ницше сдержит слово, пусть в руках у него будет тирс, пусть он шествует из Индии в Грецию, но да сойдет он с кафедры, на которой ему пристало бы учить науке; пусть у ног его улягутся тигры и пантеры, а не филологическое юношество Германии!» (Фридрих Ницше. Сочиения в двух томах, издательство «Мысль», Москва, 1990, комментарий К.А. Свасьяна на с. 774)
Почитав все это вкупе с самим текстом «Рождение трагедии», неминуемо приходишь к выводу, что нет никакой случайности в том факте, что при первой редакции сам Ницше озаглавил книгу - «Рождение трагедии из ДУХА МУЗЫКИ», а не - «Рождение трагедии, или эллинство и пессимизм».  Ведь именно Дух музыки Ницше объявляет квинтэссенцией всего сущего, той единственной субстанцией, которая НЕ лжива по сути своей.
Дух музыки рождает дионисийскую музыку. Ее автор и, одновременно, исполнитель — Дионис. Причем, он же, Дионис, и является инстументом, с помощью которого исполняется эта музыка.  И это не метафора. ЭТО БУКВАЛЬНОСТЬ!
У Аполлона есть отдельный от него инструмент — лира. Это дает ему возможность быть как бы отстраненным от исполняемой музыки, даже если это музыка, которую мы привыкли называть трагической.
Слово «трагедия», согласно  «Словарю иностранных слов» («Словарь иностранных слов», Москва, «Русский язык», 1985) восходит к греческому слову tragodia, что означает «драматическое произведение, изображающее крайне острые неразрешимые коллизии и оканчивающееся чаще всего гибелью героя».
Иное  - Дионис. У него нет другого инструмента, кроме СЕБЯ САМОГО. Он сам — музыкальный инструмент под названием Дионис. И звучит этот инструмент трагично. Причем, это не изображение трагедии, а сама трагедия. И трагедия эта не имеет ничего общего с понятием «трагедия», заимствованным из греческой  культуры, поскольку в культуре, которую мы считаем греческой, трагедия -  это театральное представление, отражающее «жизнь-смерть-возрождение», но отнюдь не САМА мистерия «жизнь-смерть-возрождение».  А то, что отражено, изображено, то что «понарошку», относится не к истинному искусству, а к искусству в смысле «art», то есть аполлоновскому.
Получается, что в представлении Ницше только Дух Музыки не лжив, поскольку вызывает в сознании слушателей различные образы, причем у каждого человека под впечатлением музыки рождаются свои собственные образы.
Образы, вызываемые Духом Музыки можно трактовать как угодно; трактовки могут быть  индивидульными и обобщенными, навязанными моралью и т.д, могут быть случайными и маркированными либретто,  но это не делает лживым  сам Дух Музыки и рождаемую им музыку.
Музыка может быть купирована аполлоническим звукорядом, но это проблема не Духа Музыки, а композиторов и музыкантов, которые выбирают аполлонический звукоряд, хотя человеческое ухо и способно услышать гораздо больше звуковых ньюансов, нежели то количество, которое представлено в соотношении звуков хроматической гаммы. Любая попытка выразить дух музыки через что-то иное, нежели сама музыка, будь то даже слово — Ницше ругает оперный речитатив в «Рождении трагедии» —  является большей или меньшей ложью по отношению к Духу Музыки, поскольку даже аполлоновский звукоряд — это некий момент ограничения, то есть, «фантик».
Выражаясь иначе, суть претензий современников к Ницше состояла в том, что он посягнул в «Рожении трагедии» чуть ли не на всех «китов», на которых держалась тогдашняя западная культура, включая даже «святая святых» -  само  слово - что и вовсе непростительно для профессора филологии, чьим инструментарием должно являться именно слово!
Причем, современники НЕ УВИДЕЛИ эту мысль СФОРМУЛИРОВАННОЙ, они «шестым чувтвом», интуитивно восприняли опасность, исходящую от текста «Рождения трагедии» и постарались уничтожить Ницше «в зародыше» как нетривиального филолога и философа, пользуясь веками отработанным методом - не обязательно устранять человека физически, достаточно расшатать его психику грубыми нападками, попутно лишив его средств к существованию в обществе; удар по средствам к существованию — это, так сказать, контрольный выстрел в голову. Но... Не тут-то было! Ранить — ранили, но все же не убили!

Глава IV. Как возможен миф? Опыт Ницше по выработка в себе самом «особого органа» восприятия и творения действительности.

Эпиграф:
                Уходите от меня и защищайтесь от Заратустры! А еще             
                лучше: стыдитесь его! Быть может, он обманул вас.
                Фридрих Ницше (Предисловие к «Ecco homo»)


На первый взгляд кажется, что Ницше мог бы подписаться под строками Е. Баратыского «Все изреченное — есть ложь», если б когда-либо читал этого русского поэта. Но гениальность Ницше, с моей точки зрения, в том и состоит,  что он прекрасно понимал изначальную парадоксальность подобных высказываний, поскольку они сами — ни что иное, как набор слов. То есть, тоже лживы изнально, как и все, что выражено словами.
Если все, кроме Духа музыки лживо, то как это доказать? Через что показать и определить? Через взаимное сравнение человека, живущего лишь инстинктами, и человека, ограниченного правилами общежития, моралью и т.д.?
Именно это Ницше и попытался проделать в «Рождении трагедии из Духа музыки». Но был катастрофически не понят, поскольку не все проявления «человека общественного» подверг проверкой «человека инстинктивного», да и не смог бы это сделать никогда, поскольку, во-первых, согласно его же «оптике» понятие «всё» может быть определено лишь через понятие «ничто». А, во-вторых, само слово, любое слово - ни что иное, как «фантик» по отношению к Духу музыки, поскольку смысл слов меняется с течением временем и обусловлен актуальными для человечества на данный момент общественными  отношениями, моралью и т.д.

Спрашивается тогда, как же донести до сознания читателя НЕ лживое, если нет иного инструмента, кроме самой лжи? Согласитесь, любая музыка, включая навеянную Духом музыки, вроде бы не может быть услышанной, если ее не сыграть на каком-то инструменте. А все инструменты — это «фантик», это аполлоновская отстаненность, то есть, ложь. Причем, музыка воспринимается, как музыка, только потому что в основе своей имеет систему, состоящую из последовательности и соотношения небольшого количества звуков. Звуков, которые может уловить человеческое ухо, конечно, гораздо больше, чем в аполлоновской гамме, но человек воспитанный на том, что мы считаем древнегреческим искусством, не воспринимает их как музыку. Это для homo аполлоновской культуры — шумы, какофония. Получается, единственным «музыкальным инструментом» для субъекта, решившего отказаться от повсеместной лжи, является он сам. Единственным способом услышать Дух музыки является следование собственным инстинктам, инстинктам своего тела. А единственно возможным способом играть на себе, является использование дионисийского звукоряда. А что есть дионисийский «звукоряд»? Что считать «дионисийской гаммой», не кастрированной ничем? Ответ прост и страшен для людей «добрых», поскольку единственно возможной, изначальной гаммой  является лишь «рождение-жизнь-смерть-возрождение», а не «до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до». Более того, «нота» смерть  равнозначна «процессу гибели», то есть, насильственной смерти...
И Ницше предпинимает БЕСПРЕЦЕДЕНТНОЕ!
Слово «прецедент», согласно Словарю иностранных слов (Москва, «Русский язык», 1985), восходит к латинскому praecedens, что означает «идущий впереди, предшествующий», это слово означает — «1) случай, имевший ранее место и служащий примером или оправданием для последующих случаев подобного рода; 2) юр. решение суда или какого-либо другого государственного органа, вынесенное по конкретному делу и обязательное при решении аналогичных дел в последующем».
Иными словами, Ницше решается из себя самого создать МИФ!
И первый этап УЖЕ пройден им. Он родился от всеми гонимой книгой под названием «Рождение(!!!) трагедии (!!!) из Духа музыки». Таким образом он УЖЕ САМ стал СОБСТВЕННЫМ ОРГАНОМ для восприятия и отображения Духа музыки.
И следующим этапом могло быть лишь волюнтаристическое переосмысление тех ценностей человека европейской культуры, которые Ницше считал базисными для Европы: «Я вобрал в себя дух Европы — теперь я хочу нанести контрудар» (Фридрих Ницше, сочинения в двух томах, издательство «Мысль», Москва, 1990, т.1, с.777).
Но чтобы нанести контрудар по культуре, нужно сначала определить, что есть культура. А культура это то, что присуще лишь человеку, существу со всех сторон ограниченному, причем, ограниченному и во времени (неизбежность смерти даже при условии крепкого здоровья), и в пространстве (житель определенной местности, не способный в любую минуту по собственному желанию переместиться в другое место), вынужденному идти наперекор своим инстинктам, чтобы как-то существовать в обществе себе подобных. Следовательно, чтобы нанести контрудар по культуре, завязанной на понятии человек, надо выдвинуть противостоящее понятие сверхчеловек. Следовательно, нужно творить из самого себя миф именно о Сверхчеловеке. И Ницше вступает на этот путь, руководствуясь аналогичными прецедентами.
Вновь обратимся к «Философскому энциклопедическому словарю» (Москва, «Советская энциклопедия», 1983). Согласно ему «представление о сверхчеловеке уходи корнями в мифы о «полубогах» и «героях», а так же в мистериальные культы, обещавшие посвящаемому возведение в раен божества; необходимо отметить также обожествление эллинистических и римских правителей и доктрину стоицизма о мудрецекак идеальном носителе всех совершенств, лишенном человеческих слабостей. Для ортодоксального христианства Сверхчеловек — это преде всего Иисус Христос».
Ницше отказывается брать за основу опыт обожествляемых правителей, не считает возможным возводить свой род к богам, чтобы считаться полубогом... А значит, остается лишь путь посвященного или же мудреца. И Ницше выбирает вариант «мудреца-пророка». Так рождается Заратустра. Но почему Заратустра?
Тут все просто.
Как увидеть дух Европы с помью «оптики Ницше»? Надо столкнуть Запад и Восток, традиционно противостоящие друг другу! Олицетворением западной мысли, естественно, является Сверхчеловек Христос. А в качестве противостоящего ему Ницше вибирает...
На самом деле Ницше всегда выбирает Диониса, но поскольку миф о Дионисе тоже «западный»,  Ницше обращается к Зороастру, полностью «переписывая» этот образ СОБОЙ.
Потому-то последнюю свою книгу Ecco homo, венчающую созданный самим Ницше «миф о Ницше», «великий и ужасный» мифотворец заканчивает фразой : «Поняли ли меня? - Дионис против Распятого...»
Если западный Сверхчеловек Иисус Христос описан и понятийно определен через призму четырех канонизированых евангелий, аполлонически описывающих его СО СТОРОНЫ, как это свойственно аполлоническому искусству, то, следовательно восточный Сверхчеловек Заратустра тоже должен быть в евангелии, причем, не канонизированном, а на уровне ереси. И отображен он быть должен НЕ со стороны, а изнутри, то есть, по-дионисийски. Такая инстинктивная самоманифестация, облаченная в словесную, лживую форму, но так, чтобы за словом все же чувствовался Дух музыки. А значит, «самоевангелие от Заратустры должно быть создано не прозой, не поэзией, а чем-то средним между ними. И Ницше, обладая прекрасным музыкальным слухом и талантом поэта, изобрел, особый, затягивающий читателя ритм, постоенный на инстинктивном — нечто вроде синтеза сердечных ритмов и ритма шагов прогуливающегося человека. Текст «Заратустры» Ницше, по его собственному признанию, набрасывал во время прогулок по горам. Именно поэтому книга «Так говорил Заратустра» действует на читателей чуть ли не магически, поскольку даже ритмически оборажет путь Заратустры, человека-моста к Сверхчеловеку.   
Это сейчас, изучая теорию относительности, будучи знакомыми с квантовой механикой, мы в сосоянии воспринять себя самих, как некий бесконечно достраивающийся во времени-пространстве мост к Сверхчеловеку-в-себе, являющийся и материалом, и инстументом, и средством, и целью...  Но признать это (даже в наше время) вполне способны разве что профессиональные физики, биофизики, астрофизики, физики-ядерщики. А во времена Ницше такое просто было немыслимо. «Паровоз» науки, самым фантастическим образом оказался позади «состава», позади «вагонов»  философского наследия Ницше.
Вот в этом-то и состоит казус Ницше.
А парадокс состоит в том, что противостоящий Христу Ницше-Дионис-Заратустра, объявляемый христианами чуть ли ни Антихристом, поэтапно прошел жизненный путь, аналогичный пути Христа. Правда, на кресте его никто не распинал, обошлись больницей для душевнобольных, но...  «учение» Ницше-Заратустры было кастрировано и вывернуто его последователями и поклонниками практически наизнанку, точно так же, как римляне поступили с учением Христа, приняв удобное для римлян, подретушированное, урезанное со всех сторон, компилированное христианство, не имеющее почти никакого отношения к Христу.
А впрочем, что мы знаем об Иисусе, если все, что мы знаем — тоже не более, чем миф???  Мы НЕ знаем, что есть истинное учение Христа, как НЕ знаем, существовал ли он в действительности! И  самое комичное состоит в том, что и проявления христианства (его «фантики»), и глубинную суть христианства мы  вполне можем постичь  лишь через призму сочинений антихристианина Ницше... В этом смысле Ницше настолько же долговечен, как христианство, поскольку оба эти понятия отныне «расшифровываются» одно через другое... Принцип постижения одного понятия через другое весьма недурственно работает! Но самым комичным является тот факт, что если кто-то еще осуществит прецедент мифотворчества из себя самого, он НЕМИНУЕМО обратиться к Ницше, поскольку его самого при жизни никто так и не сможет понять, как НЕ БЫЛ понят гениальнейший и безоглядно бесстрашный Ницше!
Так, может, не признаком безумия были и фразы Ницше о том, что он ЗНАЕТ, как достигается БЕССМЕРТИЕ?
Подводя итог вышесказаннному, можно сказать, что миф первый о «противоречивой и не подчиняющающейся какому-либо единству системы филофии Ницше...» не выдерживает никакой критики, как впрочем и миф второй о том, что учение Ницше сродни сатанизму.
Во взглядах Ницше, выраженных им в своем творчестве, нет НИКАКОГО противоречия. Он пределено последователен в умозаключениях от первого до последнего своего текста. Просто система его ИНАЯ, она не предполагает аполлонического отстранения от исследуемого предмета. Она в чистом виде дионисийская (не отображение трагедии, САМА трагедия), поскольку философия Ницше — это не набор взглядов, предлагаемых на обсуждение и рассмотрение, выраженных в разного рода текстах. Сам Ницше и есть философия Ницше, то есть, его жизненый путь, его творчество, каждый момент его жизни, включая каждодневный инстинктивный выбор пищи (пищи НЕ духовной, а для процесса пищеварения), местонахождения и т.д — это и есть ФИЛОСОФИЯ НИЦШЕ. 
Подобно мифическому Дионису, Ницше сам себе музыка и инструмент для ее исполнения, некое постоянное мыследействие во времени и пространстве...
Тут, мне кажется, стоит воскликнуть: «А был ли Ницше когда-либо безумен? Может, его безумие - тоже не более, чем миф?»
Философия Ницше никоим образом не связана с сатанизмом, поскольку сатанизм — оборотная сторона «фантика» под название «христианство». Сатанизм и христианство находятся в одной плоскости, в пределах двумерного, плоскостного мира, а философия Ницше не только трехмерна, но даже еще и четырехмерна, потому и непонятна жителям плоскости, двумерцам.

Глава V. Человеческое, слишком человеческое

Эпиграф:
                Непреклонна душа моя и светла, как горы утренней порою.
                Но они думают, что холоден я и что смеюсь я ужасным
                шуткам.
                Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»


Миф  третий: Ницше — пангерманист, антисемит, славянофоб и предтеча германского нацизма.
Если внимательно читать Ницше, если действительно читать его тексты, а не повторять чьи-то суждения, то даже мысли мысли о том, что Ницше «пангерманист, антисемит и славянофоб не возникнет!
Вот выдержки из Ницше о Немцах:
«Немцы — их называли некогда народом мыслителей: мыслят ли они еще ныне вообще?»
«Происхождение немецкого духа — из расстроенного кишечника».
«Куда бы ни простиралась Германия, она портит культуру».
«По-немецки думать, по-немецки чувствовать — я могу, но это свыше моих сил...»
«Евреи, без сомнения, самая сильная, самая цепкая, самая чистая раса теперь в Европе!»
«Мыслитель, на на совести которого лежит будущее Европы, привсех планах, которые он составляет относительно этого будущего, будет считаться с евреями — и с русскими — как с наиболее надежными и вероятными фактором в великой игре и борьбе сил».
«Было бы, может быть, полезно и справедливо удалить из страны антисемитических крикунов».
«Одаренность славян казалась мне более высокой, чем одаренность немцев, я даже думал, что немцы вошли в ряд одаренных наций благодаря сильной примеси славянской крови».
( Фридрих Ницше, сочинения в двух томах, издательство «Мысль», Москва, 1990, т.1, с.с. 43-44.)
С пангерманизмом, антисемитизмом и славянофобией у Ницше — все понятно, если просто читать его сочинения. Это, однозначно, мифы. А вот с тем, что  Ницше до сих пор считают предтечей идеалогии германского нацизма — посложней.
Всем известен, например, тот факт, что немецкие фашисты даже в бой брали с собою «Волю к власти» Ницше. Вроде бы крыть нечем! Но на сегодняшний день исследователям наследия Ницше уже известна жуткая правда: тот цитатник, который, как считается, был положен в основу идеалогии германского нацизма, не имеет почти никакого отношения к сочинениям Ницше. Он сфабрикован с подачи его сестры и с благославения аполлонического начала в культуре, которому противостоит любимое Ницше дионисийское начало.
И сделано это было по законам аполлоновского начала, то есть путем компиляции. Из ницшевского сочинения просто надергали цитат, обыгрывающих то, что посчитали нужным обыграть на данный исторический момент.
Но сама история с подлогом и фальсификацией произведений Ницше уходит корнями еще в XIX век и провернуто было первыми составителями собрания сочинений Ницше еще при его жизни, когда он пребывал в больнице для душевнобольных.
Вот что пишет на этот счет переводчик творчества Ницше и исследователь его творчества К.А. Свасьян: «Задача была проста и в простоте этой рассчитана на безошибочный эффект: сотворить из недавнего истребителя кумиров нового и во всех смыслах, отвечающего спросу эпоху кумира». А для этого «мысль» Ницше, «рассчитанная на почти смертельное напряжение всех (а не только головного) органов понимания, рассчитанная, рассчитанная, стало быть, на некий обязательный акт читательского самоопределения», нужно было превратить в цитатник, то есть свести реального Ницше до его «цитатного двойника» (с.40). А чтобы реальный Ницше не выступил против своего «двойника» его лихо загнали лечебницу для душевнобольных. И основной исполницей этого «приговора Ницше» стала его сестра фрау Фёрстер-Ницше.
Первым ее шагом на этом пути было благодеяние в виде издания наследия Ницше, а для этого нужно было получить права на его архив, что она и провернула, подделывая письма находящегося в лечебнице брата. Остальное доделал «сверхчеловек» Адольф Гитлер, точнее, команда его идеологов. И лишь во второй половине XX века благодаря итальянскому и французкому переизданию наследия Ницше правда раскрылась. Труды Ницше были восстановлены в их истинном виде и стало понятно, насколько цитатник «Воля к власти» и реальное сочинение Ницше под названием «Воля к власти» отличаются друг от друга.
Впрочем, и тут все получилось по-ницшевски: теперь мы можем истолковывать Ницше через призму «повернутых друг к другу» цитатника и реального текста.
 
Вывод: философия Ницше безусловно существует; она научна и стройна, но в основе ее иные системные законы — дионисийские, как их определил сам Ницше. Следовательно, объснить философию Ницше представляется возможным только через сопоставление мифа о Ницше, который создал сам Ницше, и мифов, созданных о Ницше в европейской культуре.
   
 
 


Рецензии