ЗБ-2. Глава 5. Запретный плод

Холостяцкая жизнь Джима закончилась: вместо своей комнаты у него теперь была общая с лордом Дитмаром супружеская спальня и широкая постель, в которую они ложились каждый вечер около одиннадцати. Джиму, привыкшему к безупречному внешнему виду Печального Лорда, было поначалу немного странно и непривычно видеть его в домашнем неглиже. Впрочем, и дома лорд Дитмар всегда ходил опрятно и со вкусом одетым, а в пижаме или халате его можно было увидеть только рано утром. Он не позволял себе ходить растрёпанным, и его волосы были всегда просто, но тщательно и красиво причёсаны, иногда немного завиты. Он был чистоплотен, от него всегда пахло изысканными духами, и больше всех Джиму нравились духи с запахом тонкой свежести, которыми лорд Дитмар благоухал в вечер их знакомства, на юбилее лорда Райвенна. Безукоризненно белые манжеты и эти духи были его любимыми чертами в образе Печального Лорда.

В первое время Джим скучал по дому, по лорду Райвенну, по Криару и Альмагиру. Вместо уютного внутреннего двора, летнего зала и лоджий теперь был огромный сад, балкон, выложенный в шахматном порядке чёрными и белыми плитками, и летняя веранда, а вместо его персональной небольшой ванной – огромная купальня с полом из зелёного мрамора, ваннами-раковинами, бассейном и диванчиками. Джиму не хватало даже утренних побудок Криара: в доме супруга ему было позволено вставать когда угодно, и часто Джим просыпался один, когда лорд Дитмар был уже давно на ногах. Но завтракали они неизменно вместе – на веранде, иногда на балконе, а чаще в саду. Три раза в неделю лорд Дитмар ездил читать лекции в Медицинской академии Кайанчитума, четыре раза бывал в своём институте и в клинике при нём и каждый вечер обязательно выкраивал хотя бы час – полтора на работу над своей книгой, уединяясь в кабинете. Несмотря на занятость лорда Дитмара делами, Джим не мог сказать, что они мало бывали вместе. Уезжал он утром не раньше одиннадцати, допоздна задерживался крайне редко; иногда ему случалось не быть дома в обеденное время, но ужинали они всегда вместе. И каждый вечер перед сном они нежно общались в интимной обстановке спальни, после чего Джим спокойно засыпал в тёплых объятиях своего спутника, чувствуя себя защищённым, счастливым и любимым.

По выходным дням они были дома, но иногда ездили навещать лорда Райвенна и Альмагира, а те, в свою очередь, сами также навещали их. В отличие от лорда Райвенна, к лорду Дитмару редко приезжали гости, и он сам не был большим любителем визитов – не считая праздничных случаев, конечно. Словом, они жили весьма уединённо и спокойно. Джим занимался сыном и учёбой, готовясь через год с небольшим получить аттестат об базовом альтерианском образовании, а также учился играть на органе, который в доме лорда Дитмара тоже был.

Утро Джима начиналось с ванны – не горячей, а лишь слегка тёплой. Каждый раз он, принимая её, перекидывался с Эннкетином парой пустяковых слов. Это вошло у него в привычку, и он не придавал этому значения и не задумывался, что при этом испытывал Эннкетин. Ему было приятно, когда красивый слуга, обернув его полотенцем, вынимал из ванны и на руках относил на диванчик в форме причудливой раковины, а Джим в это время играл его волосами. Каждое утро Эннкетин одевал его и причёсывал, и Джим привык к его мягким искусным рукам и скоро уже не мыслил своей каждодневной жизни без них. Так же, как каждое утро вставало солнце, раздавался стук в дверь и слышался мягкий голос:

– Ванна готова, ваша светлость.

Джим погружался в тёплую воду и лежал, укрытый белым одеялом из пены, поднимая то руку, то ногу и растирая их, потом вставал и подставлял тело губке. Он не знал, что руки, мывшие его, каждый миг боролись с желанием обнять его, а глаза были скромно потуплены, чтобы не выдать того, что происходило у их обладателя в душе. Эннкетин страдал, и его муки были танталовыми: прикасаясь каждый день к тому, что он так любил, он, тем не менее, не мог этим обладать. Долго так продолжаться не могло, и однажды тайное стало явным.

После ванны Эннкетин, как всегда, обернул Джима полотенцем и бережно взял на руки, перенёс на диванчик и стал массировать ему ступни с кремом для ног. Стоя на коленях, он держал в своих руках эту маленькую ножку с нежными белыми пальчиками и голубыми жилками под полупрозрачной кожей, втирал приятно пахнущий крем и уже в который раз любовался тонкой точёной щиколоткой, плавным изящным изгибом икры и наслаждался мягкостью и шелковистостью кожи, как вдруг им овладело неодолимое желание поцеловать её. Он чуть приподнял любимую ножку и в первый раз приник к ней трепещущими от страсти губами. Его охватил жар, голова поплыла, и он прильнул к ножке губами снова и снова, перецеловал все пальчики, осыпал поцелуями розовую пяточку и изящный свод, перешёл на тыльную сторону, щиколотку. Он целовал, как безумный, он и правда как будто сошёл с ума.

– Что ты делаешь, Эннкетин? – услышал он тихий испуганный голос.

Эннкетин поднял лицо. Видимо, то, что его господин увидел на нём, удивило и испугало его ещё больше, потому что он поджал ногу и спросил:

– Что это значит? Эннкетин, отвечай! Что с тобой?

Эннкетин завладел его второй ногой, которую он не успел поджать, и сказал чуть слышно, нежно, почти выдохнул:

– Не бойтесь... Не бойтесь, ваша светлость. Я не причиню вам вреда. Никогда! Ведь я люблю вас...

– Что ты говоришь, Эннкетин!

– Да, я люблю вас... С того самого момента, когда впервые взял в руки вашу ножку. Я никогда не видел ничего милее, ничего прекраснее, чем эта маленькая ножка с маленькими пальчиками... Каждый день касаться её – о, какая это сладкая пытка, какое мучительное наслаждение! Каждый день касаться ваших волос, чувствовать, как они струятся между моими пальцами, вдыхать их аромат... Брать вас на руки и чувствовать тепло вашей ручки, которая обнимает меня за плечи и ворошит мои волосы... Касаться вашей кожи, такой гладкой, нежной, как атлас... О, ваша светлость, что всё это за невыносимая, непередаваемая, но что за дивная мука!

С каждым словом Эннкетина руки и ноги Джима холодели, а лицо сначала запылало, а потом кровь отхлынула, вниз по шее и плечам побежали холодные мурашки, а в кишки как будто вонзилась ледяная сосулька. Руки Эннкетина тянулись к Джиму, готовые вот-вот обнять, глаза были безумные и тоскующие. Джим в панике вскочил и побежал из ванной босиком, не разбирая дороги, придерживая спадающее полотенце. На лестнице, ведущей к спальням, он столкнулся с лордом Дитмаром, который шёл, чтобы позвать его в сад завтракать.

– Дружок, куда ты так разогнался? – удивлённо спросил лорд Дитмар, поймав Джима в объятия. – Разве можно так бегать в твоём положении – а если ты споткнёшься?.. Да на тебе лица нет, милый! Что такое?

– Милорд, я...

Джим не смог дальше говорить, просто прижался к груди лорда Дитмара. Тот подхватил его на руки и отнёс в спальню. Там, опустив его на кровать, он стал встревоженно расспрашивать, нежно пожимая его руки в своих. Джим долго не хотел говорить, боясь навлечь на Эннкетина гнев хозяина, но лорд Дитмар требовал, чтобы он рассказал ему, что случилось. Запираться было бесполезно. Джим был вынужден рассказать, что Эннкетин признался ему в любви и целовал ему ноги.

– Это ещё что такое! – возмутился лорд Дитмар. – Что этот щенок себе позволяет? Джим, он ещё что-нибудь сделал?

– Ничего... Ничего, милорд, – заверил Джим, весь холодея. – Он только целовал мне вот эту ногу... И всё. И я сразу убежал.

Лорд Дитмар разгневанно ходил по комнате.

– Каков нахал! Ноги его не будет в моём доме! Немедленно же рассчитаю его и выставлю отсюда на все четыре стороны!

Джим заплакал и стал просить его не выгонять Эннкетина, уверял, что тот больше не будет, но лорд Дитмар ходил по комнате, как разозлённый тигр в клетке. Потом он пошёл в свой кабинет и потребовал Эннкетина к себе. Накинув халат и обмотав волосы тюрбаном из полотенца, Джим последовал за ними. Дверь кабинета была прикрыта неплотно, и он имел возможность видеть и слышать всё, что там происходило.

– Как ты посмел, щенок?.. – обрушился лорд Дитмар на Эннкетина. – Я доверил тебе моего спутника, а ты что сделал?

Джим, до сих пор ещё не видевший лорда Дитмара в гневе, нашёл, что он просто ужасен. Он и не знал, что лицо, которое он так любил, – доброе лицо с лбом философа – было способно так преображаться выражением жестокости и холодной ярости, а глаза, в которых он привык видеть только мягкость и доброту, могли становиться такими страшными и ледяными. Если прибавить к этому его огромный рост и внушительное телосложение, то впечатление он производил поистине устрашающее. Эннкетин в ужасе упал на колени и клятвенно заверил, что этого больше никогда не повторится.

– Я забылся, ваша светлость... Простите меня, я не должен был... Я клянусь, этого больше не будет.

– Это уж точно, не будет! – воскликнул лорд Дитмар. – Потому что ты с сегодняшнего дня здесь больше не служишь! Получи расчёт у Эгмемона и убирайся с моих глаз долой!

Бледный Эннкетин не мог подняться с колен. Он попытался, но не смог – потерял равновесие и упал на ковёр. Лорд Дитмар презрительно скривил губы.

– Не надо давить на жалость... Ты и без того жалок, ничтожество! Рекомендаций ты никаких не получишь!

Могучей рукой он сгрёб его за шиворот и поднял. Ноги Эннкетина оторвались от пола, а лорд Дитмар, казалось, не испытывал ни малейшего напряжения, держа его, как щенка за шкирку. Он мог легко поднять его ещё выше и швырнуть о стену, и Джим в испуге распахнул дверь, шагнул вперёд и воскликнул:

– Милорд!

Появление Джима как будто немного остудило гнев лорда Дитмара. Он взял себя в руки. Поставив Эннкетина на ноги, он сказал негромко, сопроводив свои слова уничтожающим взглядом:

– Вон отсюда.

Несчастный Эннкетин, спотыкаясь, поплёлся к двери. Джим, прислонившись к косяку, провожал его полным слёз взглядом, а он не посмел поднять на него глаз – так и ушёл, пошатываясь, как пьяный. Лорд Дитмар угрюмо прохаживался по кабинету, скрестив на груди руки и сутулясь больше обычного. Джим, робко шагнув к нему, попросил:

– Милорд, прошу вас, не выгоняйте его! Он ведь поклялся, что этого больше не повторится...

– Знаем мы их клятвы! – процедил лорд Дитмар раздражённо, продолжая прохаживаться. – Это всё моя наивная вера в порядочность людей... Да, я привык верить людям, но, похоже, придётся от этой привычки избавляться, потому что всё чаще она меня подводит!..

– Милорд, ну, я очень вас прошу! Куда он подастся? И без рекомендаций...

Лорд Дитмар остановился и посмотрел на Джима.

– Джим, как ты себе это представляешь? Как после этого я могу снова доверить ему тебя, зная о его вожделении? И почему ты его так защищаешь? – Лорд Дитмар прищурился. – Уж не испытываешь ли ты к нему взаимных чувств? Да, хороша ситуация: молодой прыткий слуга и слепой хозяин, не видящий, что творится у него под носом в его собственном доме!

Джим даже задохнулся от боли, обиды и недоумения.

– Да как вы могли так подумать!.. – вырвалось у него.

Он бросился в большое сиреневое кресло возле камина, уткнулся в его мягкий пышный подлокотник и заплакал. Лорд Дитмар с полминуты стоял, слушая его горестные всхлипы, и его лицо мало-помалу смягчалось и приобретало своё обычное выражение. Пожалев о сказанном, он подошёл и дотронулся до плеча Джима.

– Не прикасайтесь ко мне, милорд, – дёрнул плечом Джим. – Вы оскорбили меня такими подозрениями... Значит, вы не доверяете мне. И у нас уже ничего не может быть по-прежнему!

– Дружок, ну что ты, – проговорил лорд Дитмар растерянно. – Зачем ты так? Какие, право, глупости...

Джим рыдал. Он и правда чувствовал себя несправедливо оскорблённым, ему было больно и горько. Лорд Дитмар в тяжёлом раздумье прошёлся от камина к окну и обратно, теребя подбородок и хмуря брови. По мере того как всхлипы Джима становились всё громче и горше, на его лице проступало растерянно-виноватое выражение. Остановившись перед креслом, в котором плакал Джим, он проговорил ласково:

– Джим... Радость моя!

Джим не ответил. Его плечи вздрагивали. Лорд Дитмар, опустившись на корточки и упершись одним коленом в пол, попробовал приподнять лицо Джима, но тот отвернулся, продолжая плакать. Лорд Дитмар был огорчён и растерян.

– Милый мой! – проговорил он. – Ну, зачем ты так?

– Вы оскорбили меня, милорд, – всхлипнул Джим. – Я верен вам душой и телом, я ношу ваших детей... Как вы могли такое обо мне подумать? Вы мне не верите...

– Джим, любимый мой, не уподобляйся Арделлидису, – улыбнулся лорд Дитмар. – Не выдумывай того, чего я не говорил.

– Вы не говорили, но в душе вы допустили сомнение в моей верности, – тихо и горько проговорил Джим. – А значит, вы не верите, что я люблю вас, только вас одного, и никого больше нет в моём сердце. Теперь... О, теперь, милорд, я больше не могу быть счастлив.

– Не говори так, любовь моя! – Лорд Дитмар всё-таки сумел мягко повернуть Джима к себе и поцеловать его в лоб. – Ну, не сердись... Прости меня, дружок.

– У меня нет на вас обиды, милорд, – чуть слышно ответил Джим. – Мне просто больно... Вы ранили меня.

Лорд Дитмар воздел руки к потолку, отошёл к окну, закрыл лицо ладонями. Постояв так секунду, он снова повернулся к Джиму.

– Дитя моё! – проговорил он сокрушённо. – Ну, что мне сделать, как загладить это?

– Ничего нельзя сделать, милорд, – ответил Джим еле слышным, бесцветным голосом. – От этой боли нет обезболивающего.

– О, что я наделал! – Лорд Дитмар в отчаянии опустился в своё рабочее кресло за столом и подпёр голову руками, как будто ему было тяжело её держать. – Кляну свой язык... Как с него могло сорваться такое? Я не хотел... Не хотел причинить тебе боль, жизнь моя. Джим, только скажи, что ты хочешь, и я всё сделаю, обещаю!

Встав, он поднял Джима из кресла, сел в него сам, а Джима усадил к себе на колени, ласково и бережно обняв рукой его хрупкие плечи.

– Ну, хорошо, будь по-твоему, – вздохнул он. – Пусть этот нахальный щенок остаётся, если ты так хочешь. Но, уж прости, на прежней должности я его оставить не могу. Ты сам понимаешь, после того, что он сделал, я больше не могу ему доверять моё самое драгоценное сокровище... Но он останется, и наказывать я его не стану. Ну, ты доволен, мой милый?

– Благодарю вас, милорд, – вздохнул Джим, пряча лицо на плече лорда Дитмара.

– Джим... – Лорд Дитмар приподнял его лицо за подбородок, виновато и ласково заглядывая ему в глаза. – Ну, взгляни на меня, улыбнись.

Джим улыбнулся, но это была вымученная, горькая улыбка, а его взгляд был по-прежнему полон боли. Лорд Дитмар тяжело вздохнул, поцеловал его заплаканные глаза.

– Ах, Джим, дитя моё... Глядя на тебя, и у меня сердце надрывается. Я люблю, обожаю тебя и наших малышей – вот всё, что я могу тебе сказать. Я верю тебе и не сомневаюсь... Ты самое чистое и прекрасное существо, какое я только встречал. За это я и полюбил тебя так сильно... Прости, что я ранил неосторожными словами твою нежную душу, я этого не хотел. Сейчас я пойду и скажу этому парню, чтобы оставался... Не волнуйся, без места он не останется.


Эннкетин бродил вокруг дома, как потерянный. Всё было кончено, без всяких сомнений... Он не пошёл к Эгмемону за расчётом – какое это теперь имело значение по сравнению с тем, что ему больше не суждено было держать в своих руках милые его сердцу ножки? Погружённый в отчаяние, он не сразу услышал, что его звали.

– Эй, приятель, оглох, что ли?

Это был Эгмемон. Эннкетин вздрогнул, нахмурился, понурил голову. Видно, дворецкий звал его, чтобы выдать расчёт и сказать, чтобы он выметался...

– Тебя хозяин ищет, а ты здесь шляешься, – проворчал Эгмемон. – Ступай, его светлость зовёт.

Эннкетин побрёл в дом, ощущая на душе огромную тяжесть, пригибавшую его книзу. Лорд Дитмар ждал его в гостиной, вид у него был по-прежнему враждебный, хотя гнев свой он уже успел обуздать.

– Я... Я по вашему приказу явился, ваша светлость, – пробормотал Эннкетин.

Лорд Дитмар был краток и холоден. Он сказал:

– Мой спутник просил за тебя, и я, так уж и быть, разрешаю тебе остаться. Но прежнего доверия у меня к тебе больше нет, поэтому пойдёшь к садовнику – он давно просит помощника. Будешь делать всё, что он скажет, а если от него на тебя поступит хоть одна жалоба – не обессудь, задерживать тебя я здесь больше не стану. Ты всё понял?

– Да, ваша светлость, – чуть слышно ответил Эннкетин...

Не чувствуя под собой земли, он поплёлся в домик садовника. Того дома не оказалось, и Эннкетин присел у двери и стал ждать.

Садовник Обадио, высокий, грузный, угрюмый человек с широким жабьим ртом, по-лягушачьи далеко посаженными холодными глазами, коротким носом и шишковатой бритой головой, появился через час. В одной руке у него была лопата, а в другой – пакетик с удобрением. Бросив на Эннкетина мрачный взгляд, он спросил неприветливо:

– Тебе чего тут надо, малец?

Эннкетин встал.

– Я... Я ваш новый помощник, – пролепетал он чуть слышно. – Его светлость лорд Дитмар отправил меня к вам.

Обадио приложил руку к уху.

– Чего ты там бормочешь себе под нос? Не слышу!

– Я говорю, его светлость лорд Дитмар послал меня к вам, – повторил Эннкетин уже внятнее. – Помощником.

– А! Наконец-то удосужился прислать, – сказал Обадио. – А то я один на весь сад, а садик не маленький, да ещё оранжерея на мне! – Он окинул Эннкетина оценивающим взглядом. – Ты, похоже, из чистюль... Наверно, даже лопаты в жизни в руках не держал. Ну-ка, покажи руки!

Эннкетин вытянул вперёд руки кверху ладонями.

– Точно, чистюля, – усмехнулся Обадио. – Прислали помощничка... Эх, ну ладно, хоть такого – и на том спасибо. Ладно, пошли в дом.

В домике садовника было две комнаты: спальня и гостиная, служившая при необходимости кухней и столовой. Ещё позади домика притулилась небольшая хозяйственная пристройка. В комнатах было довольно неопрятно: похоже, в доме давно не убирались. Душевая кабинка находилась снаружи.

Обадио стал рыться в шкафу. Сначала он бросил Эннкетину рабочую куртку, довольно поношенную, потом штаны, грубые сапоги и старую шляпу.

– Вот, примерь-ка. По росту должно подойти.

Эннкетин стал снимать и аккуратно складывать на стул свою одежду, а Обадио откровенно разглядывал его. От его взгляда Эннкетину стало не по себе. Он торопливо натянул широченные штаны, потуже затянувшись поясом, надел поверх своей рубашки куртку и обул сапоги, заправив в них штанины.

– Сойдёт, – сказал Обадио. – Значит, так. У меня сейчас работа есть, а ты здесь уберёшься – мне, видишь, ли, всё недосуг уборкой заняться... Чтоб всё было чисто прибрано! Потом раздобудь на кухне чего-нибудь съестного, потом я приду, и там решим, что дальше. Всё понял?

Эннкетин молчал. Обадио сказал резким и неприятным голосом:

– Для особо непонятливых повторяю... Первое – всё здесь прибрать! Второе – разжиться едой! Пока всё.

Отвесив Эннкетину подзатыльник, Обадио ушёл. Эннкетин несколько минут бродил по двум комнатам. Обадио ему очень не нравился, но лорд Дитмар велел делать всё, что он велит. Вспомнив о Джиме, Эннкетин вздохнул. Он просил за него, благодаря ему Эннкетин не был выгнан. И всё ещё мог – пусть и изредка – увидеть его издали, одним глазком...

Вольготная жизнь и относительно лёгкая работа были для него уже в прошлом. Теперь он, в ужасных штанах и грубых сапожищах, пытался сделать чистым неопрятный дом Обадио – тоже неопрятного, грубого и несимпатичного человека. Он трудился в поте лица, чтобы ему угодить: всё вычистил, убрал, постелил чистое постельное бельё, а грязное отнёс в прачечную, выстирал и высушил под гладильным прессом. Также он сходил на кухню и попросил там какой-нибудь еды для садовника и себя. Повар Кемало, увидев его, не сразу узнал в рабочей одежде, а когда узнал, нахмурился и покачал головой.

– Э, малыш... Впал в немилость, да? Как же тебя угораздило?

Эннкетин молчал. Кемало повздыхал и дал ему еды, после чего Эннкетин вернулся в домик и стал ждать возвращения своего нового начальника.

Обадио вернулся, соскоблил с подошв сапог землю и прошёл в дом, осматриваясь.

– Что ж, недурно, – оценил он. Сев за стол, он потребовал: – Давай еду, я проголодался! Вкалываю, как проклятый, с утра до ночи, хоть бы кто спасибо сказал...

Эннкетин поставил перед ним всю еду, что ему дал повар. Глядя, как его начальник ест, сам он не смел присесть к столу и смиренно стоял в стороне – точно так же, как он обычно стоял, пока господин принимал ванну. Обадио глянул на него исподлобья.

– Чего стоишь, как истукан? Садись, перекуси... День долгий, а дел ещё много.

Ел Обадио тоже неопрятно и шумно: чавкал, отправляя в свою жабью пасть огромные куски, ронял крошки, сопел. Эннкетину было неприятно есть с ним за одним столом, но он не говорил ни слова и старался не поднимать глаз. После обеда Обадио сказал:

– Возьми садовые ножницы и идём со мной, дам тебе работу.

Первым заданием Эннкетина было подстричь слишком разросшиеся кусты по периметру ограды, чтобы всякий, кто шёл мимо них по дорожке, не цеплялся за них одеждой.

– Смотри, чтоб было ровно, – сказал Обадио. – И обрезай не просто так, как тебе вздумается, а рядом с почкой, вот так.

Показав Эннкетину, как следовало обрезать ветки, Обадио ушёл по своим делам. Эннкетин принялся за работу. Садовник не сказал, куда девать обрезанные ветки, поэтому он аккуратно складывал их в кучки, намереваясь потом собрать в одну. Дело оказалось не таким уж трудным, но имело один неприятный недостаток: кусты были чрезвычайно колючими, и Эннкетин исцарапал все свои холеные руки. Подумав, он решил поискать какие-нибудь рукавицы. Вернувшись к домику, он зашёл в хозяйственную пристройку и осмотрелся. Тут была куча садового инструмента, пакеты с удобрениями, свёрнутые в мотки шланги для полива, вёдра, тачка, лестница-стремянка, рабочая одежда. Поискав, Эннкетин нашёл плотные перчатки и взял тачку.

Обрезанные ветки он собирал в тачку, и скоро она набралась полная. Эннкетин опорожнил её в укромном уголке сада, за зарослями кустов, и продолжил обрезку. Забравшись в заросли, он вдруг ступил ногой в пустоту и провалился в какую-то яму с сухими и перепревшими ветками и листьями. Падение было мягким, Эннкетин даже не ушибся, только слегка испугался. Кое-как выкарабкавшись, он осмотрел яму и решил, что сюда неплохо было бы свалить обрезки. Опорожнив тачку, он перевёз в ней первую кучу и тоже свалил в яму.

Закончив с обрезкой, он вернул тачку, садовые ножницы и перчатки на место, а сам присел у двери домика, так как больше никаких заданий садовником ему не было дано.

– Лодырничаешь? Ну, ну, – раздался вдруг голос Обадио.

Эннкетин вздрогнул и вскочил.

– Я закончил, – поспешил он доложить.

Обадио усмехнулся.

– Ладно... Я видел. Сойдёт... Думаешь, это всё на сегодня? Нет, дружочек, дела всегда есть до самого вечера. Надо прополоть клумбы с эребусами и полить их. Да ты, поди, и не знаешь, как выглядят эребусы? Это такие крупные жёлтые цветы с красными серединками...

– Да, я видел, – кивнул Эннкетин.

Он непрерывно трудился до самого вечера. Обадио поручал ему то одно дело, то другое, потом – ещё одно, затем – следующее, и Эннкетин ни разу не отдохнул. Только около девяти вечера Обадио сказал:

– Всё, баста, парень. Рабочий день окончен, пошли мыться.

Сначала душ принял Обадио, а Эннкетин стоял рядом, держа наготове полотенце и коврик. Он постелил коврик перед кабинкой и подал Обадио полотенце, когда тот вышел из душа. Наскоро обсушившись, Обадио всунул ноги в сапоги и прошёл в домик. Там он оделся, бросил Эннкетину полотенце и сказал:

– Мойся и сгоняй на кухню... Чего-то у меня опять аппетит разыгрался.

Эннкетин быстро ополоснулся под душем, воспользовавшись мочалкой хозяина и дешёвым жидким мылом, обтёрся влажноватым полотенцем и тут же, на коврике, оделся. Когда он пришёл на кухню, Кемало встретил его приветливо.

– А, малыш... Проголодался? Ну, садись, я тебя покормлю.

– Мне для садовника, – пробормотал Эннкетин.

– Подождёт твой садовник, – сказал повар. – Сначала сам поешь, бедняга ты мой.

Сердобольный Кемало поставил перед Эннкетином целую тарелку рыбного филе с пряностями и гарниром из жареных овощей. Только когда Эннкетин всё съел, он дал ему кусок фруктового пирога в салфетке – для Обадио.

Обадио встретил Эннкетина бранью.

– Ты где шлялся так долго, дурень? Я голодный, как зверь!

Он взял у Эннкетина пирог, а ему отвесил подзатыльник, после чего уселся и стал насыщаться. Кусок был изрядный, но садовник с ним управился в два счёта, не оставив ни крошки. Наевшись, он достал из шкафа какую-то фляжку, несколько раз приложился к горлышку и как будто немного подобрел, взгляд его замаслился и стал не таким угрюмым. Эннкетин решился задать Обадио давно занимавший его вопрос:

– Сударь, а где я буду спать?

Обадио усмехнулся, скользя по нему похотливым взглядом.

– Со мной будешь спать, чистюля. Ты ничего, славный...

– Я... Я не буду, – пролепетал Эннкетин, содрогаясь от ужаса и отвращения. – С какой стати я должен?

Садовник нахмурился.

– А с такой, что если будешь выпендриваться, скажу лорду, что ты ни на что не пригоден, и он тебя вышвырнет вон, – процедил он.

А значит, Эннкетин больше никогда не увидит Джима?!

Лучше смерть...

Лучше Обадио.


Утром готовил ванну и мыл Джима дворецкий: лорд Дитмар не нашёл никого более надёжного для выполнения столь ответственного дела. Сам Эгмемон отнёсся к увеличению списка своих обязанностей безропотно – приказ хозяина есть приказ хозяина, – но Джим уже не чувствовал от принятия ванны прежнего удовольствия. Не то чтобы он стеснялся раздеться при дворецком, или тот хуже мыл его – нет, дворецкий был человеком универсальных знаний и умений, просто Джиму не хватало мягких рук и шёлковых кудрей Эннкетина.

Когда они с лордом Дитмаром гуляли в саду, Джим увидел его: они с Обадио подстригали лужайку. Вместо изящного щеголеватого костюма на Эннкетине была рабочая куртка, широкие штаны непонятного цвета, заправленные в грубые сапоги, на голове – нелепая жёлтая шляпа. Завидев гуляющих господ, садовник снял головной убор и поклонился, то же сделал Эннкетин.

– Как тебе твой новый помощник, Обадио? – спросил лорд Дитмар. – Он хорошо работает?

– О да, ваша светлость, – ответил садовник с поклоном. – Премного благодарен вам за него, он мне здорово помогает.

– Не отлынивает от работы?

– Никак нет, ваша светлость. Парень старательный, хотя и неопытный... Но это ничего, со временем он научится.

Джим отвёл взгляд: ему было больно смотреть на Эннкетина. Он чувствовал себя виноватым в том, что с ним случилось, ему казалось, что всего этого не произошло бы, если бы он всё не рассказал лорду Дитмару. Лорд, закончив разговор с садовником, обнял Джима за плечи.

– Идём, мой милый.

Эннкетин с тоской подумал: «Я теперь так уродлив... Он даже не смотрел на меня». Глядя Джиму вслед, он мысленно целовал плитки дорожки, по которым ступали его серебристые туфельки.

В другой раз, гуляя в саду с Илидором, Джим увидел Эннкетина за вырубкой молодой поросли кустарника камезиса. Эннкетин, увидев Джима, сначала замер, потом выпрямился и в знак почтения стащил с головы шляпу. Не вынеся его взгляда, Джим увёл Илидора гулять в другое место. Но он ничего не мог с собой поделать: гуляя в саду, он искал встречи с Эннкетином, а встретившись, тут же уходил, не решаясь заговорить. Он не решался даже подойти на достаточное для начала разговора расстояние.

А потом случилось так, что им пришлось заговорить друг с другом. Лорд Дитмар уехал, а Джим, уложив Илидора спать, пошёл прогуляться по саду. Наблюдая за перепархивавшей с ветки на ветку птичкой, он забрёл в самые заросли альтернифолии, источавшей очень приятный аромат, запнулся о торчавший из земли корень и упал. А через секунду рядом кто-то со свистом разрубил плотно переплетённые ветки, и Джим увидел Эннкетина с длинным и тяжёлым, похожим на мачете, инструментом в руке. Именно им он и прорубил себе путь в непроходимых зарослях.

– Добрый день, ваша светлость, – поприветствовал он Джима. – Я вот, видите, проделываю в этих дебрях дорожки, чтоб и тут можно было гулять без помех. – Вонзив свой мачете в землю, он подал Джиму руку. – Ушиблись?

Джим слегка ушиб ногу. Скамеечки поблизости не было, и Эннкетин, опустившись на одно колено, предложил:

– Присаживайтесь, ваша светлость. Отдохните, пока ваша коленка пройдёт.

Джима тронула такая забота. Он присел к нему на колено, а Эннкетин для устойчивости опёрся одной рукой о воткнутый в землю мачете. Как раньше, Джим обнял рукой его за плечи. Теперь, когда он знал о его чувствах, ему было не по себе, сердце сжималось, а по коже бежали мурашки. Сняв с Эннкетина шляпу, он погладил его слегка засаленные волосы.

– Как тебе живётся у садовника?

– Ничего, ваша светлость, – ответил Эннкетин. – Терпимо.

Они помолчали. Джим начал:

– Эннкетин, я чувствую, что виноват...

– Не надо, ваша светлость, – перебил Эннкетин ласково. – Нет здесь вашей вины ни в чём. Я сам виноват... А вы сделали всё, что могли, благодаря вам я остался здесь, хоть и сослали меня к садовнику. Но всё равно я могу хоть изредка, хоть издали на вас любоваться... Вот только кто вам теперь ванну готовит, кто вам пяточки трёт?

– Эгмемон, – всхлипнул Джим и уткнулся лбом в плечо Эннкетину. – Прости... Прости меня, Эннкетин... Я не хотел, чтобы так получилось...

Эннкетин изо всех сил боролся с желанием прижать его к себе и расцеловать. Он позволил себе только слегка, очень вежливо и всего один раз провести рукой по его волосам.

– Что вы, ваша светлость! Не плачьте... Ни в чём вы не виноваты, не переживайте за меня.

Зашуршали ветки, и послышался грубый голос:

– Эй, бездельник, где ты там?

Это был Обадио. Хоть Джим и Эннкетин вскочили, но тот успел заметить их предыдущее положение. С кривой усмешкой он снял шляпу.

– Моё почтение, ваша светлость... Я вот этого бездельника ищу, а он, оказывается, в вашем обществе отдыхает... Ну, ну. Что милорд скажет, если узнает, что вы на коленках у всяких шалопаев сидите? А если какой свидетель ему случайно про это намекнёт? Может, лучше обезопасить себя и этому свидетелю что-нибудь пожаловать за молчание, а?

– Вы мерзавец! – воскликнул Джим и влепил Обадио хлёсткую пощёчину, потом вторую.

Он сам испугался того, что сделал, и отпрянул, прижав пальцы к губам, а потом всхлипнул и убежал. Обадио, потирая щёки, процедил:

– Подумаешь, фу-ты ну-ты... Не обеднел бы.

Тут он заметил, что Эннкетин стоял бледный, с негодующе сверкающими глазами и сведёнными бровями, угрожающе приподняв мачете. Уголок был укромный, никто в доме даже не услышал бы крика. Обадио оценил оружие: один умелый взмах – и голова с плеч. А Эннкетин был высокий и сильный юноша.

– Да ладно, всё равно лорд мне не поверит, – сказал Обадио с напускным равнодушием, махнув рукой. И добавил, опасливо косясь на мачете: – Ты это... С ножичком-то поосторожнее. Не отруби себе ненароком чего.

Он ушёл, а Эннкетин продолжил рубить заросли с утроенной силой и такой злостью, как будто уничтожал полчища заклятых врагов.


Рецензии
Ну, как же так...я теперь вся в раздумках, бедный парень - слово сказать нельзя - выпрут, но...Он так, и до греха доведётся. Прибьёт этого садовника... или всё же нет? Лучше бы ушёл... Интересно до жути.
Оксана.

Оксана Сафарова   04.12.2010 15:56     Заявить о нарушении
Выбор ему предстоит нелёгкий... чуть позже :)

Елена Грушковская   04.12.2010 16:08   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.