ЗБ. Главы 5, 6

ГЛАВА V. НАДПИСЬ НА МЕДАЛЬОНЕ


До вечера они проводили инвентаризацию, и Джим узнал, как называются все приборы и детали, пылившиеся на полках. Его заинтересовал прибор для обучения языкам, состоявший из небольшого, чрезвычайно тонкого ноутбука и полупрозрачной сиреневой С-образной приставки, которую следовало надевать на голову, так чтобы её вогнутая часть ложилась на лоб, а концы охватывали виски.

– А какие языки можно выучить с помощью этой штуки? – спросил Джим.

«Наверно, любые, – ответил Ахиббо. – Это шариманская примочка, у них много подобных штук. Они просто помешаны на технике. Они даже любовью занимаются не просто так, как все, а при помощи специальных агрегатов».

– А можно мне попробовать? – попросил Джим.

«Когда выдастся свободное время – пожалуйста, коли тебе охота. Только смотри, не сломай мне его, это недешёвая штуковина!»

Когда они закончили инвентаризацию, Джим попробовал включить это устройство. В ноутбуке не было клавиатуры, а были два экрана, которые складывались, как книга. Разумеется, Джим ничего не понимал: всё было на незнакомом языке. Он робко обратился к Ахиббо с вопросом:

– А вы не знаете, на каком это языке?

Тот взглянул и сказал:

«Это шариманский, естественно. Но можно перевести всё и на другие языки. Где-то там должен быть список языков, на которые переводится программа. Потычь пальчиком в разные пункты, если выведется такой длиннющий список – значит, это оно. Я-то сам по-шаримански понимаю, только читать не умею».

Джим стал наугад тыкать пальцем в разные пункты меню и наконец наткнулся на огромный список. Каждый пункт списка был набран, по-видимому, на том языке, который он обозначал, потому что начертания символов были очень разнообразными. Такого разнообразия алфавитов Джим не видел даже в энциклопедии.

«Тебе это за каким хреном, малыш? – спросил Ахиббо. – Вряд ли ты станешь дипломатом или переводчиком».

– Я хочу изучить альтерианский язык, чтобы прочесть, что написано на моём медальоне, – ответил Джим.

«Что за вздор! Ты разве не альтерианец? Как ты можешь не знать своего родного языка?» – удивился Ахиббо.

– Я воспитывался на Земле, – объяснил Джим. – А там этот язык нигде не изучается.

«Вот оно что! Ну, давай. Мне тоже интересно, что там у тебя на твоей побрякушке написано».

Таким образом, любопытство Ахиббо позволило Джиму выучить свой родной язык, которого он никогда не знал. Просматривая поистине гигантский список языков, он и не надеялся встретить там хоть один из земных, но где-то под конец списка совершенно неожиданно и к превеликой своей радости прочёл: «Английский». Он не поверил своим глазам, а по спине побежал холодок: означало ли это, что у шариманцев были давно установлены контакты с Землёй? Как бы то ни было, на Земле это наверняка являлось информацией наивысшей степени секретности...

После того как он выбрал этот пункт, все надписи на экранах стали отображаться по-английски, и Джим смог разобраться, что к чему. Во-первых, можно было выбрать любой из шести уровней сложности: «простейший», «посредственный», «средний», «средне-углублённый», «весьма углублённый» и «безупречный (для филологов и преподавателей)». Джим не стал выбирать самый простой и самый сложный, он остановился на пятом, «весьма углублённом». Этот курс состоял из десяти уроков, после прохождения каждого из которых нужно было прочесть проверочный текст на нижнем экране и ответить по нему на ряд вопросов, а после прохождения всего курса предлагалось оценить свой уровень большим экзаменационным тестом.

«Как сложно! – заметил Ахиббо. – Я-то думал: раз – и всё, а тут десять уроков... Ну, ладно, валяй. Надо же узнать, что написано на этом чёртовом медальоне!»

Джим надел приставку и загрузил первый урок. На секунду ему стало нехорошо, как будто он вот-вот потеряет сознание, перед его глазами происходили какие-то цветные взрывы, а в ушах стоял безумный звон. Его голова была уже готова разорваться, но в этот момент всё закончилось. Согласно таймеру на мониторе, урок длился пять минут.

«Ну и что? – спросил Ахиббо. – Ты уже что-нибудь можешь сказать?»

– Нужно прочитать текст, – пробормотал Джим.

На нижнем экране высветился текст на альтерианском языке, который предлагалось прочесть два раза: один раз вслух, для промежуточной оценки произношения, а второй раз про себя, для последующего тестирования. Джим взглянул на него и с удивлением понял, что все буквы ему знакомы, и что они легко складываются в слова, а слова – в предложения, смысл которых ему вполне ясен. Текст был на семейную тему и представлял рассказ о себе. Некий альтерианец по имени Далсиель, по профессии врач, жил в городе Кабердрайке, у него была пятикомнатная квартира, флаер (летающая машина), также у него был спутник (супруг) и двое сыновей, Энгер и Лэйр...

– Невероятно! Я всё понимаю, что здесь написано! – воскликнул Джим.

За произношение он получил восемь баллов из десяти возможных, но с тестом справился на все десять. Он тут же загрузил второй урок, вытерпел несколько секунд дурноты и тут же набросился на проверочный текст. Он был несколько сложнее, на тему климата Альтерии, но Джим всё понял и в этом тексте. Климат на этой планете, как следовало из текста, был весьма разнообразен, в зависимости от географического пояса, близости океана и многих других факторов. В высоких широтных зонах (ближе к полюсам) были суровые зимы, а в тропической и экваториальной зонах климат был очень благоприятный и даже жаркий. Столица северного полушария, Кабердрайк, находилась в субтропическом поясе, а столица южного, Алькуматрис, на границе умеренного и субтропического с равномерным увлажнением.

На этот раз за произношение Джим получил уже девять баллов, а за тест – снова десятку.

«Вот это да! – восторгался Ахиббо. – Эта штука работает!»

Они так увлеклись, что забыли про медальон. Джим проходил урок за уроком, каждый раз из проверочного текста узнавая кое-что об Альтерии. Главой планеты-государства был король, но он правил не пожизненно, а вновь избирался каждые восемь лет. Урбанизация на Альтерии была стопроцентной; существовало социальное расслоение населения. Верхушкой альтерианского общества были лорды, потомственная знать с древними родословными, наиболее известные и влиятельные из которых входили в так называемую Книгу Лордов. Часто королями становились именно лорды, но были случаи, когда главой Альтерии становились граждане не такого знатного происхождения. По альтерианскому закону, избираться на пост короля мог любой гражданин, имеющий оконченное высшее образование, с опытом государственной службы не менее десяти лет и не менее двух раз удостоившийся наград за общественную, научную и другую значимую деятельность. Демографическая ситуация на Альтерии до недавнего времени (до какого – Джим не имел понятия) была стабильной, но в настоящее время наблюдалась убыль населения из-за низкой рождаемости. Институт брака на Альтерии существовал с древних времён, и уже в течение многих столетий стабильно сохранялась традиция заключения союза между двумя альтерианцами на всю жизнь, а разводы не были официально признаны. Брачный возраст равнялся шестнадцати годам, но восемьдесят процентов населения вступало в брак только после тридцати-сорока лет. Джим не знал, насколько свежей была эта страноведческая информация, но некоторое общее представление о своей родине он получил. Но поистине его поразил факт, что на Альтерии не были запрещены дуэли, и убийство или нанесение раны на дуэли не считалось преступлением. Но дуэлью спор решался только в крайнем случае, если все попытки разрешить его мирным путём не увенчались успехом, или если речь шла о тяжком оскорблении чести и достоинства. Вопрос о том, действительно ли имело место оскорбление, а также об отсутствии иного способа решения проблемы, решал Совет двенадцати, который, выслушав доводы обеих сторон, давал или же не давал разрешение на проведение дуэли. Дуэль считалась законной, только если на неё было дано разрешение Совета. Членами совета являлись двенадцать уважаемых граждан не моложе семидесяти лет. Вообще дуэли были довольно редким явлением, особенно в современный период, но Совет всё равно существовал.

Ахиббо с любопытством и интересом наблюдал за процессом обучения, повиснув вниз головой на своих тенётах. У него даже открылся третий глаз на лбу, который отличался от двух фиолетовых: он был красным с крестообразным зрачком, который, расширяясь, становился почти квадратным. Когда Джим прошёл последний, десятый урок, на нижнем экране появился большой финальный тест из ста сорока четырёх заданий. Тридцать шесть из них были посвящены грамматике, другие тридцать шесть проверяли словарный запас, ещё столько же оценивали знание орфографии, и последние тридцать шесть – знание стилистики. Пока Джим выполнял этот тест, Ахиббо на некоторое время задремал, но когда уже пошёл подсчёт полученных Джимом баллов, он открыл все три глаза и уставился на экран. За каждый раздел теста можно было получить максимально тридцать шесть баллов. Оценка от тридцати одного до тридцати шести баллов означала отличные знания, от двадцати пяти до тридцати – хорошие, от двадцати до двадцати четырёх – посредственные, а ниже двадцати – неудовлетворительные. Произношение оценивалось отдельно. Ни за один раздел Джим не получил «неудовлетворительно», все его баллы были высокими: за грамматику он получил тридцать пять, за словарный запас – тридцать шесть, за орфографию столько же, а за стилистику – тридцать четыре балла. Его произношение было оценено как близкое к нормативному. С общим результатом в сто сорок один балл Джим получил от обучающей программы поздравление с успешным прохождением курса и сообщение о том, что он владеет альтерианским языком на весьма углублённом уровне.

«Ну, и что это значит? – спросил Ахиббо. – У тебя получилось?»

– Да, это значит, что я знаю этот язык! – воскликнул Джим по-альтериански.

«Да ты и правда знаешь! – Ахиббо сделал переворот на тенётах и занял положение вверх головой. – Эта штуковина, оказывается, в отличном рабочем состоянии! Надо повысить её цену».

Он выхватил у Джима прибор, достал из кармана мелок и исправил на корпусе устройства цифру, потом взобрался по тенётам на стеллаж и аккуратно положил его на место, любовно сдув с него пыль. Джим с трепетным волнением достал из-под туники медальон. Теперь он мог наконец-то прочесть надпись...

Из его глаз хлынули слёзы. Ахиббо, пристраивавший лингвистическое обучающее устройство на полке то так, то эдак, обернулся.

«Эй, малыш, ты чего?»

Джим держал на дрожащей ладони медальон. На нём было написано «С любовью от папы».


ГЛАВА VI. ЗАЛОЖНИК ПУСТЫНИ

Тайна медальона раскрылась, Джим узнал, чей портрет был в нём. У него не было никаких сомнений: это был его отец – по-видимому, в молодости. Только суждено ли было им когда-нибудь увидеться вновь? Джим являлся собственностью Ахиббо Квайкуса и основательно застрял на планете Флокар, посреди пустыни. Ищет ли его отец? Может быть, он уже отчаялся и оставил поиски? Возможно ли каким-нибудь способом дать ему о себе знать? Все эти вопросы раздирали Джиму сердце. Жуя алебастровый бисквит с резиновой начинкой и пополам со слезами, он и не надеялся на спасение. Спасти его могло только чудо.

Однако одно маленькое чудо всё-таки произошло. Вечером того же дня в ворота постучались, Ахиббо с ворчанием пошёл посмотреть, кого там принесло, а через минуту поставил перед Джимом сплетённую из тонких высушенных стеблей прямоугольную корзинку с крышкой.

«Вот, эти глупые кармаки передали для тебя. Тут какая-то гадость – очевидно, их пища».

В корзинке обнаружилось несколько свёртков из широких зелёных листьев. В одном свёртке была отнюдь не гадость, а желтовато-белый, плотно спрессованный комок, по запаху и вкусу напоминающий мягкий творожистый сыр, в другом – какие-то длинные печёные клубни, напоминавшие очень сильно вытянутую картошку, а в третьем – горстка коричневато-красных сушёных ягод вроде изюма. Ещё в корзинке была небольшая плоская бутылочка, заткнутая пробкой. В ней была белая, жирная и сладковатая жидкость – без сомнения, молоко какого-то местного домашнего животного.

«Ты будешь это есть?» – спросил Ахиббо.

Джим обрадованно кивнул. Эта незамысловатая пища была гадостью для Ахиббо, питавшегося всякой нечистью, но не для него. Ему она показалась роскошными деликатесами по сравнению с каменными безвкусными бисквитами. Она была гораздо вкуснее, питательнее и полезнее.

«Ну что ж, вот и отлично, – усмехнулся Ахиббо. – Проблема твоего прокорма решилась сама собой. Если этот глупый народец добровольно согласился кормить и тебя, я ничего не имею против. Тем проще для меня».

Сидя на своём матрасе за стойкой, Джим наелся до отвала. Кисловатый сыр он заедал сладким изюмом, прикусывая рассыпчатой местной картошкой, а жирное сладкое молоко он только попробовал, решив оставить его на завтрак. Заснул он на удивление крепко: за весь этот длинный день он страшно вымотался. Он наполнил тридцать пять пар пятилитровых бурдюков, потом мёл пол в ангаре и лазал по тенётам, как обезьяна, дыша пылью, потом помогал хозяину с инвентаризацией, а от сверхбыстрого курса альтерианского языка у него отяжелела голова. Он устал как собака, и заснул, чуть только его голова коснулась подушки.

Проснулся он как от толчка. В ангаре было темно и тихо, только слышалось, как в своём логове храпел Ахиббо. Джим встал и потихоньку прокрался к воротам. На ночь Ахиббо их запер, а ключ держал при себе, и выйти было невозможно, но сквозь зарешеченное окошко на Джима снова смотрела звёздная Бездна, по-прежнему безмолвная и бесстрастная, чёрно-фиолетовая. Она раскинулась над серым морем песков, и на ней не было ни одного знакомого Джиму созвездия. Глядя в это чужое небо, он по-прежнему слышал его постоянный, несмолкаемый зов, но не мог взлететь.


Каждую ночь он смотрел в это окошко и звал:

– Отец, найди меня... Я здесь! Спаси меня...

Небо молчало, мерцая алмазными россыпями звёзд, молчали и пирамиды, а из пустыни не приходил никто, кроме вереницы кармаки с кожаными бурдюками. Каждый раз, наполняя их, Джим старался тайком дать людям больше воды. Иногда это было невозможно из-за того, что Ахиббо следил за раздачей в три глаза, но время от времени он всё-таки отвлекался. Бывали случаи, когда он вообще не присутствовал, и тогда Джим позволял людям даже напиться из крана. На их коричневых морщинистых лицах были распластаны широкие плоские носы, от которых вокруг рта к подбородку шли грядами бородавки. Толстая нижняя губа у них была раздвоена, и при улыбке половинки раздвигались и шевелились независимо друг от друга. На их жутковатые улыбки Джим отвечал тем же, а они, когда этого не видел Ахиббо, то и дело выражали ему своё дружелюбие и сочувствие – то гладили по голове, то брали за руку или дотрагивались до плеча.

Однажды Джим был в очень подавленном настроении: наполняя бурдюки, он то и дело вытирал слёзы. Один из кармаки, чью пару бурдюков он в данный момент наливал, вытер ему слёзы морщинистой рукой и достал из-за пазухи маленький завязанный мешочек. Протянув его Джиму, он сказал что-то. Разумеется, Джим не понял ни слова; тембр голоса у кармаки был забавный, высокий, похожий на детский, а речь изобиловала такими звуками, которые Джим ни за что не смог бы воспроизвести своими речевыми органами. Гортанные, щёлкающие, булькающие звуки, урчание, писк, дельфиний свист – вот что представлял собой язык этого племени. Утерев Джиму слёзы, кармаки вложил ему в руку мешочек, давая понять, что это – подарок. Джим не знал, что это означало; может быть, эти люди пытались задобрить его? Но чем он был им полезен? Только, пожалуй, тем, что иногда мог отпустить им немного больше воды. Как бы то ни было, он, как сумел, изъявил благодарность за подарок.

Позже, уже устраиваясь на ночной отдых, он открыл мешочек и нашёл там комочки беловатого, крошащегося вещества с весьма приятным запахом. Джим осторожно попробовал один кусочек: он был сладкий, как халва. По-видимому, это было какое-то местное лакомство. Не зная, из чего оно изготовлено, Джим опасался есть его сразу много, а потому ограничился парой кусочков. Вреда ему это не нанесло, на следующий день Джим чувствовал себя вполне нормально, а потому уже без опаски между делом лакомился этой сладостью, по вкусу напоминавшей не то халву, не то карамель.

Джим убедился, что кармаки действительно были существами кроткими и мирными, но очень робкими: они боялись Ахиббо и из страха перед ним, а также ради целебной воды занимались ловлей отвратительных песчаных тварей, химонов, которых они приносили человекопауку в качестве платы. Каждый вечер Джим получал от них корзинку с едой. В ней всегда было молоко, сыр, сушёные плоды наподобие фиников, изюм, часто – длинная картошка, испечённая в золе, изредка – кусочки варёного мяса, которое кармаки сами, по-видимому, ели нечасто. Иногда он находил в корзине мешочек со сладким лакомством – вероятно, единственным, какое было у кармаки. Этими продуктами Джим и жил, а твердокаменные бисквиты почти не трогал, лишь изредка употребляя их размоченными в молоке: только так они приобретали сносный вкус и не представляли опасности для зубов. Его очень трогала эта забота со стороны пустынных обитателей, живших, по-видимому, бедно и питавшихся плодами собственных трудов и скупыми дарами пустыни.

Вода, над источником которой Ахиббо так трясся, и в самом деле имела удивительные свойства. Она не просто прекрасно утоляла жажду и освежала, но и пробуждала бодрость. Чашка этой воды утром натощак заменяла чашку кофе, а стоило несколько раз обмыть ею кожу, как все ранки и ссадины заживали необыкновенно быстро, без воспаления и нагноения. Несмотря на то, что от её холода ломило зубы, эту воду можно было пить без опаски: она не только не вызывала воспаления горла, но и излечивала его. Промыв ею воспалённые глаза один – два раза, можно было избавиться от покраснения, чувства сухости и даже конъюнктивита. А однажды, когда Ахиббо вздумалось ради забавы накормить Джима сырым химоном, что вызвало у него сильнейший понос, только эта вода и спасла его. Скупость Ахиббо в отношении воды не знала границ. Сам он пил крайне мало и никогда не мылся, объясняя это тем, что вода вредна для его кожи; не разрешал он и Джиму пользоваться ею для мытья. Впрочем, за исполнением своих запретов он не всегда мог проследить: ночью он спал так крепко, что его нельзя было и пушками разбудить. Тайком Джим иногда мылся, забираясь в ванну и затыкая сток пробкой; вода была хоть и ледяная, но удивительно хорошо очищала кожу, так что не требовалось даже мыло, а волосы после неё становились мягкими и хорошо расчёсывались, как после бальзама. Шевелюра у Джима и так отличалась необычно быстрым ростом, а от этой воды начала расти и вовсе безудержными темпами: за полгода пребывания у Ахиббо Джим обзавёлся роскошной гривой, которую приходилось убирать в узел или повязывать косынкой, чтобы она не мешала. У чудесной воды имелся лишь один недостаток, который не позволял наладить её добычу в промышленных масштабах: будучи разлитой в сосуды, она теряла свои чудодейственные свойства очень быстро, в течение всего одних суток. Товар с таким маленьким сроком реализации следовало употреблять на месте, а построить в этой пустыне водолечебницу, вероятно, ещё никому не пришло в голову.

Думал ли Джим о побеге? Разумеется, как и всякий пленник, он мечтал вырваться на свободу, но мечтам этим он предавался только по ночам, когда паукообразный монстр спал и не мог прочесть его мыслей. Сама эта способность синекожего азука обрекала на провал любой замысел, связанный с побегом: Ахиббо угадывал эти помыслы ещё в зародыше. Как-то раз он прямо сказал Джиму:

«Даже не думай. Бежать тебе некуда, кругом пустыня. Ты в ней жить не привычен и пропадёшь. Кармаки тебе не помогут, они слишком трусливые и глупые. Впрочем, – добавил Ахиббо с усмешкой, – можешь попробовать, если неймётся. Сам поймёшь, что это бесполезно. Пустыня – лучший твой стражник».

Но так уж устроена мысль узника: если есть соблазн побега, он не даст ему покоя. Вопреки предупреждению Ахиббо, Джим продолжал помышлять об освобождении и продумывал разные планы, большинство из которых оказывались невыполнимыми по разным причинам. Вырваться из обители человекопаука Джиму помогла случайность: однажды поздно вечером прилетел клиент, и Ахиббо, занятый с гостем, рассеянно положил ключи вместо кармана на полку. Он этого не заметил, а Джим весь задрожал от возбуждения. Такая возможность! Почти невероятный, уникальный шанс, и Джим не устоял: он схватил ключи, отпер ворота и выскользнул. Побег получился спонтанный и неподготовленный, Джим даже не захватил с собой воды и хоть какой-нибудь еды: на сборы времени не было, Ахиббо мог в любой момент обнаружить отсутствие ключей, поэтому Джим просто выскользнул в образовавшуюся щёлку, охваченный безудержной жаждой свободы.

Он ошалел от радости и был опьянён успехом, а потому не думал о том, что очень уж легко ему удался этот побег. Был поздний вечер, жара спала, и Джим, подхлёстываемый возбуждением, шёл в песках довольно бодро и быстро. Он приблизительно помнил, в какую сторону уходили кармаки, и взял курс туда, надеясь отыскать оазис, в котором они проживали. Он не думал о деталях, а просто стремился к людям в надежде найти у них защиту. Ведь, в конце концов, их было много, а мерзкий Ахиббо – один! Джим шёл и шёл, не чувствуя усталости, и замедлить шаг ему не позволял страх перед погоней. Небольшая фора у него имелась, но всё-таки она была маловата, а потому следовало спешить.

Приблизившись к пирамидам, Джим остановился, сам не зная, почему. Теперь, видя их вблизи, он по-настоящему смог оценить их размеры: большие были высотой этажей в пятьдесят, а маленькие – раза в четыре меньше. Пространство вокруг них было полно странной, загадочной тревоги, они как магнитом тянули к себе Джима, и он стоял, не сводя с них глаз и позабыв о своей цели – найти посёлок кармаки. А тысячелетние громады, серые в звёздном свете, смотрели на Джима – непостижимые, спокойные и почти страшные. У их подножий были какие-то руины – бесформенные груды камней, обломки блоков со шлифованными гранями, развалины каких-то каменных построек, разрушенных до фундамента. Вблизи их Джим начал чувствовать себя очень странно: его неодолимо влекло к этим руинам, он уже не хотел бежать вперёд, его ноги сами свернули туда. Он будто попал в поле необоримого притяжения, все его чувства застыли, осталось только одно – трепетное благоговение. Большие пирамиды подавляли своим величием, устремлённые вершинами в Бездну.

Тишина и звёзды. Ладони Джима легли на шероховатую поверхность камня. Силой Бездны стотонная глыба поднимается, зависает в воздухе, медленно плывёт, поворачиваясь под нужным углом, и ложится на своё место. Что значит для Бездны, ворочающей целыми планетами и галактиками, вес в сто тонн? Пушинка, атом. Нужно только управлять её силой, и свернёшь горы. Планеты!

Как зачарованный Джим бродил среди руин, вслушиваясь в пространство. Не ухо, но всё нутро улавливало шелест тысячелетий, пульсацию глубинных сил планеты и тихий, но ничем не заглушаемый голос извне – из чёрно-фиолетового неба, роскошного звёздного шатра. Здесь, возле пирамид, этот голос слышался так, как ни в каком другом месте, здесь он был властным, чистым и жутким, проникая в каждую клетку, затрагивая все фибры души и завладевая ею безраздельно. Взобравшись на огромную глыбу в основании пирамиды, Джим раскинул руки и весь устремился туда – в Бездну. Может быть, пирамида, как гигантский передатчик, могла вобрать в себя его боль и донести его зов до сердца того, кто любил его и тосковал по нему на другом конце Вселенной?

– Папа!

Всю свою тоску вложил Джим в этот крик. Его голос был тих, звёзды не могли услышать его, но он верил, что его импульс улетел в неизмеримые просторы Бездны. Сидя на каменной глыбе, крошечный и жалкий по сравнению с огромной, древней и бесстрастной пирамидой, он пребывал в каком-то оцепенении, как вдруг очнулся от укола страха. Надо бежать, вспомнил он. Соскочив с глыбы, он поспешил покинуть странное место.

Сколько пирамиды держали его в своём плену? Джиму казалось, что прошли долгие часы, хотя по-прежнему была ночь, небо не проявляло никаких признаков зари. С колотящимся сердцем Джим торопился, как мог, но его ноги то и дело увязали в песке, а шагать по гребням дюн было весьма неудобно. Поначалу сил ему придавало крайнее возбуждение и радость от успеха побега, а также страх, что Ахиббо его догонит, но постепенно он начал уставать. Он не знал точно, сколько он уже шёл: поздний вечер перешёл в ночь, и над пустыней раскинулась Бездна, сверкая мириадами ярких звёзд. Спутников Флокар не имел, но света от звёзд вполне хватало, чтобы тьма не была кромешной.

Джим брёл в песках под звёздным шатром, и его одолевали сомнения и страхи, а от радостного возбуждения не осталось и следа. Теперь ему уже казался весьма глупым этот побег, и особенно его беспокоило отсутствие припасов. Джим жалел, что убежал налегке. Спешка его была понятна и объяснима, но сейчас к нему пришло осознание, что он поступил весьма необдуманно, не взяв ни крошки еды и ни капли воды. Однако надежда на то, что он отыщет посёлок кармаки до того, как упадёт без сил на палящем солнце, ещё не угасла, а потому он двигался вперёд – сам не зная, куда.

Джим знал, что ночи в пустыне могут быть весьма прохладными, но не подозревал, что настолько. Палящее дневное пекло с температурой в пятьдесят градусов Цельсия – а иногда и под шестьдесят – сменилось весьма ощутимым холодом: было градусов пять, не больше. Джим, одетый в ветхое тряпьё, начал мёрзнуть. Стуча зубами, он, однако, не сдавался, понимая, что останавливаться нельзя. Странно, но Ахиббо не догонял его, и это тоже начало беспокоить Джима, равно как и перспективы всей его затеи. Джим убежал без ужина, и сейчас голод пылал у него в животе, как пожар. Завтракал он больше шестнадцати часов назад доисторическими бисквитами с молоком, и теперь был готов отдать что угодно за горсточку этих окаменелостей. А длинная картошка! Какая она вкусная, рассыпчатая, крахмалисто-сладковатая! А белый сыр – просто объеденье! Растравив себе этими мыслями душу и желудок, Джим приуныл. Но он ещё надеялся и, надеясь, терпел.

Он шёл всю ночь с небольшими остановками, но оазиса пока не было видно. Джим пытался прикинуть расстояние, преодолеваемое кармаки в их паломничестве за водой, и по всему выходило полдня – максимум день пути. Это было понятно хотя бы по тому признаку, что молоко в корзине, присылаемой ими, не успевало скиснуть, или – изредка – кислило самую малость.

Утренние лучи солнца застали Джима ещё в дороге – изрядно вымотавшегося. Оазиса он не нашёл, а впереди была перспектива изжариться заживо.

И он почувствовал гибельное дыхание пустыни в самом скором времени. Солнце поднималось над песчаным горизонтом всё выше, и с каждым градусом его высоты прибавлялось несколько градусов температуры воздуха. Песок, который ночью только забивался Джиму в обувь, теперь начал и обжигать. Джим понял, что солнце не только даёт жизнь, но и отнимает её. Он поражался, как кармаки могли переносить это адское пекло и не падать в обморок от теплового удара; впрочем, они всегда были пустынными жителями, рождаясь и умирая здесь, а он – нет.

Солнце нещадно палило неприкрытую голову Джима, сводя его с ума, и он начал видеть какие-то расплывающиеся тёмные образы на горизонте. Он махал руками и кричал им, но никто не отзывался. Колышущееся марево вдруг рассасывалось, и Джим замирал, ошеломлённый, ослеплённый солнечной безжалостностью, потерянный. Он грезил о лавке Ахиббо, как о своём единственном спасении, ибо там была тень – то благословенное явление, что абсолютно отсутствовало здесь, среди бескрайних песков. А ещё там была ВОДА...

Плавящиеся, одурманенные жарой мозги Джима поняли, что он искал здесь свободу, а нашёл, быть может, погибель. Даже если бы он взял с собой какие-нибудь припасы, они не слишком увеличили бы его шансы на спасение – может быть, лишь ненадолго продлили бы его страдания. Почему? Потому что он не знал, куда идти.

Джим упал. Песок обжёг его полуприкрытое старой тряпкой тело, но встать он не смог. Из последних сил он открыл медальон и взглянул в лицо молодого альтерианца – так, как он теперь знал, называлась разумная раса, к которой он принадлежал. «Прощай, папа, – мысленно сказал он. – Мы никогда не увидимся, потому что мне суждено погибнуть здесь». Это была его последняя мысль, перед тем как солнце поглотило его сознание.

Очнувшись, Джим долго не мог понять, где он находится. Кто-то лил ему на голову воду, а в мозг ему втекали насмешливые телепатические сигналы:

«Ну, как тебе понравилась прогулка в пустыню? Говорил же я тебе, что ты её не знаешь и не умеешь в ней выживать. Отчего ты меня не послушал, дурень? Теперь ты убедился, что бежать бесполезно? Ну, то-то же!»

Услышав знакомые словомысли, Джим издал долгий тяжкий стон.

Он был жив, и он снова находился у Ахиббо. Человекопаук сказал ему, что его нашли кармаки и принесли обратно. Джим пролежал в забытье целый день, и в лавке скопилось много работы. Ахиббо дал ему прийти в себя и вдоволь напиться воды из источника, а также подкрепить силы продуктами из корзинки, которая уже дожидалась Джима с позавчерашнего дня; молоко превратилось в простоквашу, но изголодавшийся Джим жадно её выпил. Теперь, когда солнце не опаляло ему лицо, он снова мог плакать.

Вода из источника успокоила и заживила его обожжённую кожу, сняла покраснение раздражённых песком глаз и восстановила хорошее самочувствие. Джим понял: чтобы выжить здесь, нужно держаться поближе к ней.

Он пал духом.


Рецензии
Елена, замечательно и очень интересно! Название "Зов Бездны" - потрясающе подходит к произведению. В том месте где мальчик всматривается в небо, у меня мурашки пробежали по телу, стоило мне представить себя на его месте, благодарю Вас за удовольствие! Так прониклась ощущениями.
Читая Вас, переживаешь и живёшь прочитанным.

С уважением, Оксана.

Оксана Сафарова   28.10.2010 15:01     Заявить о нарушении
Большое спасибо за положительный отзыв:) Этот зов незримо присутствует везде и всегда, даже когда мы его не чувствуем... Можно сказать, Бездна - один из персонажей этого произведения, который вмещает в себя всех остальных и за всеми наблюдает.

Елена Грушковская   28.10.2010 15:06   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.