ЗБ-2. Глава 13. Доктор Кройц

Начало нового учебного семестра было ознаменовано исчезновением из академии Макрехтайна и Эммаркота. Говорили, что они провалились на экзаменах и вынуждены были уйти; по непроверенным слухам, Эммаркот пошёл по стопам отца и брата – на военную службу, так как его семья была династией военных, и он решил не изменять традиции. Что касается Макрехтайна, то о нём говорили разное: и что он перевёлся в другое учебное заведение, и что сел в тюрьму, и что вообще покинул Альтерию. Наиболее вероятным считали вариант с тюрьмой, так как за Макрехтайном водилось немало грехов. В первое время отсутствие этих двух приятелей, лодырей и любителей поразвлечься, бросалось в глаза, и некоторые из их почитателей были в растерянности; несомненно, с их уходом в академии что-то изменилось, как будто чего-то не хватало. «Паства», покинутая «пастырями», бродила сама по себе, пытаясь понять, как дальше быть – в какую сторону податься и кого избрать лидером.

Правду о судьбе этих ребят знали только следующие лица: лорд Райвенн (глава Совета двенадцати), лорд Дитмар, Дитрикс, седовласый секундант и родные самих Макрехтайна и Эммаркота. Знал правду и Элихио, хотя старался об этом забыть. Но, вопреки его желанию, из его души не изгладились ни бессонные ночи, проведённые в мучительном неведении и тревоге за лорда Дитмара, ни лицо Даллена под крышкой криосаркофага. После посещения гробницы ему несколько раз снились кошмары, и он, просыпаясь холодном поту, плакал в подушку. Незабываемой была и его встреча с лордом Дитмаром после каникул, в новом семестре. Когда тот вошёл в аудиторию и как ни в чём не бывало поздоровался, Элихио почувствовал, что он на грани обморока. Всю лекцию он думал только о том, что прежде старался загнать в самые дальние тайники души: смерть Даллена, Макрехтайн и Эммаркот, дуэль, гробница. Всё это всколыхнулось со дна его души и замутило её, ослепило и оглушило Элихио, и он в каком-то ступоре просидел всю лекцию, не поднимая глаз. Выходя из аудитории, он встретился взглядом с лордом Дитмаром. Это не был взгляд человека, убившего на дуэли своего противника, страшный, тёмный и полный вызова; это был грустный и ласковый взгляд отца, истосковавшегося по сыну. Внутри у Элихио всё перевернулось. Ему захотелось броситься лорду Дитмару на шею, как тогда у лифта, перед их посещением гробницы, но они были не одни, и Элихио не мог этого сделать. Для того чтобы сказать всё то, что он хотел сказать, в его распоряжении был только взгляд, но лорд Дитмар, этот тонко чувствующий, проницательный и умный человек, всё понимал без слов.

После этой встречи началось то, что Элихио называл «роман во взглядах». Этот «роман» разворачивался не в реальности, а скорее в его воображении и основывался на взглядах, которыми он обменивался с лордом Дитмаром. По содержательности эти взгляды можно было приравнять даже не к репликам диалога, а к длинным письмам – впрочем, не исключено, что «письмами» были взгляды Элихио, а взгляды лорда Дитмара были просто взглядами, хотя и очень выразительными. Не исключено также, что многое из того, что Элихио читал во взглядах лорда Дитмара, было им слегка приукрашено и додумано, иными словами – являлось плодом его фантазии. Он видел то, что хотел видеть.

Отдавая себе отчёт в том, что всё это большей частью его выдумка (он был существом, склонным к рефлексии), Элихио всё-таки не мог или не желал расстаться с этой игрой, которая стала частью его жизни и образа мыслей. Он испытывал в ней потребность. Он жил как во сне – от взгляда до взгляда. Он тешил себя наивной мыслью (рефлективно он осознавал её наивность!), что у него с лордом Дитмаром особые отношения, не такие, как у остальных студентов, что лорд Дитмар принадлежит ему одному, но никто об этом не подозревает – даже сам лорд.

В своих грёзах он разговаривал с лордом Дитмаром, и тот ему отвечал; о, какие это были прекрасные, содержательные разговоры! Элихио ловил себя на том, что он думает, будто между ними и правда роман. Аналитическое, трезвое и ироничное «я», жившее в нём рядом с «я» романтическим, сумасбродным и наивным, давно било тревогу: «Ты уходишь в мир грёз, – настойчиво предупреждало оно, – ты выдумал себе любовь, которой в реальности быть не может. Ты влюбляешь себя в придуманный тобой образ, тем самым отрываясь от настоящей жизни. Это странно, ненормально, и это ни к чему не приведёт. Хватит фантазировать, живи реальной жизнью! Лорд Дитмар не твой и твоим быть не может. Всё это твои выдумки».

Осознавая всё это, Элихио, тем не менее, продолжал грезить, пока не почувствовал нечто, что он определил как истинные муки любви. Его подушка омочилась слезами, щёки побледнели, а его друзья отмечали, что он сам не свой. Он не мог забыть единственный поцелуй, когда они прощались на вокзале (лорду Дитмару предстояла дуэль, а Элихио – тревога). Зачем он это сделал? Да, он сказал: «Это от Даллена», – но губы были его, а не Даллена! Быть может, он... Он, может быть... Тут Элихио совсем терялся.

Тем временем между ними началось отчуждение. Лорд Дитмар, вероятно, начал что-то подозревать, потому что он всё чаще хмурился и избегал взгляда Элихио. Он ничем не выделял его среди остальных студентов, относясь к нему так же, как и к другим – не хуже и не лучше. Элихио и раньше не был у него в «любимчиках», лорд Дитмар просто держал за правило относиться ко всем ровно, никого не выделяя и никого не принижая. У него не было студентов любимых и нелюбимых, хороших и плохих; он всегда выбирал очень деликатные и сдержанные слова как для порицания, так и для похвалы. Нерадивых студентов он не ругал и не читал им нравоучений, ему была свойственна добродушная снисходительность зрелого и умудрённого человека ко всем «заскокам», перегибам, крайностям и ошибкам юности. С другой стороны, он никого открыто не хвалил, а с серьёзными, прилежными, способными и незаурядными студентами, подающими надежды, он разговаривал, как с равными себе – пожалуй, это был его единственный способ одобрения. Таким образом, у Элихио не было никаких объективных причин полагать, что лорд Дитмар к нему переменился, стал хуже к нему относиться, «разлюбил», но он в своей ослеплённости собственными грёзами вообразил именно это. Несправедливо было бы упрекать лорда Дитмара в нечуткости, напротив – более чуткого и деликатного человека, чем он, нельзя было и представить. Но, ловя на себе неотступный взгляд Элихио и читая в его глазах странную тоску, он, вероятно, понял, что перед ним очередная жертва его обаяния, и это его огорчало, настораживало и напрягало. Что ему делать со всеми этими юными сердцами? Как, не ранив их и не разбив, достучаться до вскружившихся головок и спустить их с небес на землю? Лорд Дитмар прятал взгляд и хмурил брови, а Элихио страдал.

Он ещё не подозревал, что очень скоро настанет переломный момент в его жизни, и он выйдет на свою тропинку, с которой уже не свернёт.

Началось всё с того, что в фаруанне, перед самой сессией, у Элихио умер отец. Умер скоропостижно, по дороге с работы домой. Элихио как раз готовился к экзаменам, когда ему позвонили и сообщили об этом. Своих доходов у Элихио ещё не было, оплачивать квартиру стало нечем. Ему выдали крошечное пособие по потере кормильца в размере одной трети от жалованья отца, которого хватило только на погашение задолженности за квартиру, в которую Элихио уже не мог вернуться. Он перевёз все свои вещи в кампус, но по окончании сессии он был обязан его покинуть на время каникул – а куда ему податься, никого не интересовало. Хорошо, что он учился бесплатно, а то смерть отца поставила бы крест ещё и на его образовании. И в такой обстановке он готовился к экзаменам.

Нужно было готовиться, а он думал о том, где бы достать денег, и ничего не мог придумать. Пойти работать? Но какую он мог найти работу, чтобы совмещать её с учёбой на очном отделении? Перевестись на заочное? Но чем платить за жильё? Пособие по потере кормильца такое крошечное, что его не хватило бы, чтобы снять даже полкомнаты. Словом, Элихио был в растерянности, а от мыслей об отце слёзы почти ежеминутно подступали к горлу.

Его не было рядом, когда это случилось: он был в академии. Подробности смерти отца он узнал позже от главного эксперта морга. У отца произошёл разрыв аорты, когда он был уже недалеко от дома, на станции городского экспресса. По-видимому, он заходил в магазин, потому что рядом с ним нашли пакет с продуктами. Его заметили не сразу, какое-то время он лежал, и его даже успело немного припорошить снегом. Его обнаружил уличный патруль, который вызвал скорую помощь, но – слишком поздно: отец был уже мёртв. В ушах Элихио всё ещё звучал негромкий голос, спросивший:

«Элихио Диердлинг? Сын Ариана Диердлинга?»

Когда Элихио подтвердил это, голос сказал:

«Мужайся, сынок. Твой отец умер сегодня от разрыва аорты... Скоропостижно. Он сейчас находится в морге Центральной городской больницы скорой помощи. Если есть возможность, приезжай».

Элихио не мог выговорить ни слова: он осел на пол. Голос в динамике обеспокоенно спросил:

«Сынок, ты меня слышишь? Что с тобой? Ответь мне, не молчи!»

Элихио пробормотал:

«Слышу. Я в порядке».

«Держись, – сказал голос. – Если ты сейчас один, найди кого-нибудь, обратись к друзьям. Кто-то должен быть с тобой рядом. Немного успокойся и приезжай. Морг Центральной городской больницы, спросишь доктора Кройца».

Элихио не стал ни к кому обращаться, а сразу поехал в больницу. Там он растерянно побродил, а потом сел на диванчик в коридоре. Он не заплакал сразу, как только услышал страшное известие, в вагоне экспресса тоже ехал с каменным лицом, а прорвались слёзы к глазам лишь сейчас. К нему подошёл кто-то:

«Что случилось? Вам помочь?»

Элихио из-за слёз даже не разглядел спросившего. Он только пробормотал:

«Вы не подскажете, где здесь морг? Мне нужен доктор Кройц».

После некоторой паузы незнакомец взял Элихио за руку и сказал мягко:

«Вам на подземный этаж. А доктор Кройц – это главный эксперт. Пойдёмте, я провожу вас».

Когда Элихио спускался в лифте, его ноги были как деревянные, а под низким потолком сумрачного коридора стали ватными. Он бродил по этому мрачному коридору, не решаясь постучать ни в одну дверь, потом прислонился спиной к стене и закрыл мокрое от слёз лицо руками. Послышались чьи-то шаги, и Элихио услышал знакомый, негромкий и чуть усталый голос, говоривший с ним по телефону:

«Что с вами? Вам плохо?»

Открыв лицо, Элихио увидел довольно высокого незнакомца в белой спецодежде и перчатках, средних лет, с чёрными короткими волосами с проседью. Строго говоря, он был некрасив, с чёрными широкими бровями и небольшими, но внимательными и умными голубыми глазами, которые смотрели на Элихио с искренним участием, и в целом его лицо производило приятное впечатление. Элихио пробормотал:

«Я Элихио Диердлинг... Мне сказали, что мой отец здесь. Мне нужен доктор Кройц».

Незнакомец снял перчатки и взял Элихио за руки.

«Доктор Кройц – это я, сынок, – сказал он. – Я знаю... То есть, знал твоего отца. Извини, что я к тебе на ты – у меня сын твоего возраста... Пойдём, дружок».

Доктор Кройц обнял Элихио за плечи и повёл куда-то по мрачному коридору.

«У нас здесь неуютно и жутковато, – сказал он. – Это из-за того, что подвальный этаж, нет окон».

Он привёл Элихио в небольшой, чистый и уютно обставленный кабинет с окном, выходившим в коридор. На двери висела табличка:


Д-р Азахель Кройц

главный эксперт


Усадив Элихио на коричневый кожаный диван, доктор Кройц налил в рюмочку воды и накапал из флакончика успокоительное.

«Выпей».

Элихио послушно выпил. Доктор Кройц взял у него пустую рюмочку и погладил его по голове, как ребёнка. Эта отеческая ласка незнакомого человека была и удивительна, и вместе с тем поддержала и приободрила убитого горем Элихио.

«Можно мне его увидеть?» – спросил он.

«Конечно, сынок, – ответил доктор Кройц. – Только посиди немного, успокойся».

Он рассказал Элихио подробности смерти отца. Узнав, что отец умер на улице и долго лежал, засыпаемый снегом, Элихио расплакался снова. Тёплая рука доктора Кройца лежала на его плече, а тихий, немного усталый голос говорил: «Держись, мой хороший».

Потом он повёл Элихио в прозекторскую. Элихио не боялся трупов, но сейчас ему предстояло увидеть тело отца, и ноги плохо его слушались. Доктор Кройц обнимал его за талию.

«Держись, я с тобой, – подбодрил он Элихио. Он подвёл его к одному из столов, на котором лежало накрытое белой тканью тело, отвернул её край. – Мужайся, дружок».

Отец лежал на столе, спокойный и бледный. На его груди багровел шов.

«Я сам вскрывал его, – сказал доктор Кройц. – Исследование я провёл самое тщательное, какое только возможно. Причиной разрыва аорты была аневризма, которую он запустил. Часто случается так, что в течение долгого времени аневризма никак себя не проявляет и выявляется только после развития осложнений. Что и имело место в данном случае. Твой отец совершенно не следил за своим здоровьем, дружок... У него и помимо этой аневризмы целый букет патологий. Впрочем, вряд ли об этом сейчас стоит говорить».

Элихио сам не знал, что с ним происходит. Он ощущал вокруг себя пронизывающий холод гробницы, а тишина его оглушала. Он закрыл глаза, а когда открыл их снова, на столе перед ним лежал Даллен. Бледность его кожи казалась и ужасающей, и вместе с тем красивой: ни у кого не было такой гладкой и нежной кожи, как у него. Ничего страшного, только природа – ничего, кроме естества, обнажённого и раскрытого, как в анатомическом атласе, в котором открыты все тайны. Улыбка на губах Даллена была замком на двери, за которой пряталось Нечто – жизнь и смерть, родовые муки и муки агонии, трепет зачатия и предсмертная судорога. Он, Даллен, знал что-то за пределами этого существования, ему была ведома божественная механика бытия, фундаментальные основы воли к жизни и воли к смерти, главы и параграфы которых были написаны неразгаданным шифром в рисунках кожных складок и переплетениях сосудов. Где была та одухотворяющая частица света, которая заставляла двигаться, смеяться и плакать этот туго свёрнутый комок живой материи, стремящийся породить себе подобных и распасться на составляющие? Бессмертный свет, без которого живая материя становится мёртвой, без которого она ничто, просто кусок вещества, составленного основными элементами вещества Вселенной? Куда он уходит, этот мыслящий свет, к какому первоисточнику, и что с ним потом происходит? Какова скорость его передвижения на просторах Бездны, и во что он воплотится – ведь разум всегда стремится стать осязаемым в конечном счёте? Все эти тайны знал теперь Даллен, он обитал в пространствах, измеряемых иными единицами – единственно верными, изначальными единицами, в которых выражена всеобщая Основа. Его мысль билась теперь в иных чертогах, а вернее – в тех же самых, что и прежде, только непостижимых для ограниченного разума молодого живого существа по имени Элихио Диердлинг, стоявшего над телом своего отца в прозекторской морга Центральной городской больницы скорой помощи.

«А можно мне ознакомиться с документами по вскрытию?» – спросил он.

Доктор Кройц посмотрел на него удивлённо.

«Для чего тебе это?»

«Я студент медицинской академии, – сказал Элихио. – Мне хотелось бы знать...»

Что заключалось в этих словах: «Мне хотелось бы знать»? Только то, что они буквально означали – жажда знаний. И доктор Кройц, услышав их, не счёл Элихио сумасшедшим или бездушным. Они говорили на одном языке и мыслили в одних категориях, и это родство проявилось в том, что доктор Кройц предоставил Элихио отчёт по вскрытию его отца. Он разъяснял, показывал снимки, а Элихио желал во всё вникнуть, и в этом любопытстве было что-то жутковатое и непостижимое. На столе лежал его родной отец, горячо любимый им – точнее, то, что от него осталось, после того как частица мыслящего света покинула физическую оболочку, а Элихио, вместо того чтобы оплакивать его, изучал во всех деталях те патологические процессы, которые привели к его преждевременной кончине. Кому-то это могло показаться странным и страшным, но только не доктору Кройцу. Впрочем, и он был удивлён, но это не мешало ему понимать это причудливое желание; вернее сказать, ничего причудливого в этом желании не было, причудливыми были только обстоятельства, в которых оно проявилось.

Вытерев слёзы, мешавшие ему воспринимать знания, Элихио смотрел на снимки и слушал разъяснения профессионала, который, как ему казалось, не допускал в своей работе таких промахов, какие допустили эксперты, работавшие с телом Даллена. Сейчас он, впрочем, начинал понимать, что не всё так просто, что в этом деле есть свои сложности, с которыми не все могут справиться, и что легко обвинить кого-то в допущении ошибки, тогда как на деле можно самому впасть в то же самое заблуждение. И вместе с тем он был убеждён, что во всяком деле нужно стремиться к совершенству, не останавливаясь на достигнутом и не замирая на одной ступени развития. Пока ещё весьма смутно он представлял – но всё же представлял – трудность этой задачи и объём усилий, необходимых для её выполнения; он догадывался, с какой степенью самоотдачи нужно работать, чтобы достигнуть высот профессионализма.

«Ну вот, собственно, и всё, – сказал доктор Кройц. – Предлагаю вернуться ко мне в кабинет».

По дороге туда у Элихио случилось что-то вроде судорожного припадка: напряжение мысли и чувства достигло своего предела, и его тело не справилось с накалом этих страстей. Увидев яркую вспышку света, а в ней – Даллена, он растворился в этом свете, в этом восторге, и ему показалось, что в этот момент завеса тайны приоткрылась, и он познал великое Нечто, соприкоснулся со светом Первоосновы, и его душу переполнил пьянящий экстаз.

А потом он оказался на коричневом диване. Он попытался приподняться, но рука доктора Кройца придержала его за плечо.

«Не советую... Ты ещё слаб, дружок. Я сделал тебе инъекцию релаксанта с успокоительным. У тебя раньше были такие припадки?»

«Нет», – пробормотал Элихио.

«Тебе не мешало бы обследоваться, – сказал доктор Кройц. – На всякий случай. Впрочем, это может подождать, а в данный момент тебе нужен отдых».

Чем-то он напоминал лорда Дитмара – неуловимое сходство приводило Элихио в замешательство. Может быть, дело было в некрасивом умном лице и тёмных волосах с проседью, хотя острижен он был короче, и седины было меньше, чем у лорда Дитмара. А может быть, такое впечатление производили его глаза – задумчивые, проницательные и серьёзные, с грустинкой, и доброжелательная, спокойная и сдержанная манера общения. Ласковое участие и внимание, с которым он отнёсся к осиротевшему Элихио, не могло не располагать к себе, не вызывать признательность и симпатию, а кроме того, в нём Элихио увидел профессионала высокого класса, на которого хотелось равняться. Элихио лежал на коричневом диване, а доктор Кройц принимал душ и переодевался: его рабочий день был давно закончен, а задержался он так поздно только ради Элихио. Когда он вернулся в кабинет уже не в белой спецодежде, а в строгом чёрном костюме с чёрным шейным платком и белым воротничком, чёрных сапогах и чёрном плаще, Элихио уже почти спал.

«Можешь идти, дружок?»

С помощью доктора Кройца Элихио поднялся и стоял, пошатываясь, поддерживаемый им за талию. Еле-еле волоча ноги и повиснув на сильном плече доктора Кройца, Элихио дотащился до лифта.

Из лифта доктор Кройц вынес его уже на руках. Голова Элихио доверчиво лежала у него на плече, стройные ноги в чёрных шёлковых сапогах свисали с одной руки доктора, а спина покоилась на другой его руке. Несколько смущённый под любопытными взглядами коллег («Что это за юная особа, о которой он проявляет такую заботу?»), доктор Кройц покинул здание больницы и бережно уложил сонного Элихио в свой флаер.


Элихио проснулся на широкой мягкой кровати в незнакомой спальне. Кто-то очень заботливый одел его в чистую, пахнущую кондиционером для белья пижаму, причём умудрился сделать это так осторожно, что Элихио во сне ничего не почувствовал. Спальня была раза в два больше, чем гостиная в квартирке, которую занимали Элихио с отцом, имела окно во всю стену, закрытое золотистой занавеской из плотного шёлка, а часть комнаты была отгорожена ширмой: очевидно, там находилась гардеробная. На прикроватной тумбочке стоял портрет какого-то молодого военного, а одежда Элихио была аккуратно сложена на пухлом, как сладкий кекс, полукруглом диванчике. Потянувшись в постели, Элихио сел и всё вспомнил.

Вчерашний день был подёрнут мутноватой дымкой горя и снотворного. «Отец умер, его больше нет», – пульсировала скорбь. Недоумение, потрясение, шок, страх, растерянность – все эти чувства Элихио испытал сейчас заново, как будто ему только что сообщили о смерти отца. В это с трудом верилось, как будто всё это: и звонок, и усталый тихий голос, и отчёт по вскрытию – было кошмарным сном. Элихио было некуда идти, денег почти не осталось, невидимым грузом на душе повисли экзамены, а дальше – неизвестность. Тут было отчего пасть духом. И вопреки этому Элихио хотелось и есть, и пить – он даже рассердился на свой желудок, не имевший никакого почтения к душевной боли. Это примитивное существо требовало пищи, и ему не было никакого дела до смерти отца и всех сопутствующих бед, свалившихся на Элихио.

В дверь постучали, и Элихио услышал голос доктора Кройца:

«Элихио, друг мой, просыпайся! Пора завтракать».

«Я не сплю, доктор Кройц», – отозвался Элихио.

Словно добрый ангел, одетый в чёрное, доктор Кройц принёс Элихио завтрак в постель – удивительно вкусные свежеиспечённые блинчики с йогуртом, крепкий чай и фруктовый салат. Мягкие, горячие, с аппетитным поджаристым рисунком, нежные и жирные, эти аккуратненькие блинчики были воплощением доброты, от них смягчалось сердце и тяжелел желудок. В развёрнутом виде они были не больше чайного блюдечка, а в свёрнутом – как носовые платочки; уложенные вершинками к центру тарелки, они пышно расширялись к краям, как поджаристое многослойное кружево. Элихио съел их целую гору с большой чашкой йогурта и смутился, обеспокоившись, не произвёл ли он неблагоприятного впечатления такой прожорливостью, но доктор Кройц только улыбался.

«Аппетит – благоприятный признак, – сказал он. – Это значит, что ты хорошо справляешься со стрессом. Твой организм молодой и стойкий, и в этом преимущество юности».

После этого сытного завтрака Элихио почувствовал себя значительно лучше. С разрешения и по совету доктора Кройца он принял душ в большой шикарной ванной комнате, после чего доктор положил перед ним чёрный костюм в прозрачном шуршащем чехле.

«Я осмелился взять на себя все хлопоты, связанные с похоронами, – сказал он. – Полагая, что ты не станешь возражать, я распорядился насчёт кремации. Урну с прахом можно будет получить сегодня в два часа. Ячейка в колумбарии выкуплена, всё готово. А это твоё траурное облачение. Надеюсь, я не ошибся с размером. Примерь-ка. Если не подойдёт, можно обменять».

Элихио был удивлён, смущён и озадачен. Чего ради совершенно незнакомому человеку брать на себя такие заботы и расходы?

«Доктор Кройц, я, право же... Я не знаю, как и когда смогу рассчитаться с вами».

«Не нужно, не нужно ничего возвращать, ты мне ничего не должен... Напротив, это я задолжал тебе, и очень много. Я обязательно всё тебе объясню, но чуть позже. Примерь костюм, и если он подойдёт, я съезжу на работу, а около двух заеду за тобой. Мы поедем за урной, а после этого – на кладбище».

Костюм идеально сел на фигуру Элихио. Ещё были красивые дорогие перчатки и чёрная шёлковая лента. Доктор Кройц объяснил:

«Волосы тебе стричь не обязательно. Стрижка необходима только при трауре по спутнику, а в остальных случаях – на личное усмотрение каждого. Я заметил, какие у тебя чудесные волосы... – Доктор Кройц улыбнулся. – Было бы жаль их терять. В данном случае чёрная лента вокруг головы заменяет стрижку».

«Доктор Кройц, я вам очень признателен, но...» – начал Элихио.

«Дружок, мы поговорим об этом чуть позже, – мягко перебил тот. – Сейчас мне нужно на работу. Чувствуй себя как дома, проголодаешься – холодильник с его содержимым к твоим услугам. Не стесняйся. Ну, мне пора. Увидимся».

Элихио остался один в квартире доктора Кройца. Квартира эта была не чета их с отцом малогабаритной двушке: двухэтажная, в шесть комнат, с двумя ванными, лоджией и примыкающим к квартире гаражом для флаера, она была расположена очень высоко, и из окна открывался вид на город-муравейник. Кружили хлопья снега, небо было затянуто непроглядной холодной пеленой туч.

Что за загадочные причины подвигли доктора Кройца на бескорыстную помощь? Что он имел в виду, когда сказал, что задолжал Элихио? Когда он успел задолжать, если они познакомились только вчера? Бродя в одиночестве по огромным апартаментам доктора Кройца, одетый в траурный костюм Элихио строил догадки, но не мог найти ответа. Единственным, за что можно было уцепиться, были слова доктора Кройца о том, что он знал отца Элихио. В этом что-то крылось, но что? Этого Элихио пока не знал, но жаждал узнать.

На полочке над декоративным камином стояли несколько фотографий. На них был сам доктор Кройц, какой-то похожий на него юноша и красивый зеленоглазый человек с длинными тёмными волосами. Была свадебная фотография доктора Кройца и несколько детских фотографий, на которых был один и тот же ребёнок в разном возрасте. А молодой военный, чей портрет стоял в спальне, очень походил на этого ребёнка – наверно, это он и был, только взрослый. По всей видимости, у доктора Кройца имелась семья – спутник и сын, но, поскольку диадемы он не носил, Элихио сделал вывод, что доктор Кройц вдовствовал. Сын его служил в армии, и на данный момент он жил один в этой огромной прекрасной квартире. К таким выводам пришёл Элихио, обследовав жилище главного эксперта морга Центральной городской больницы скорой помощи доктора Азахеля Кройца. И он был недалёк от истины.

Позвонил Ларус. Они (Ларус, Аваджо и Неоман) беспокоились, куда пропал Элихио и когда он вернётся. Элихио был краток и сдержан. Он сказал, что жив и здоров, а вернётся скоро. Ларус засыпал его вопросами, но Элихио пообещал, что всё расскажет, когда вернётся.

«У тебя что-то случилось, я чувствую, – сказал Ларус убеждённо. – Ну-ка, не темни, выкладывай!»

Элихио нехотя сознался, что у него умер отец, сейчас он находится у одного знакомого и вернётся после похорон. Последовала пауза, и возмущённый голос Ларуса сказал:

«Почему ты умчался, ничего нам не сказав? Ведь на то мы и твои друзья, чтобы поддерживать тебя! Нет, не говори, что ты не хотел никого беспокоить!»

Именно это Элихио и хотел сказать.

«Знаешь, что я тебе скажу, приятель? Друзья так не поступают. Друзья должны делить все горести и радости. Ты просто угрюмый гордец, вот кто ты!»

Отчитав Элихио в таком духе, Ларус прервал связь. Элихио не сердился, он был уверен в преданности и искреннем дружеском расположении Ларуса. К своеобразному характеру друга он уже привык и прощал ему все его выходки. Ларус учился неровно, со взлётами и падениями, но был очень даровит и обладал феноменальной памятью, и Элихио не сомневался, что врачом он будет превосходным – если, конечно, сподобится успешно закончить академию.

Как он и ожидал, через пять минут Ларус пожалел, что был так резок с Элихио, и забросал его сообщениями, в которых просил прощения, слал приветы от Аваджо и Неомана, выражал соболезнования и просил удостоить его, «несносного грубияна и бесчувственного негодяя», хоть словечком. Элихио ответил: «Я тебя люблю, Ларус».

Без четверти два приехал доктор Кройц. Элихио повязал чёрную ленту, надел перчатки, и они отправились получать урну.

Падал крупными хлопьями снег, скрипя под ногами Элихио и доктора Кройца. Они шли мимо стены с множеством ячеек с дверцами и табличками, с портретами и без портретов, с «вечным светом» (светильниками на фотоэлементах, заряжающимися днём и светящимися по ночам); доктор Кройц нёс урну, а Элихио – «вечный свет» в форме хрустальной пирамидки. Снег запорашивал им плечи, белый на чёрном, их ноги в сапогах шагали рядом, чёрные по белому, в снежной тишине слышался только скрип их шагов. Под капюшоном Элихио свернулась коса, которую он не стал обрезать, но его лоб обнимал холодный шёлк траурной ленты.

Доктор Кройц остановился напротив ячейки и открыл дверцы, а Элихио поставил урну. Дверцы закрылись, а на полочке был установлен «вечный свет». На бровях доктора Кройца повисли снежинки, а от его взгляда Элихио стало тревожно. Они постояли у ячейки, потом доктор Кройц взял Элихио под руку, и они медленно пошли по заснеженной аллее.

«Вы сказали, что задолжали мне, – сказал Элихио. – Я не совсем понимаю... Как вы можете быть мне должны, если мы только вчера встретились?»

Доктор Кройц долго молчал, прежде чем ответить. А когда ответил, то его слова совсем не имели отношения к заданному Элихио вопросу.

«Уже два года как я вдовец, – проговорил он. – Сын учится в лётной академии. Он не пошёл по моим стопам».

Это показалось Элихио странным. Он попытался навести доктора Кройца на нужную тему издалека.

«Вы знали моего отца, – сказал он. – Он мне о вас не рассказывал».

Губы доктора Кройца тронула горькая усмешка.

«Упрямец, – сказал он. – Он так и не простил меня».

«За что?» – спросил Элихио, холодея.

Доктор Кройц покачал головой.

«Я был глупец...»

Он надолго замолк, а Элихио ожидал продолжения, всё больше волнуясь. Наконец доктор Кройц достал из внутреннего кармана какой-то листок и протянул его Элихио.

«Что это?» – спросил Элихио.

«Думаю, вы должны понять, что это такое, мой юный коллега», – усмехнулся доктор Кройц.

Это были результаты генетического анализа. Рука Элихио задрожала, когда он прочёл заключение. В нём говорилось, что Элихио и доктор Кройц являлись близкими родственниками. Остановившись посреди аллеи, Элихио читал и перечитывал, а доктор Кройц молчал, глядя на носки своих сапог.

«Что это значит, доктор Кройц? – пробормотал Элихио, протянув ему листок. – Когда это было сделано?»

«Я взял у тебя образец, пока ты спал. Я сам провёл анализ. Если не веришь, можем повторить, прямо при тебе».

«Насколько... Насколько близкие мы родственники?»

«Ближе не бывает, мой милый. Ты произошёл от меня».

«Но как... когда... почему?»

Руки доктора Кройца накрыли и сжали дрожащие руки Элихио.

«Отвечу на все три вопроса по порядку. Как? Для этого потребовались две клетки – моя и Ариана. Думаю, тебе не нужно объяснять, как происходит зачатие. Когда? Возьми дату своего рождения, отними двенадцать месяцев, и получишь ответ. Почему? Вопрос непростой, но попытаюсь ответить коротко и ясно. Потому что я был влюблён, и Ариан тоже. В расставании виноваты были мы оба. Я – тем, что был легкомыслен, а Ариан – тем, что был горд. Я ничего не знал о ребёнке, а он не счёл нужным меня известить. А вчера... Вчера он попал к нам на стол».

Элихио смотрел широко раскрытыми глазами в печальное лицо доктора Кройца и не мог вымолвить ни слова. Крепко сжимая его руки, доктор Кройц продолжал:

«Ариан не дал мне возможности воспитывать тебя, заботиться о тебе и любить тебя, просто скрыв от меня твоё существование. Наверно, судьбе было угодно, чтобы тело, которое я когда-то ласкал в порыве страсти, снова попало в мои руки уже мёртвым. Но ей угодно было и то, чтобы я узнал о тебе – пусть при таких ужасных обстоятельствах, но всё-таки узнал. И двадцать лет, в течение которых я не знал тебя, не любил и был лишён твоей любви, кажутся мне единственным мигом, как будто мы с Арианом вчера расстались. Я не держал тебя на руках, когда ты был крошкой, не целовал тебя перед сном, не поздравлял с днём рождения и не радовался твоим успехам в учёбе, потому что не знал, что ты у меня есть. Потому я и сказал, что очень много задолжал тебе, дружок. Я задолжал тебе жизнь».

Снежинки скатывались с плеча доктора Кройца, сдуваемые ветром, и уносились прочь вместе с потоком других снежинок. Его голос звучал совсем близко от лба Элихио.

«Прости, что я так говорю, но Ариан обокрал нас обоих – меня и тебя. Меня он наказал слишком сурово, лишив меня ребёнка – огромного куска счастья, и в моей душе зияет пустота, на месте которой все эти годы могла бы быть любовь к тебе. Он лишил меня сотен твоих поцелуев, сияния твоих глаз, звука твоего голоса и целого моря твоих слёз, которые я мог бы вытереть с твоего лица. Не знаю... Может быть, я и заслужил наказание. Но чем ты заслужил ярлык ребёнка из неполной семьи? Почему ты был лишён права получать вдвое больше любви? Почему он решил за тебя, что второй родитель тебе не нужен?»

«Отец меня очень любил». – Это были первые слова Элихио, произнесённые им с того момента, когда он узнал, что у него есть второй родитель.

«Ну да. Разумеется. – Дыхание доктора Кройца касалось лба Элихио. – Я ничего не хочу сказать плохого о нём. Но я чувствую себя как человек, который жил и не знал, что он инвалид... Что у него не хватает руки или ноги. Впрочем, может быть, я и заслужил это. Если Ариан так рассудил – значит, заслужил. Но мне гораздо больнее от мысли, чего лишился ты».

«Мы с отцом хорошо жили, – сказал Элихио. – Он любил меня за двоих».

Доктор Кройц улыбнулся и нежно дотронулся до его щеки.

«Его голос... У меня сердце переворачивается, когда я слышу, как ты говоришь. Как будто это он упрекает меня... А я ничего не могу сказать в своё оправдание».

«Отец не упрекал вас ни словом. Он сказал мне, что мой второй родитель умер».

«Умер! – Доктор Кройц покачал головой, горько усмехнулся. – Значит, все эти годы я был покойником. Знаешь, а наверно, так оно и есть. – И он вдруг заметил вне всякой связи со всем сказанным: – Что-то холодно. Не выпить ли нам где-нибудь чаю?»

Через двадцать минут они сидели в маленьком кафе. Элихио, потрясённый, ошарашенный, смотрел на доктора Кройца и не понимал, как тот мог улыбаться: ведь то, что он чувствовал, должно быть ужасно. Всмотревшись, он понял, что эта улыбка была страдальческой, а взгляд – подёрнут болью.

«Понятия не имею, что нам с тобой делать, – проговорил доктор Кройц, задумчиво качая головой. – Послушай, дружок... А ведь ты можешь приехать ко мне после экзаменов. Когда у тебя закончится сессия?»

«Двадцать пятого», – ответил Элихио.

«Приезжай, – повторил доктор Кройц уже решительно. – Познакомишься со своим братом. Его зовут Иниго. Он приезжает в новогодний отпуск примерно в это же время. Нам о многом нужно поговорить... Узнать друг друга. Ты приедешь?»

Элихио не знал, что ответить. Тёплая ладонь доктора Кройца накрыла его руку.

«Приезжай, сынок... Я не питаю иллюзий, что ты в один миг меня полюбишь, но попытаться стоит. Я буду тебя ждать, приезжай обязательно».

Элихио не думал всерьёз о том, чтобы переехать к доктору Кройцу насовсем: во-первых, он не слышал от него такого предложения, а во-вторых, даже если бы услышал, не спешил бы его принимать. Если отец не счёл нужным их познакомить, то у него были на это веские причины. Нет, доктор Кройц не показался ему плохим человеком, просто он подумал, что отец этого не хотел бы. Элихио всегда старался не огорчать отца при жизни, не захотел он его огорчать и после смерти.


Итак, нужно было готовиться к экзаменам, а Элихио опять не мог сосредоточиться, как и перед прошлой сессией, только на этот раз по другой причине. Он всё время видел перед глазами картину: отец лежит на улице, заметаемый снегом, рядом – пакет с продуктами. От этого у него невыносимо надрывалось сердце, он не мог удержаться от слёз, и тогда строчки в учебнике расплывались, слова не вязались друг с другом, смысл фраз терялся. От мысли о том, что он больше никогда не обнимет отца, не услышит его голос и не посмотрит в его большие печальные глаза, всю его грудь разрывала боль, и он плакал, плакал и плакал. После, немного успокоившись, он снова принимался учить, и ему удавалось ненадолго сосредоточиться, но потом им снова овладевало горе. Забросив учебники, он предавался ему, пока не вспоминал, что у него всё-таки на носу первый экзамен. Так он и готовился: плакал, учил, снова плакал и снова учил.

Думал он и о докторе Кройце. Ещё не зная, кто он, Элихио испытал к нему симпатию – безотчётную и искреннюю. Он был не из тех людей, кого сразу хотелось оттолкнуть, но и броситься ему на шею Элихио пока не мог. Очень большую роль сыграло первое впечатление, которое произвёл доктор Кройц, и через его призму воспринималось и всё остальное: Элихио не мог думать о нём плохо. И всё же он колебался. Он был в замешательстве.

Но ещё больше он думал о лорде Дитмаре, и думы его были горьки и печальны. Как ему сейчас был нужен его взгляд! Лорд Дитмар ещё не знал, что случилось, они ещё не виделись, и Элихио трепетал в ожидании встречи. В последнее время лорд Дитмар доставлял ему столько страданий своей холодностью, что Элихио и не знал, радостной ли будет для него эта встреча, но всё равно он ждал её – не мог не ждать.

Утром перед экзаменом он зашёл в столовую выпить чашку чая и что-нибудь проглотить. Он сел за самый крайний столик, чтобы никто не видел его заплаканных глаз, тем более что слёзы как назло снова начали душить его, подступая к горлу. Он уже начал опасаться, что не сможет отвечать из-за них на экзамене, и изо всех сил старался взять себя в руки. Пока он пытался это сделать, в столовую вошёл профессор Амогар, а за ним – сердце Элихио затрепетало – знакомая широкоплечая сутуловатая фигура лорда Дитмара. Здороваясь со студентами на каждом шагу, они прошли к стойке и заказали стандартный завтрак. Ожидая, они о чём-то переговаривались между собой вполголоса и пока не замечали Элихио.

Хотел ли Элихио быть замеченным? И да и нет. С одной стороны, хотел, потому что в нём всё ещё сидела эта измучившая его одержимость лордом Дитмаром, а с другой – не хотел, потому что его alter ego, трезвое аналитическое «я», его рассудительный советчик, смотревший сквозь насмешливый прищур на все его чудачества, подсказывало ему, что всё это пустое. Этот благоразумный, философски-спокойный и, как ни странно, более оптимистичный Элихио-реалист считал, что это – всего лишь наивное увлечение, к которому не стоило относиться чересчур серьёзно, и, как бы ни бунтовал против этого Элихио-свихнувшийся-мечтатель, привносил нотку грустноватой самоиронии в этот водоворот полудетских страстей.

И всё же он был нужен ему, этот чудотворный взгляд лорда Дитмара, нужен, как наркотик, как болеутоляющее, и Элихио украдкой поглядывал туда, где за столиком чернела дорогая его сердцу фигура. Лорд Дитмар разговаривал с профессором Амогаром, а Элихио вовсе не видел; но секунда – и его взгляд случайно скользнул мимо столика, за которым притаился этот двойственный индивид. Скользнув мимо, он к нему вернулся и задержался на нём, и при виде чёрного одеяния Элихио и его траурной ленты в нём отразилось искреннее беспокойство и нежное сострадание. Этот взгляд из-под дрогнувших бровей обдал Элихио животворящим теплом, но тут сам Элихио отчего-то вздрогнул и потупился. Едва закончив свой завтрак, он опрометью выскочил из столовой, не понимая, что с ним такое творится.

Пока Элихио готовился отвечать, он замечал на себе обеспокоенные взгляды лорда Дитмара и старался держать себя в руках. Он предчувствовал, что тот непременно найдёт возможность спросить его, что случилось, и ждал этого почти со страхом, боясь разрыдаться. Когда он пошёл отвечать, он боялся даже смотреть в сторону лорда Дитмара, чувствуя, что тот не сводит с него взгляда. Ответ Элихио прошёл благополучно: профессор Амогар выслушал его благосклонно, а лорд Дитмар не задал ни одного дополнительного вопроса, как будто стремясь его поскорее отпустить.

В своей комнате, включив ноутбук, Элихио увидел оповещение о том, что ему пришло послание от лорда Дитмара. Как он узнал его адрес, для Элихио было загадкой. Он прочёл: «Нам нужно срочно поговорить. Встретимся в библиотеке сегодня в одиннадцать вечера. Я буду ждать тебя в книгохранилище. Если не придёшь, я всё равно найду способ с тобой увидеться».

Элихио ослабел от восторга и ужаса, прочтя это послание. Чтобы лорд Дитмар назначил ему свидание – поздно вечером, в укромном уголке! Он не поверил бы, если бы не прочёл своими глазами. До вечера Элихио пребывал в странном состоянии полусна, то смеялся, то плакал, и его друзья поглядывали на него сочувственно и обеспокоенно, решив, по-видимому, что горе расстроило ему нервы. А Элихио находился в состоянии идиотского счастья, и со стороны могло показаться, что он самым вопиющим образом пьян, хотя он не брал в рот ни капли.

В назначенное время он подошёл к библиотеке и на подгибающихся ногах беспрепятственно вошёл в книгохранилище. Взгляду Элихио открылись богатства их библиотеки – тысячи книг, сокровищница знаний, скрытая в небольшом помещении, святая святых г-на Клэга. Лорд Дитмар был уже там, он стоял и смотрел на Элихио таким взглядом, что тот почувствовал: ещё шаг – и он упадёт замертво. А лорд Дитмар подошёл, взял его за руки и поцеловал в лоб.

– Прими мои соболезнования, дружок.

Элихио изумлённо воззрился на него. Лорд Дитмар сказал:

– Уже все знают, что у тебя случилось... Это очень печально, дитя моё, и все тебе очень сочувствуют, поверь. Не буду говорить избитых слов, они не помогут. Лучше скажи мне, нет ли у тебя каких-либо затруднений? Впрочем, я мог бы и не спрашивать. Надо полагать, они есть. Я сказал тебе, что ты можешь во всём на меня полагаться, и это по-прежнему в силе. Я готов поддержать тебя всем, чем только смогу, Элихио.

– Милорд, я... – пробормотал Элихио и запнулся, чувствуя подступившие к горлу слёзы.

Тёплые тяжёлые руки лорда Дитмара легли ему на плечи.

– Пусть это тебя не смущает и не тяготит, мой дорогой. Иногда бывает трудно принять помощь, в человеке берёт верх щепетильность и гордость, но ты эти чувства отбрось. Во имя Даллена я сделаю всё, для того чтобы ты ни в чём не нуждался.

Напрасно Элихио старался удержать слёзы: они градом катились по его лицу. Лорд Дитмар, оглядевшись, проговорил:

– Неужели здесь совсем негде присесть? Нет, кажется, есть... Пойдём, мой милый. Вон туда.

Он усадил Элихио на скамеечку у книжного стеллажа и подал ему упаковку носовых платков.

– Успокойся, дружок... Насколько мне известно, твой отец воспитывал тебя один. У тебя есть ещё родные?

Элихио отрицательно мотнул головой. Он сознательно говорил сейчас неправду, но доктора Кройца родным он пока не считал. Он даже не знал, как к нему относиться. Лорд Дитмар был ему и роднее, и ближе этого незнакомца.

– Надо же было такому случиться перед самыми экзаменами! – вздохнул лорд Дитмар. – Ничего не поделаешь, дорогой. Будь сильным, держись. Ты не один. Я обещал тебе поддержку – я сдержу своё обещание. Каникулы ты можешь провести у меня, а потом подумаем, что можно сделать. Ни о чём не волнуйся, сосредоточься на экзаменах.

– Я не хочу вас стеснять, милорд, – пробормотал Элихио.

– Ты вовсе не стеснишь меня, не беспокойся об этом, – сказал лорд Дитмар. – Мой дом очень большой, места даже слишком много. Я делаю то, что сделал бы Даллен, будь он сейчас с тобой... А он с тобой, мой дорогой. Его любовь не оставит тебя.

Задавив в груди рыдание, Элихио встал на ноги и, повинуясь неудержимому порыву, всё-таки обнял лорда Дитмара. Он был во власти мучительного блаженства и забыл обо всём на свете, даже о почтительности. Забывшись, он позволил своей страсти выплеснуться через край и, дрожа, прильнул к лорду Дитмару всем телом.

– Ну, ну, голубчик... Право, не нужно, – проговорил лорд Дитмар, смущённо смеясь. – Это, право же, немного слишком... Если господин Клэг войдёт, он может это неверно истолковать.

С предельной мягкостью и бережностью разняв руки Элихио, судорожным кольцом обвившиеся вокруг его шеи, он ласково сжал их в своих – он так не хотел показаться резким! И всё же Элихио понял – его второе «я» ему напомнило, – что он опять повёл себя импульсивно и несдержанно.

– Простите, милорд... Я не совладал с чувствами, – прошептал он.

– Что ж, это вполне извинительно, учитывая все обстоятельства, – проговорил лорд Дитмар мягко. – Ну, значит, договорились... Комната Даллена ждёт тебя. Думай только об экзаменах, ни о чём другом не тревожься. Погрузись в учёбу, это поможет отвлечься от горя. Ну, всё. Ступай. Увидимся на экзамене... И чтобы никаких красных глаз!

– Да, милорд, – сквозь слёзы улыбнулся Элихио.

Вернувшись к себе в комнату, он бросился на кровать, прижал к груди подушку и всё-таки заплакал, но уже не от безысходности и горя, а от пронзительной светлой печали.

К следующему экзамену он подготовился хорошо и сдал его спокойно. Следуя совету лорда Дитмара, он с головой окунулся в учёбу, вытесняя печальные мысли наукой. Если временами к нему снова возвращался душераздирающий образ мёртвого отца, запорошённого снегом, он рычал, тряс головой, кусал себе руки и начинал учить вслух.


Рецензии
Жалко,конечно, Элихио, очень. Но,боюсь,как бы у них с Джимом на опреденной поочве скандал не возник))) И еще, тебе надо издаваться. Понимаю,многие это говорят,это не так просто, но столько хрени на полках...Надо это менять.СПОНСОРЫ!!!!!АУУУУУУУУУУ!!!

Анна Рыжая1   17.02.2011 01:43     Заявить о нарушении
Ничего, Элихио вскоре ждёт судьбоносная встреча :)

У него всё будет хорошо.

Елена Грушковская   17.02.2011 11:36   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.