Я свободен. Часть вторая

До октября мне мало что напоминало про ту историю.
Родители уехали, как обычно, к морю. Я, чтобы иметь побольше денег, поехал в село, снять с книжки. Проведал кота, он «пасся» летом на воле, подкармливаемый соседками. Предчувствуя неприятную встречу, отправился в сберкассу. Всё, однако, обошлось. Даже помирились, хотя прежних отношений между нами не было более никогда. «Остались друзьями», как в дешёвых розовых романчиках. И никаких эмоций не испытал через год, когда Наташка вышла за нашего овдовевшего участкового. Но это было позже.
А теперь…
… Она встала, прошла, ковыляя, к бачку с водой.
- Что это у тебя?
- Пашка-Шмель с сенокоса вёз. Много нас было…
- Ну?
- Ну, и не выехал на горку, вниз к реке унесло, опрокинуло. Сцепление, говорят, отказало. Алёну Мухину – насмерть, Татьяна Зимина – в больнице, а я – вот…
- Сломала?
- Странно, что нет. Кузов на них лежал…
Смотрю на эти ноги, которые любил поглаживать выше колен. Что-то не то в них. Деформировались, что ли…. Непонятная масса подкатывает к горлу, когда представляю опрокидывающуюся машину, отчаянно визжащую от нестерпимой боли Наташу и растерянных людей, которые, не сразу опомнившись, освобождают её.
- Когда?
- Дней через десять после выпускного…
Я не знаю, куда себя деть. А что можно добавить? Она, будто угадав мои мысли, говорит тихо и вкрадчиво:
- А я видела тогда, как ты с ней шёл…. До самой церкви вас проводила.
И в нестерпимом молчании добавляет:
- То-то поняла я теперь, о ком она с Тамаркой спорила. Об руки бились, что увиваться за ней будешь.
Вздохнула.
- Знала бы, что о тебе – глаза бы ей тут же выцарапала…
- А у реки?
- Там – нет. Поздно было…
Еду домой. Ещё раз прокручиваю происшедшее, и при мысли об Эльке где-то внутри ворочается непонятная злость…

* * *   
 Вот ведь странно! Как только я хочу, чтобы они поскорее вышли, стрелки часов замирают, едва начинаю сомневаться – несутся, как угорелые.
Взгляд впился в эти три двери. Рука – в рукоятку ножа…


* * *
Были до октября ещё разговоры, касающиеся, так или иначе, того, трижды проклятого вечера…
Сначала – с Иванвиссарионычем, предсельсовета, бывшим нашим учителем, который в любое дело пытался безуспешно вникнуть. Намечался какой-то праздник, и впятером: он, старик Африкан, Мишка, Лариска (наш новый худрук) и я обсуждали программу концерта. Дело шло, как обычно, туго: Виссарионыч во всё лез, Африкан кого-то беспредметно честил, Лариска пыталась что-то вставить. Зашло о танце, тут меня и внесло:
- А ты, Ларис, с Валиком танго выдай, у вас получается…
Валик – тот самый. В одном с ней классе учился.
- Нет, не пойдёт после лета, - вновь вступает Иванвиссарионыч, - после той практикантки. Вот она тогда, ох, какого только чёрта ни выделывала…
Смотрит на меня. С какой-то странной улыбкой. Может, кажется… Жаркая волна накатывает снизу вверх. Спокойно. Ничего, уже забыли..
А потом – в учительской. Я проверял тетради, а завуч, наша громогласная Ариадна, шепталась с химичкой Галиной Павловной, которая вечно на всё жалуется.
- … и вижу – у реки они! Чего только он с ней ни проделывал, разве в узелок не завязал. Я через кусты пошла, выхожу – он уже одеться успел, а её – нет где-то. Я ему – в лоб: «Валя, а Надя?»
- Да-да, девка-то у него уж больно хороша, говорят, поженятся скоро…
- Ну! А он улыбается, я-де, говорит, Ариадна Борисовна, Надю никогда не забуду. «А с этой, - говорю, - что?» Он улыбается, рукой машет.
- Так вы говорите, из дома культуры практикантка?..
Я проверяю тетрадки, ручка дрожит между пальцами, уши горят…
Кроме этого ничто не напоминало мне минувший июнь, лето провёл, как обычно, неплохо, учебный год начался легко.
В сентябре Валик женился на своей Надежде, и на записи, где я выпил, даже речи идти не могло о какой-то там Эльке. Жених с невестой были великолепны, все остались довольны.
Выпивши поехал домой, там мать устроила мне скандал, но это уже – из другой оперы…

* * *
Первого октября осудили Пашку-Шмеля. Мишка ехал на той же машине, и по его рассказу выходило, что он видел всё до того, как спрыгнул с кузова и потерял сознание. Вызывали и его, как свидетеля.
Вечером мы играли на осеннем бале в школе. Он был не в духе, пел и играл невпопад.
В перерыве, когда вышли на крыльцо покурить, заговорил, нервно ёжась, не то от осеннего ветра, не от ещё от чего:
- Не понимаю. Совсем. Ну и суд был. Не бывал в свидетелях? Повезло, значит. Рта никому открыть не дали. Уж на что тётка у Шмеля горластая, и ту заткнули. Хотя – как им иначе? Сам суди: во-первых, Пашка за день до того мать схоронил, чуть не с поминок парня сорвали; во-вторых, машина не его, не знал, что неисправна; ну, и, в-третьих, если не его да неисправна – зачем из гаража выпустили? Да водилу выпившего посадили? Кому отвечать? А главмех – депутат. Попробуй. Вот, и слова не сказать было «отчего да почему». Снять – сняли, а как судить, если не отозван?
Дали Шмелю восемь лет на поселении, баба у него уж ревёт, вместе ехать собирается…
Сигарета скурена до фильтра. Мишкины руки дрожат и не чувствуют, как их жжёт…

* * *      
Это вдруг всплыло, будто случилось вчера.  А если и со мной – так же?  Не спросив, почему, за что, не поинтересовавшись, отчего у нас рождающиеся обыкновенными детьми вдруг становятся тварями? Просто, по инструкции, проведут следствие, чтобы установить то, в чём я сам решил сразу же признаться. И спрашивать будут только «Где?», «Когда?», «Как?», «Чем?» (!), точно так же опросят свидетелей, а главный вопрос – «Почему?» уложится в два-три казённых слова. «С целью мести», например.
А зачем, собственно, мстят? За что? За кого? Ну, плохо было людям, но дело прошлое! И что? Забыть? А если не забывается? И случай не один?  Чем проймёшь? Сказать, что так делать нехорошо? Смешно-с.  Или пакость устроить? Не научен.  Почему же именно так всё выходит? Интересно даже: хоть сделай, хоть нет – всё равно себе напортишь!
Однако если нет – себя, любимого, всегда простить и понять можно. И знать никто не будет. Слаб, слаб человек, верно подмечено. Пусть жизнь твоя – не пример, а наоборот, скорее, торчишь, не живешь  на этом свете, не ведая зачем, но вот ведь – дорого это прозябание. И пахнет от всего оного и от тебя самого неприятно, а – пусть, зато есть ты. И надеешься ещё на что-то, чёрт возьми…
Из-за дверей кинотеатра слышна музыка, шум откидных сидений. Значит, сеанс заканчивается, билетёры открывают выходы. Сейчас появятся. Опять эта дрожь…


* * * 
В середине октября вдруг приехали те же самые практикантки, кроме Галки с Людкой, которые закончили учёбу и где-то уже работали. С ними была новенькая, Ленка, внушительного роста миловидная толстушка. Эльки не было, говорили, что отпущена на свадьбу, выйдет замуж и приедет.
Я не знал, хотел ли снова её видеть. С одной стороны – нет, слишком уж врезались впечатления, но, сам не зная, почему, считал, что увидеться всё-таки надо. Какая-то черта, казалось, не была ещё проведена между нами…
Валик, жена которого была в отъезде на сессии, слегка погрустнел, как будто. Он тут, пока жил этакой почти холостяцкой жизнью, присоединился к нам с Мишкой, и на танцах мы теперь играли втроём. Ударные освоил неплохо, забылась моя лёгкая антипатия к нему после той летней истории, он вообще – из тех, на кого трудно сердиться.
Эльки не было долго. Уже полпрактики прошло, несколько раз наша воссозданная агитбригада выступала перед населением, первый снег выпадал и лежал пару дней, а она всё не приезжала. Не зная почему, я ждал встречи.
Они с мужем приехали неожиданно за неделю до окончания практики. Мы как раз притащились усталые после выступления на дальней ферме.
Мишка прозвал такие концерты «скот-рок», когда наработавшийся до одурения народ ничего не слышит и не видит, а тут еще ты с песенками. И все понимают, что искусством оное не пахнет, а шибает в нос только свежий навозный аромат из стойла по соседству, и аплодисментов бурных от сей по-деревенски закомплексованной почтенной публики не дождешься, и у самого-то нисколько души нет исполнять то, что ты когда-то презирал, а вот, поди ж ты! Кто бы придумал взять да отменить. Не хварывал тот давненько… И репертуар с Иванвиссарионычем обсужден и утвержден не раз. А мне думать смешно, что я выйду сюда и исполню «Imagine», «Working Class Hero» или что-нибудь из баллад Пола Маккартни. Так ли было в студенчестве при переполненном зале да с такими-то парнями, как из нашей группы, один Шариф чего стоил. Но – бейте! Карина, незабвенный театральный режиссер, приучила выходить на сцену и выкладываться по полной, с чем бы ты там ни появлялся. И вот, считая полнейшей туфтой песенки, запиленные по радио в передачах «Сельский час», я пытался спеть их о чем-нибудь и поневоле пресловутое «что-нибудь» находил, и ловил себя на мысли, что не так уж плохо это исполняемое, и даже всерьез обсуждал с Мишкой, как лучше аранжировать. За что-то мне приплачивают, отрабатывать требуется, однако … Да! Докатились Вы, сэр!
  Итак, мы прибыли домой, прогулявшись с инструментами пяток километров по нашей непролазной грязи, не сговариваясь, зашли в дом культуры, и девки с визгом бросились целоваться с Элькой. Рядом с ней стоял чернявый паренёк с усиками в сногсшибательной обтягивающей джинсовке.  Я понял, что он – её моложе и – тот самый муж. Нагнав на себя солидный вид, небрежно протянул всем руку, отрекомендовался «Гера», вышел с Элькой и Лариской из комнаты. Всё произошло так быстро, что я не заметил, получилось ли у меня бестрепетно ответить на её нахальный взгляд, тем более, она в мою сторону и не обернулась, кажется. Успел лишь уловить хитроватую искорку, едва проскочившую в глазах Валика, сохранявшего серьёзную мину.
Через неделю Африкан уехал куда-то на курсы директоров, оставив за себя Лариску. Решили по такому поводу собраться и отметить  конец практики, Элькину свадьбу и проводины её мужа в армию.
На вечеринке я не узнал Эльку. Куда-то вдруг исчезла её вызывающая броскость: передо мной (они с мужем были как раз напротив) сидела порядочная со всех сторон женщина, хранительница очага и будущая мать. Чёрные локоны оттеняли её нерусский поэтический взгляд, и даже Валик был, по-моему, изумлён этим удивительным превращением. Она не смотрела ни на кого, сидела, скромно опустив глаза, и не выпила ни стакана вина.
Куда-то улетучились мои злость и досада, я неожиданно поймал себя на мысли, что недостоин даже презрения такой красавицы. Сидел и молча пил. Когда Лариска, пошептавшись со мной, объявила, что сейчас все споют для Эли и Геры, почувствовал себя, как летом. Разница состояла лишь в том, что Валик сидел рядом со мной, подпевал и улыбался Эльке, а она вновь была с кавалером, и я создавал ей удовольствие.
Мне вдруг стало жаль этого Герку. Показалось, что он – несчастный человек, несмотря на свои показные лордовские манеры, супермодное одеяние и сигареты «Мальборо», которые изредка величаво курил. Поэтому, едва кончили петь, и они небрежно поцеловались под наше нестройное «Горько!», я крикнул: «А теперь – для будущего воина Георгия!»  Все недоуменно запели под мой неистовый аккомпанемент, Герка тупо улыбался, а Элька подпевала, в упор глядя со скрытой усмешкой на меня.
Поняв, что лучше сейчас не высовываться, я передал гитару Мишке, выбирая момент для незаметного ухода. И оказался рядом с этой новенькой, Ленкой. Обменялись парой фраз, я взял её за руку, ожидал, что отнимет – не отняла. Злорадно взглянув на Эльку, я начал шептать на ухо Ленке какую-то эротическую белиберду.
Элька демонстративно не глядела в нашу сторону. Я упорно любезничал с Ленкой, хотя её присутствие меня нисколько не волновало. Элька что-то быстро сказала мужу, объявила, что они пойдут. И тут у каждого нашлись дела, все засобирались. Я предложил своей собеседнице прогуляться, она легко согласилась, и, стараясь не терять молодожёнов из виду, выскочил с ней на улицу. Около самого крыльца прижал её к стене, и мы начали целоваться. Противен был пушок на её верхней губе…
Элька с Геркой продефилировали мимо, сделав вид, что не заметили, но она почему-то (или показалось?) смеяться стала чуть заливистей, а в голосе появились обидчивые ребяческие нотки. Никакой радости я не ощутил. Охватила дикая слабость, захотелось уйти спать и не видеть ничего и никого. С особой брезгливостью ощущая запах вина и нечищеных зубов, шедший от Ленки, пробормотал: «Там, на столе ещё бутылка осталась, принеси». Она пошла, а я едва успел забежать за угол, как меня стошнило.
Стало легче, глядя на мелькавшие в моих непротрезвевших глазах лунные диски, я чему-то засмеялся, затем тупо захохотал, смигивая выступившие от напряжения слёзы.
Я простил Эльку. Простил, и даже обнаружил, что благословляю её. Не дожидаясь Ленки, поскорее ушёл домой, пошатываясь и скользя в лужах…

* * *       
Двери распахнулись, и я сразу же увидел их в толпе. Показалось, что целую вечность отрывался от скамейки и шарил в кармане, но не заметил, как оказался в двух шагах от них. Что-то затряслось внутри, потемнело в глазах, я вдруг вспомнил отца пятиклассника Петьки, вернувшегося из мест, куда скоро попаду. Сидел за «бытовуху», собутыльника за длинный язык ножом пырнул – и насмерть. Восемь лет пыхтел…
Вроде, ничто не изменилось для него, и при встречах с мужиком каждый старался, будто бы, разговаривать с ним, делая вид, что ничего в жизни ни с кем не произошло. Но не было в его отсутствие (при мне, по крайней мере), ни одного доброго слова о нем, «тюремщике», хотя непонятно, так ли неправедно поступил, когда отправил на тот свет болтуна, бросившего ему, отцу семейства, при свидетелях, что жену его «обгулял». Даже с учетом этого (или казалось?), дурак не чувствовал, что и разговаривают с ним, как с неизлечимо больным, и уйти-отделаться  побыстрей норовят, и сам он, изо всех сил державший марку парня, которому всё нипочем, не мог всего этого, каждой клеткой своей не ощущать.
Горе вам, люди!
Невольно шаг замедлился, и они начали уходить. А ещё всплыла фраза матери, брошенная кому-то по телефону: «Да соверши мой сын подобное – не сын больше! Передачи не принесу!»

* * *
А еще почему-то вспоминается песенка из тех, которые поют девки в посиделках, еще кое-где существующих, в таких, например, дырах, как наше село. О парне, пошел он, значит, служить на границу, убили его, бедного, там, как по канонам таких произведений полагается, а девушка, провожавшая его со слезами на глазах, кричавшая вслед уходящему поезду, что будет ждать, вышла замуж, а как иначе? Зачем бы такие песенки пелись тогда?
Исполняла ее Тамарочка с подругами, когда еще в школе училась, и пели-то нестройно и немузыкально, а помнится – и всё…


* * *
Я уж не думал увидеть Эльку после той вечеринки, как вдруг она через месяц снова появилась у нас. Без мужа, который ушёл в армию.
Был как раз вечер в столовой, не помню, по какому случаю. В этот день накрепко выпал снег, светло было, и, когда, часов в одиннадцать, какой-то чудик зажёг на штакетнике магниевую ленту, так полыхало, что одна баба, увидев это в окно, заорала по-дурному своему спящему мужу: «Серёга, гля-ко, столовка горит!» Тот примчался с ведром, ему поднесли стакан, он замахнул его единым духом, крякнул, незлобно выматерился и ушёл спать. Выйдя покурить, я слышал его усталое «И чего орёшь за зря, когда это комсомольцы пируют!»
А фотограф, однорукий молчаливый дядька Гоша, наснимал всех в таком виде, что грустно и смешно было. Наш подвыпивший ансамбль, например, он запечатлел у окошка для сдачи тарелок, и над самодовольной Валиковой физиономией красовалась чёткая надпись «Грязная посуда». Школьников, разумеется, не было, вечер устроили для сельской работающей молодёжи.
Меня, как раз, взгрели в тот день на педсовете. Под проверяющего из роно попал, не предъявил ему вовремя нужного количества отчетности и прочей макулатуры. Он долго толмачил дежурные фразы из типового устава, а затем объявил во всеуслышание о моей слабой работе. Дал, значит, нашим бабам команду «Фас!», а они в угоду ему да от радости, что не им оное, постарались, тем противнее! Завтра придут, будут вести себя, как ни в чём не бывало, испытано уже. Сегодня деткам ханжат, завтра начальство будут втихаря поливать, а детки вопросики хитрые задавать. И все мы знаем на них правильный ответ, и вообще что почем, но ни один не озвучит. Таков наш «договор», простите, мсье Экзюпери!
Хотя давно решил, что по отбытии своего положенного, не покажусь более ни в одной конторе, имеющей отношение к образованию, на душе было премерзко, поэтому выпил чуть больше нормы для снятия стресса. Впрочем, там все перепились. Мишка, которому кто-то сунул чарку местного самогона, стоял с таким видом, что неясно было, он держит гитару или она его.
И вот, среди этой кутерьмы вдруг появилась Элька. Я, казалось, забыл про неё, но, как стоял вполоборота со стаканом, так и замер (тут меня фотограф и подкараулил).
Она, весело поздоровавшись со всеми, села по-свойски за стол да так резво трахнула стакан водки, что у иных прожжённых питухов глаза на лоб полезли. После была необыкновенно любезна со всеми, даже со мной, потрепала по щеке Ваньку-Ибрагима, отчего тот зарделся, затем вдруг исчезла. Потом выскочила откуда-то на пару с Валиком. Он, отозвав Мишку и меня, сказал, что уходит. Я счёл долгом предупредить: «А жене не стукнут?»
- Туфта, - отмахнулся Валик, - мы с ней условились: никаких сплетен друг о друге не слушать. Взаимное доверие, понял, да? Ну, пока!
И они ушли.
После вечера Мишка совсем расклеился, кое-как двигал ногами, пришлось вести до дома пред светлы очи молчаливо-сердитой супруги моего приятеля. На него нашло лирическое настроение, и он вяло напевал «Ночь темна, пустыня внемлет Богу…»
- Да! Кхэ! Внемлет! – Мишка вдруг остановился и выругался, - Кто внемлет, а кому – побоку весь этот бог с его ан…гелами, - он икнул и сплюнул.
Он смотрел на окна дома, где жили Валик с женой. Тому, как местному да передовому, ключи вручили прямо на свадьбе. В тусклом свете окна еле угадывались две тени.
- При свечах сидят, - прокомментировал Мишка.
Мне было всё равно. Я уже устал от частых нелепых появлений этой особы на своём пути.
- Хороший парень – Валик, жена у него – золото, жалко, расстраиваться будет. А у этой мужу каково? Я бы места себе не нашёл, да ещё и в армии…, - Мишка раздражённо и невнятно матерился.
- Сука, - тупо уронил я.
Мне хотелось только спать.

* * *    
А потом была новость в учительской, где-то ранней весной, которую принесла наша словоохотливая Ариадна.
- Слуш-те-ка, все! Помните ту практикантку из кульпросветучилища, ну, эту… ещё с Валиком-то? Да, её… Мужа ещё в армию забрали. Да! Так вот, убили его в Афганистане, уже, говорят, привезли и похоронили. Ой, до чего девку жалко…
Все повздыхали, разошлись. Мне равнодушно подумалось, что Герки, которого и видеть-то пришлось всего раз, уже нет на свете. А Элька.… Не то, чтобы жаль, не то, чтобы поделом, а так, среднее что-то…

* * *
И вот – опять встреча! Где-то в майские праздники. Это в Москве их можно провести в ликующей толпе на каких-нибудь народных гуляньях, если совсем не ожирел, и из дому выйти не лень. У нас для такого одиночки, как я, столько выходных – наказание. По телевизору – одно старье про революцию и войну с дурно играющими актёрами, родители тоже от безделья устали и не знают, на кого выплеснуть раздражение, кроме друг друга и меня. В соседней квартире пьют и тупо выясняют, кто «кровь проливал», на улицах – пусто, с очередной подругой поругался – что тут?
Отправился бродить. Поглядел, как у театра полудохлый фонтан запустили в присутствии полусотни граждан, важно прогуливающих отпрысков. Видел, как какой-то пьяный «шкаф» лупил кулачищем по радиатору «Жигулёнка» - хозяин прокатить не пожелал. Зло усмехнулся на парочки, хамски демонстрирующие своё счастье вместе, а то – и нету оного. В одной такой узрел её.
Рядом – неизвестный мне маломерок, сразу понял - заместитель покойного Герки. Так же влюбленно на неё взирающий. Она – точь-в-точь, как на его проводинах. Сама благопристойность. Некоторые прохожие с завистью поглядывали вслед, и мысли возникнуть не могло, что был на свете некто, имевший к ней отношение, а если и был – кто это сказал? Я уловил конец разговора:
- Значит завтра – сюда в кино?
- Да, полчетвёртого.
Автобус увёз их, а я лишь ловил обрывки яростных мыслей.  Надо ли было дать волю вспышке гнева, что тёмной волной поднялась в душе, хотя казалось, что всё забыто? Как? Подойти и сказать ей всё, что думаю, а ему – кто она такая? Толку? Даже, если бы поверил, кто я в этом случае? Мелкий пакостник, мешающий чужому счастью? Сосед Петрович, которому легко праведно обличать, потому как сам сладости греха не изведал? Видел таких. Сидит плешивый пень неопределённого возраста с пузом и неприбранными бровями. Орёт на пацанов, посмевших нечаянно задеть мячиком, считая себя пострадавшим и правым судией. Только мне при этом всё время кажется, что такие типы – как раз из числа тех, кому в молодости не нальют лишнего стакана, дабы не упал, не пойдут с ним ни на разборки с соседней улицей, ни в разведку. Из тех, кто трогал в жизни только жену после свадьбы, и то так неумело, что ни он сам, ни она – бесформенная и неуклюжая ныне баба, так и не поняли, зачем это надо. Из тех, кто готов слушать, разинув рот, хамоватую учительницу, понятия толком не имеющую о своей работе, и наказывать сына за полуграмотные замечания, коими та регулярно загаживает дневник. Из тех, кого выдвинут в жизни раз и по мелочи, но при этом он считает, что сделал блестящую карьеру, и жалуется на пенсии во дворе на скамеечке такому же бедолаге на хамов-детей, не желающих слушать «умудрённого опытом родителя». Из тех, наконец, у кого не хватает пороху решить всё по-мужски без хождения с кляузами по судам.
Но в этом случае, даже, если я таков (плевать!) – какой суд поможет? Как объяснить, что были Наташа, жена Валика, Герка? Не слишком ли много? И последний ли раз? А что? Не таких ли помещают олухи-корреспонденты в захолустных газетках в виде фото плохого качества и подписи, что она, «как все советские люди вдохновлённая…» И кто потом будет знать, что кому-то досталось не только бортом грузовика, у кого-то муж с катушек сбился, а кто-то… А кто-то, воюя на чужой земле и живя её именем, так и не дотянул до заветного дембеля и не ведал, доставленный «грузом 200», частями или целиком, ЧТО могло бы ждать его по возвращении живым. Похороненный где-нибудь на  кладбище не возмутится, когда венок на могилу возлагает бесстыжая тварь под сочувственные взгляды толпы таких вот  Петровичей, ничего не желающих ведать, кроме своей паршивой праведности…
Так что же делать тем, кто имеет понятие «можно – нельзя»? Что делать, чтобы пакости мелкие и крупные не сходили с рук, если сходят тут и там, и никому ничего не надо? А ничего не делать! Да и нечего, кроме пребывания в состоянии вечного лоха, за которого тебя держат под аккомпанемент газетной туфты и «вумных» разглагольствований болванов-начальничков, опять же из числа оных Петровичей. И ты знаешь, что он – дурак, и он в курсе, что ты – не из дебилов, но смотрит на тебя с чувством превосходства, потому что может тебя как выдвинуть, так и задвинуть, а ты – либо сам себе в харю плюешь и пресмыкаешься перед ним, либо на него плюнешь, но так же в тебя и прилетит… Где мы живём? И зачем после этого учиться, учить, твердить о вечном и неизменном? Это потом тоже могут свалить в сортир за ненадобностью, и какое дело до тех, кто создавал? У всякого ли хватит уважения к себе, чтобы не позволять проходиться по морде грязными сапогами? А что? В суд пойти? Останешься дураком! В газету написать? То же самое, ославят ещё на весь свет! А таким, как она – всё с гуся вода! Уродилась смазливой, выходилась без совести, которую воспитывать некому было и некогда, –  так только верти задом, где следует!  И будешь обитать в мире счастливых нахалов, где ум – тупой кулак, красота – титьки навыпуск, а умники всякие – не более, чем ступеньки, по которым иди – не гляди! Далеко уйдёшь, пока в башках у «ступенек» переварится!
И молнией мысль: у отца в серванте охотничий нож! Другого пути нет, иначе всё на свете – дрянь! Но не должно так быть!
Завтра, полчетвёртого, говоришь?

* * *
А они уходят всё дальше. Я не знаю, что делать, пытаюсь настичь их, и страшно, и злюсь, наконец, возненавидев себя, делаю резкий рывок – и просыпаюсь…
Полчетвёртого, как раз. Ощущения после таких снов уже описаны, какой смысл повторяться… Я чувствую, что не пойду туда. Бессмертное «Не убий» нависло в своей незыблемой простоте, прописанное во всех кодексах. Насчёт всего остального – одни словеса. В статейках для лопухов.
Родителей нет где-то.  Подхожу к окну, закуриваю. Люди спешат, каждый за своим. Но неужели ни у одного из них никогда не было ничего подобного? А если было – неужели каждый за свободу платит совестью?
Я свободен. А нож – в кармане. Рукоятка ещё тепла, но…
Наливаю стакан вина. Закусываю чем-то сладким и противным.
А если бы хоть раз, хоть один раз на суде всерьёз обратили бы внимание на мотив преступления? Хоть раз восстановили полную картину происшедшего, вплоть до нескольких лет назад, тогда…
Полноте, дорогой, не в кино. Стрелочник налицо, остальных искать – накладно. Несть пророка в Отечестве, слаб человек, и Вы-с – не из героев…
Сигарета жжёт губы, в горле комок, слеза не выходит, жаловаться – некому.
Лучше включить телевизор…


Рецензии
Здорово!Очень, ярко, даже чуть истерично. Но главный герой и в правду слабоват. Даже не попытался, а столько обиды, и сам себе не может признаться, что любит. Сам виноват...
Творческих вам успехов. С уважением, Татьяна.

Татьяна Исакова   17.02.2013 02:01     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Татьяна!
Спасибо за отклик и ВНИМАТЕЛЬНОЕ прочтение, а главное - за обоснованное мнение.
Правда, насчет главного героя не согласен я с Вами в плане любви. Ее тут близко нет, и вся эта несостоявшаяся история преступления - лишь его жалкая попытка лправдать свою неспособность на поступок. Из нее и вышло его преступление перед своей совестью, за которое никто не будет судить и приговаривать к наказанию, но продолжать жить так, как раньше, оно ему не даст.
Будет ли способен стать лучше - в этом и вопрос.
Еще раз спасибо!
С уважением,

Андрэ Девиа   17.02.2013 20:46   Заявить о нарушении
Здравствуйте! Вы конечно, автор и лучше знаете, но по моему мнению, такие сильные эмоции, можно испытывать любя или ненавидя, и знаете это чувствуется на протяжении всего рассказа, и этот глупый поступок, убийством доказать свою значимость, всего лишь отголосок, того малодушия, что он проявил по отношению, к этой женщине. Ну мне так кажется... простите, если перегибаю. ну, вот вообщем как-то так. С уважением, Татьяна.

Татьяна Исакова   17.02.2013 23:17   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.