ЗБ-2. Глава 9. Условие

Эннкетин лежал в постели, слушая храп садовника. Настало утро, с минуты на минуту Обадио должен был проснуться.

Садовник был неотёсан. Он неряшливо и жадно ел, говорил с набитым ртом, срыгивал, громко выпускал газы из кишечника, отпускал грубые шутки, которые сам считал верхом остроумия и сердился, когда Эннкетин им не смеялся. Время от времени он прикладывался к фляжке, в которой у него было отвратительное пойло, недостойное даже называться напитком. Пьянея, он хихикал, домогался Эннкетина и храпел громче обычного.

Вот Обадио зачмокал губами: верный признак того, что он просыпается. Далее последовал зевок, потом трескучий звук выпускания газов, а потом грубая ручища нащупала зад Эннкетина.

– Чего задница такая холодная? – спросил он хрипло. – Замерз, что ли? Чучело... Иди сюда, разомнёмся – живо согреешься.

Через неделю, 18-го дартмара Эннкетина вызвал к себе лорд. Они с Обадио убирали и жгли опавшие листья, когда их разыскал Эгмемон и сказал Эннкетину, что милорд Дитмар приглашает его для разговора. Эннкетин оставил грабли, подтянул свои безразмерные штаны и пошёл за дворецким. Тот проводил его на летнюю веранду, где сидел на диване хозяин дома, кутаясь в свой чёрный плащ и задумчиво глядя вдаль.

– Ступай, Эгмемон, – сказал он дворецкому.

Тот с поклоном удалился. Лорд Дитмар хмурился, как будто у него болела голова, и не смотрел на Эннкетина, стоявшего перед ним почти по стойке «смирно» с непокрытой головой.

– Вот для чего я тебя вызвал, – проговорил он наконец. – Ты хотел бы вернуться к своей прежней работе?

Сердце Эннкетина окатило тёплой волной. Он не поверил своим ушам. Перед его глазами снова встал вид изящных худеньких плеч, которые он тёр губкой, маленькой ножки с маленькими пальчиками, шелковистых длинных волос. У него горячо запульсировало внизу.

– Где ты витаешь? – послышался холодный голос лорда Дитмара. – Так ты хочешь снова стать смотрителем ванной комнаты или нет?

Эннкетин пробормотал:

– Милорд, я... Конечно, я хотел бы.

– Не нравится у садовника? – усмехнулся лорд Дитмар.

Эннкетин промолчал, потупив глаза. Лорд Дитмар сказал:

– Твоего возвращения хочу не я, а мой спутник. Ему нравилось, как ты его обслуживал, и теперь он не хочет никого другого, кроме тебя, поэтому я предлагаю тебе вернуться на прежнее место. Но у меня есть условие. Если ты согласен его исполнить, ты можешь вернуться к своей прежней работе.

– Я согласен на любые условия, милорд, – сказал Эннкетин.

– Сначала послушай, что за условие, – проговорил лорд Дитмар, поправляя плащ и укутываясь в него плотнее. – Неприкосновенность моего спутника для меня дороже всего, и чтобы снова доверить его в твои руки, я должен быть уверен, что ты безопасен для него... Ты понимаешь, что я хочу сказать. Так вот, если ты согласен сделать операцию полной стерилизации, ты снова сможешь служить моему спутнику. Ты понимаешь, что такое стерилизация?

Насколько Эннкетин знал, слово «стерильный» означало «идеально чистый», но при чём здесь была операция? Чтобы стать идеально чистым, достаточно было просто помыться.

– Боюсь, не совсем, милорд, – признался он.

– Это означает удаление всех органов, при помощи которых ты можешь продлевать свой род, – сказал лорд Дитмар.

– То есть, я должен оскопиться? – пробормотал Эннкетин.

– Тебе уберут всё полностью, – сказал лорд Дитмар. – Чтобы ты не мог ни нарушить телесную неприкосновенность моего спутника, ни позволить ему или кому-либо другому воспользоваться собой. Только при этом условии я могу принять тебя обратно и допустить до моего спутника. Впрочем, я не настаиваю, это лишь моё условие, которое ты можешь принимать, а можешь не принимать. Если ты не согласен – воля твоя, но тогда о возвращении на прежнюю должность не может быть и речи. Останешься у садовника, только и всего.

Глядя куда-то за плечо Эннкетина и слушая шорох опавших листьев по дорожке, лорд Дитмар помолчал. А потом добавил:

– Если тебя не устраивает вариант с садовником, есть другой выход. Я могу тебя отпустить совсем. По поводу характеристики не беспокойся: дам тебе такую, с которой тебя без проблем возьмут на аналогичную должность в любой дом. Я не хочу портить тебе жизнь, да и зажимать рекомендацию было бы слишком мелочно с моей стороны. Опускаться до такой мелкой мести я считаю ниже своего достоинства. Да это и не повод для неё, есть вещи куда серьёзнее. Есть счета, которые можно оплатить только своей жизнью.

Лорд Дитмар снова умолк, вероятно, возвращаясь в своей памяти к делу, в котором он недавно участвовал. Подробности Эннкетину были неизвестны, он знал лишь то, о чём шушукались между собой слуги: хозяин дрался в дуэльном поединке, который, судя по всему, для его противника закончился плохо.

– В любом случае, без работы ты не останешься, можешь быть уверен: хвалебная рекомендация от меня откроет для тебя все двери, – заключил лорд Дитмар.

Не согласиться на операцию и остаться у Обадио? Нюхать его пот, слушать, как он пускает газы, «разминаться», дрожать нагишом под тонким одеялом, а то и вовсе без него? Или уйти, но больше никогда не видеть Джима? Аналогичная должность... У чужих людей, а главное – вдали от Джима. Говорят, «с глаз долой – из сердца вон», но мысль о разлуке с ним пронзала сердце Эннкетина ледяным клинком, и оно сжималось от мучительной тоски. Находиться рядом с Джимом без возможности с ним соединиться было пыткой, но совсем без него Эннкетин просто засох бы...

Или остаться и снова держать в руках маленькие ножки, касаться шёлковых волос и водить губкой по изящной спинке и маленьким круглым ягодицам? Видеть его улыбку, чувствовать тепло его кожи и тонуть в глубине его огромных глаз? Пусть без права касаться губами, пусть! Без права на слова «я тебя люблю» и «ты мой», но с правом дышать одним воздухом и ощущать светлую и мягкую энергию, пронизывавшую окружающее Джима пространство...

– Милорд, я никогда не трону вашего спутника, – проговорил Эннкетин тихо и серьёзно. – Неужели я не понимаю, что этого нельзя делать? Особенно теперь, когда его светлость в положении?

Лорд Дитмар холодно усмехнулся.

– Запретный плод, как известно, самый желанный, юноша, – сказал он. – Только так я могу быть уверен в том, что мой спутник в безопасности. Ещё раз повторяю: если ты не согласен, я тебя не неволю. Захочешь уйти – держать не буду, за рекомендациями дело не станет. Я сказал тебе моё условие, а принимать его или нет – твоё дело. Можешь подумать, разрешаю. Ответ дашь завтра.

Эннкетин приплёлся обратно к Обадио, взял свои грабли и продолжил машинально собирать листья.

– Чего лорду было от тебя надо? – спросил Обадио.

– Он предлагал мне вернуться к прежней работе, – ответил Эннкетин.

– А ты что? – нахмурился Обадио.

– Он разрешил подумать до завтра.

Весь день они почти не разговаривали друг с другом. Обадио был угрюмее обычного, за обедом не проронил ни слова, а вечером, приложившись к своей фляжке, завёл разговор. Эннкетин был удивлён переменой и в его тоне, и вообще во всём его лице и манере. Обычно грубый и неласковый Обадио сейчас заговорил просительно и даже робко.

– Слушай, ты... это... Не уходи, а? Мы же с тобой хорошо живём. Ведь хорошо? Вместе работаем, за одним столом едим и в одной кровати спим... Всё, как положено. Чего тебе от меня уходить? Ты... Это... Не уходи, а? Ведь я тебя... того. Люблю ведь я тебя!

Это неуклюжее признание отнюдь не тронуло сердце Эннкетина, скорее вызвало недоумение и неприятное содрогание. Слово «люблю» звучало из уст Обадио так же нелепо и странно, как нелепо и странно было бы услышать из горла жабы птичье пение. А Обадио продолжал:

– Ну, зачем тебе уходить? Ты... Если хочешь, давай всё сделаем как положено. Пойдём к лорду, попросим разрешение на свадьбу. И станем жить законно... Ребёночка родим... а? Ты хороший... Я же люблю тебя, зачем тебе уходить? Я же без тебя не могу... Засохну! Не уходи... а?

– Обадио, всё это, что ты говоришь, невозможно, – сказал Эннкетин.

– Это почему невозможно? – нахмурился Обадио.

– Потому что я тебя не люблю, – ответил Эннкетин. – И не хочу жить с тобой.

Обадио вдруг так хватил кулаком по столу, что у Эннкетина сердце ушло в пятки.

– А, не хочешь? – вскричал он, поднимаясь на ноги. – В доме-то у господ, конечно, лучше! Задницу им подтирать – это для тебя, конечно, лучше! Холуйская твоя душа!

Лицо Обадио побагровело, глаза налились кровью, и Эннкетину показалось, что он сейчас на него бросится и убьёт. Схватив из-под кровати узелок со своей прежней одеждой, в которой он щеголял в доме, Эннкетин крикнул:

– А свои причиндалы засунь себе... сам знаешь, куда!

И стремглав бросился прочь из домика садовника. В потёмках он дважды споткнулся, один раз упал, потерял шляпу, а добежав до кухонной двери, забарабанил в неё кулаками.

– Кемало! – закричал он повару. – Кемало, это я, впусти меня!

Дверь открылась, и встревоженный повар начал:

– Что...

Не дав ему закончить вопрос, Эннкетин вбежал внутрь и закрыл дверь на замок, потом соскользнул на пол и обхватил руками колени, переводя дух от быстрого бега.

– Что случилось, малыш? – спросил повар, склоняясь над ним. – За тобой как будто стадо чертей гналось!

– Обадио... – выдохнул Эннкетин. – Обадио пьяный... Чуть не убил меня!

– Ох уж этот Обадио, – покачал головой повар. – Насосётся из своей фляжки и начинает куролесить... Ну, ничего, малыш, тут ты в безопасности. Я ему тебя в обиду не дам. Ночь тут переночуешь, а к утру он, может, и протрезвеет.

– Я от него совсем ушёл, Кемало, – сказал Эннкетин, немного переведя дух.

– Это как? – удивился повар.

– Так... Милорд Дитмар предложил мне вернуться на прежнюю должность в доме.

– Значит, снимают с тебя опалу? Это хорошо! – обрадовался повар. – Я знал, что вечно это не продлится... Милорд Дитмар – хороший человек!

Эннкетин не сказал Кемало об условии, которое поставил ему лорд. Он присел к столу и стал развязывать свой узелок. Нужно было помыться и переодеться, а потом пойти к лорду Дитмару. Кемало тем временем налил кружку молока и поставил перед Эннкетином.

– Вот, малыш, попей. Лучше успокоишься.

– Спасибо, Кемало, – улыбнулся Эннкетин.

Он выпил молоко, потом вымылся, надел свою одежду и пошёл к хозяину. Тот был у себя в кабинете и что-то писал. Увидев Эннкетина, он сначала нахмурился.

– Ты что здесь делаешь?

– Простите, милорд... Я... Я пришёл сказать, что согласен на ваше условие.

Лорд Дитмар выпрямился и откинулся на спинку кресла.

– Вот как. Но я давал тебе время подумать до завтра.

– Я уже всё обдумал, ваша светлость, – сказал Эннкетин. – Я согласен на операцию, пусть мне уберут все органы, какие нужно. Я хочу снова быть при... – Эннкетин хотел сказать «при господине Джиме», но осёкся и сказал: – При прежней работе.

– Тебе так дорога эта работа? – спросил лорд Дитмар, пронзив Эннкетина взглядом. – Может, проще уйти и не мучиться?

– От себя не убежишь, – тихо пробормотал Эннкетин. – Нет толку в бегстве.

– О чём ты? – Лорд Дитмар приподнял бровь.

– Да, мне дорога эта работа, ваша светлость, – ответил Эннкетин громко и внятно, задавив в горле совсем другой ответ.

Лорд Дитмар покачивался на кресле, соединив пальцы рук и прикрыв веками глаза. После минутного размышления, показавшегося Эннкетину вечностью, он проговорил медленно и задумчиво:

– Что ж... Я оценил твою... гм... самоотверженность. Или, возможно, безрассудство. Что бы это ни было, это вызывает уважение. Представляю, как непросто далось тебе это решение. Знаешь, я передумал. Я не буду настаивать на операции: это слишком жестокая мера. Давай договоримся так: ты вернёшься на своё прежнее место, если дашь слово вести себя по отношению к моему супругу, как подобает слуге – то есть, сдержанно и целомудренно. Если ты нарушишь обещание, и я увижу хоть что-то, что мне не понравится – не обессудь, друг мой: я буду вынужден попросить тебя покинуть мой дом. Считай, что ты получил предупреждение – первое и единственное. Второго не будет, а будет сразу увольнение. Ну, как тебе ТАКОЕ условие?

У Эннкетина от облегчения даже ослабели колени – настолько, что он вынужден был опуститься на ковёр. Лорд Дитмар нахмурился.

– Думаю, это лишнее, голубчик. Не люблю показного раболепия. Встань.

Эннкетин поднялся. В ушах у него звенело.

– Милорд, я... Значит, вы меня... проверяли? – запинаясь, пробормотал он.

– Да, я хотел посмотреть, насколько ты серьёзен и в какой мере можно на тебя положиться, – ответил лорд. – Вижу, ты заслуживаешь ещё одного шанса. Но только одного. Оступишься – свободен. Тебе всё понятно?

– Д-да, милорд, – заикнулся Эннкетин.

Он не верил своему счастью, ему хотелось прыгать, петь и танцевать, но он удержался от такого безумного поведения в присутствии хозяина. Подойдя, он взял руку лорда Дитмара и приложился к ней губами.

– Спасибо, ваша светлость... Я... не оступлюсь, обещаю вам.

– У тебя руки стали как тёрка, – заметил лорд. – Тебе надо бы съездить в косметический салон, чтоб тебе их там смягчили. Не хотелось бы, чтобы ты обдирал ими Джима... – Достав из ящика стола карточку, лорд Дитмар положил её перед Эннкетином. – Здесь, думаю, хватит на процедуры. Купи себе какую-нибудь одежду, подстригись... На своё усмотрение. В общем, приведи себя в порядок – уж очень ты затрапезно выглядишь для работы в доме. Адрес салона я сейчас напишу, чтобы тебе не искать.

Написав на обратной стороне своей визитки адрес, он протянул её вместе с карточкой Эннкетину.

– Бери – смотри, не потеряй. Можешь съездить завтра.

– Спасибо, ваша светлость, – пробормотал Эннкетин, сам не свой от радости.

Хозяин пронзил его суровым взглядом.

– Что, обрадовался? Не слишком-то веселись, голубчик. Если опять примешься за старое – пойдёшь на все четыре стороны.

– Я понял, милорд, – кивнул Эннкетин. – Я не обману вашего доверия. Даю слово.

– Давши слово – держись, – вслед ему сказал лорд Дитмар.


Ночь Эннкетин провёл в доме, на своём прежнем месте. Он почти не спал, представляя себе Джима и воображая, как он снова будет проводить губкой по его телу и массировать его маленькие ступни, расчёсывать и убирать его дивные волосы. Оступится ли он снова? Нет, горько, но твёрдо ответил он самому себе. Для него не было наказания страшнее, чем увольнение – и, как следствие этого, расставание с Джимом.

А утром заявился пьяный Обадио, стал рваться к лорду Дитмару, но дальше крыльца не пробился. Лорд Дитмар, узнав от Эгмемона, что садовник пьян, не стал с ним даже разговаривать, спросил только:

– Что ему от меня нужно?

– Насколько я понял, он просит вас не забирать у него Эннкетина, – ответил дворецкий.

– Я дам ему другого помощника, – сказал лорд Дитмар. – Пусть не беспокоится.

– Да нет, ваша светлость, он, кажется, не насчёт помощника беспокоится, – сказал Эгмемон с усмешкой. – Он просит, чтобы вы не отнимали у него Эннкетина, потому что он, дескать, его любит и хочет жить с ним по закону.

– Вот оно что, – усмехнулся лорд Дитмар. – Наш пострел вскружил голову садовнику! Ловкий малый, нечего сказать. Но Обадио! Отчего он так скверно себя ведёт?

– Если помните, милорд, когда вы брали его на работу, он был уже не новым, – сказал Эгмемон. – Так сказать, из вторых рук. Я ещё засомневался в его рекомендациях и высказал вам мои сомнения, но вы, кажется, не сочли нужным принять их во внимание.

– Что ж, быть может, дело и в этом, – вздохнул лорд Дитмар.

Обадио, разумеется, выставили, лорд Дитмар не стал с ним разговаривать, велев только передать, что у него на Эннкетина другие планы.


После завтрака Эннкетин поехал в город – приводить себя в порядок перед возвращением к прежним обязанностям. На всякий случай он взял с собой все свои сбережения, которые он копил за годы службы: сумма, как он считал, у него накопилась приличная.

Попав в царство красоты, он растерялся и долго бродил по коридорам, сам не зная, что ему нужно. Здесь всё было похоже на больницу, и персонал носил белую спецодежду, только отовсюду звучала приятная музыка и слышались голоса.

– Вам помочь? – обратился к нему высокий и стройный, очень красивый незнакомец.

Эннкетин показал руки:

– Мне бы с руками что-то сделать... Они загрубели.

– О, это поправимо! – с улыбкой заверил его незнакомец.

Он отвёл его в кабинет, где руками Эннкетина занялись всерьёз. Их погружали в разные жидкости, потом поместили в какой-то аппарат, где им стало очень жарко, но через двадцать минут они вышли оттуда мягкими, как у младенца. Исчезли трещинки и шероховатости, которые появились на них из-за работы в саду, кожа стала белой и гладкой. Но это было ещё не всё: многострадальные руки Эннкетина обмазали каким-то кремом и обмотали тонкой плёнкой, и через полчаса они стали нежными, как шёлк. После этого ему сделали маникюр, и Эннкетин просто не узнал своих рук.

Деньги пока оставались, и Эннкетин раздумывал, что бы ещё сделать. Проходя мимо парикмахерского салона, он тронул пальцами волосы. Лорд Дитмар, кажется, говорил, чтобы он подстригся. Ну что ж, он подстрижётся.

Его сразу усадили в свободное кресло и спросили, что бы он хотел. Эннкетин хотел бы стать незнакомым и непривлекательным для Джима, чтобы между ними больше не возникало ничего, за что лорд Дитмар мог разгневаться. Джиму нравилось играть его волосами, и Эннкетин принял решение от них избавиться.

– Побрейте наголо и, если возможно, сделайте так, чтобы волосы не отрастали, – сказал он.

– Вам нужна перманентная депиляция головы, – сказали ему. – Мы это делаем. Как долго вы хотели бы, чтобы ваши волосы не отрастали? Шесть месяцев, восемь, год?

– Если можно, совсем, – попросил Эннкетин.

– А вы не пожалеете?

Эннкетин твёрдо ответил:

– Нет.

Зажужжала бритва, и с головы Эннкетина посыпались его кудри. Видеть, как исчезает его роскошная шевелюра, ему было невыносимо больно, и потому он, пока его брили, сидел зажмурившись и только внутренне содрогался от горя, стискивая зубы. Потом на его голову надели большой шлем, в котором было очень жарко. Эннкетин сидел в нём двадцать минут, потом его сняли, а голову покрыли каким-то вязким веществом, которое застыло и превратилось в плёнку. Эту плёнку содрали, так что по всей голове Эннкетина началось жжение. Кожу тут же охладили каким-то голубым гелем, после чего долго шлифовали маленьким приборчиком с быстро вращающейся круглой плоской подушечкой. Эннкетин наконец открыл глаза и взглянул на себя в зеркало. Дотронувшись до чистой и розовой, как попка младенца, лысины, идеально гладкой и сверкающей, он содрогнулся. Ему было дико видеть себя таким, но он не показал виду и улыбнулся:

– То, что надо.

– Бритьё вам не понадобится, – заверили его. – Волосы расти больше не будут. Но такую гладкую голову просто необходимо чем-то всё-таки украсить! Рекомендуем посетить тату-салон.

В тату-салоне, доверившись советам мастера, он сделал себе розово-бежевую татуировку на голове – по последнему писку городской моды. Ещё он покрасил брови и ресницы и купил флакончик профессиональной краски, а для контраста решил сменить цвет глаз. Он спросил у консультанта:

– А можно как-нибудь сделать мне светло-голубые глаза?

– У нас делают смену цвета радужки, – кивнул тот. – Это этажом выше, там увидите вывеску.

Поднимаясь, Эннкетин слегка подрагивал от необычных ощущений. Голову окутывала прохладная лёгкость, она будто дышала, но волос, конечно, с непривычки не хватало. Впрочем, новые ощущения были такими сильными, что затмевали собой скорбь по потерянной шевелюре. Проводить ладонью по гладкой голове было даже приятно, а чувство воздушной лёгкости окрыляло.

Вывеску он нашёл сразу: на ней были изображены глаза красивого зелёного цвета. Едва он вошёл, к нему тут же подошёл сотрудник с удивительными ярко-сиреневыми глазами.

– Что бы вы хотели?

– Голубые глаза, – ответил Эннкетин.

– У нас широкий выбор голубых оттенков, – сообщил сиреневоглазый сотрудник.

Он продемонстрировал Эннкетину на мониторе два десятка слайдов с глазами разных голубых оттенков: от тёмно-голубого до почти белого, лишь с лёгкой голубизной, а также с зеленоватым и сиреневым отливом. Увидев светло-голубые, гипнотические глаза, Эннкетин сразу понял: вот оно. И сказал:

– Вот эти. Мне такие.

– Вам очень пойдёт этот цвет, – улыбнулся сотрудник. – Прекрасный выбор. Пожалуйста, проходите в кабинет.

Кабинет был небольшим, но ярко освещённым, он напомнил Эннкетину операционную. Слегка волнуясь, он сел в кресло, и ему надели на голову приспособление, с помощью которого его веки держались широко раскрытыми. Потом с потолка спустился аппарат, и в радужку обоих глаз Эннкетина вонзилось множество тончайших иголочек. Боли он даже не почувствовал, только лёгкий жар в глазах. На несколько секунд он перестал видеть и испугался, но услышал:

– Всё в порядке, не пугайтесь. Вы не ослепли, сейчас вы всё снова увидите.

И верно: аппарат с иголочками поднялся, а сиреневоглазый сотрудник уже подносил Эннкетину зеркало. Эннкетин взглянул и не узнал себя. Чёрные брови с ресницами и светло-голубые глаза смотрелись необычно и завораживающе.

– Вам очень идёт, – сказал сотрудник. – Результат сохраняется сколь угодно долго – пока вы не захотите попробовать какой-нибудь другой цвет.

За эту процедуру Эннкетин выложил последние деньги с карточки. У него оставались ещё его сбережения, и с ними он поехал в магазин одежды. Там у него сразу разбежались глаза и закружилась голова от невообразимой широты ассортимента, но к нему подскочил очень заботливый и знающий консультант.

– Я знаю, какой вам нужен стиль! – воскликнул он вдохновенно. – Агрессивный городской молодёжный стиль «хакари». Соответствующая причёска у вас уже есть!

Примерно через десять минут Эннкетин увидел в зеркале яркого представителя агрессивного городского молодёжного стиля «хакари»: с совершенно лысой татуированной головой, в чёрной блестящей куртке с большим воротником, чёрных облегающих брюках, тёмно-фиолетовых лакированных сапогах на мощной подошве и с декоративной шнуровкой спереди, а также в двухцветной лилово-розовой водолазке. На руках у него были блестящие красные перчатки, талию украшал ремень с металлическими заклёпками, а на шее висел бордовый шарф. Это была какофония цвета, но продавец-консультант заверил его, что это – то, что надо.

Эннкетин купил всё это, а также приобрёл пару костюмов не такого агрессивного стиля, обувь для дома и чёрные простые сапоги, тёплый зимний плащ и утеплённую куртку. Со всеми этими покупками он сел в такси и попросил отвезти его к дому лорда Дитмара.

Когда он вышел и расплатился с водителем, к нему уже спешил дворецкий:

– Добрый день, сударь! Вы к кому?

– Ты не узнал меня, Эгмемон? – усмехнулся Эннкетин. – Это же я!

Дворецкий пару секунд смотрел на него ошеломлённо, а потом воскликнул:

– Эннкетин! Это ты, что ли?

– Я, я, – заверил его Эннкетин. – Не пугайся.

– Святые небеса! – всплеснул Эгмемон руками, разглядывая Эннкетина. – Что ты с собой сотворил! Это кто тебя надоумил так одеться? Ой, а глаза какие стали! Что с тобой там сделали?

– Всё это делают в косметическом салоне, – объяснил Эннкетин. – А одежда – самый писк городской молодёжной моды.

Эгмемон потрогал голову Эннкетина и засмеялся.

– Какой ты лысенький! А это что за роспись? Слушай, а тебе даже идёт так!

От Эгмемона Эннкетин узнал, что Обадио после его отъезда завалился пьяный в дом и принялся буянить: напугал маленького Илидора, разбил осветительную панель и перевернул мебель в гостиной. Лорд Дитмар выгнал его без выходного пособия и заказал на Мантубе нового садовника. Новый человек должен был прибыть уже в ближайшие дни.

– Похоже, этот дурень и правда в тебя втрескался, – сказал Эгмемон. – Признаюсь, мне его даже немного жаль стало, но милорд Дитмар его не пожалел. Набезобразничал он здорово.


Серым осенним утром Джим проснулся, но вставать ему не хотелось. Унылый, облетевший сад стоял в туманной дымке, сырая и зябкая погода наводила тоску, и только мысль о чашке горячего асаля в кресле у камина уютно согревала и умиротворяла. Джиму не хотелось вылезать из-под одеяла, клейкая дремота смыкала веки, его слегка познабливало. Спальня казалась сумрачной, и это ещё больше навевало дрёму. Двумя часами раньше, когда утренний сумрак был ещё совсем густой, поднялся лорд Дитмар, и Джим сквозь сон почувствовал его поцелуй.

– Полежи ещё, если хочешь, моя радость, – щекотно прошептал его голос. – Я буду в кабинете.

Встав, лорд Дитмар заботливо поправил и подоткнул Джиму одеяло. В гардеробной он облачился в свой траурный костюм, и Джим услышал его удаляющиеся шаги. Он знал его походку и не спутал бы её ни с чьей. История с дуэлью, взбудоражившая их размеренную жизнь, понемногу отходила в прошлое, но сердце Джима всё ещё временами сжималось при мысли о том, какой опасности подвергся лорд Дитмар, и воспоминание о страшном оружии, которое Джим видел собственными глазами и один раз держал в руках, вызывало в нём холодное содрогание. Болезненные схватки больше не повторялись, но лорд Дитмар стал к Джиму ещё предупредительнее, ещё нежнее, и Джим снова чувствовал себя в тёплом коконе его любви, только иногда ему не хватало мягких рук Эннкетина. Джим теперь обходился душем, а ванну принимал редко: это слишком напоминало ему об Эннкетине, и в нём снова просыпалось чувство вины. Он решился поговорить с супругом о том, чтобы вернуть Эннкетина к исполнению его прежних обязанностей; лорд Дитмар был не в восторге от этой идеи, но так как он боялся доставить Джиму хотя бы малейшее огорчение, он обещал подумать. Странное поведение садовника Обадио, за которым последовало его увольнение, было как-то связано с Эннкетином, и это смутно беспокоило Джима. Ожидалось прибытие нового садовника, а судьба Эннкетина была пока ещё неясна.

Этим утром Джим лежал один в постели, поглаживая живот. Он выступал ещё совсем немного, но Джим уже носил свободные туники и повязывал ленточки и пояски выше талии: это подчёркивало начинающуюся характерную полноту фигуры. С нежностью он думал о своих малышах, но мысль о родах вызывала у него некоторую тревогу. С Илидором всё прошло довольно легко и не слишком затянулось, но сейчас у него было два ребёнка, а это значило, что все ощущения нужно умножать на два – по крайней мере, теперь это продлится вдвое дольше. Джим закутался в одеяло, уютно уткнулся в подушку и закрыл глаза, когда вдруг раздался стук в дверь и послышался знакомый голос:

– Доброе утро, ваша светлость. Ваша ванна готова.

Джим сначала не поверил своим ушам.

– Эннкетин! – радостно воскликнул он, садясь в постели.

Дверь открылась, и вошёл молодой незнакомец с изящной, гладко обритой головой, чёрными бровями и чёрными как смоль ресницами, но глаза у него были очень светлого голубого оттенка, странные, завораживающие. На нём была белая рубашка и бежевая жилетка, светло-коричневые бриджи и белые чулки, а на ногах – нарядные белые туфли с золотыми пряжками. Изящно и почтительно поклонившись, он блеснул своей круглой, безупречно гладкой головой. Джим даже натянул на себя одеяло и отодвинулся к изголовью кровати.

– Это ты, Эннкетин?

– Да, ваша светлость, – улыбнулся бритоголовый незнакомец. – Это я, не пугайтесь.

– Ты так изменился, – пробормотал Джим. – Я не узнал тебя.

– Я посетил косметический салон, ваша светлость, – ответил Эннкетин. – Прежде всего, для того чтобы привести в порядок руки, потому что они стали шершавыми и грубыми от работы в саду – слишком грубыми для вашей нежной кожи... Ну, и кое-что ещё сделал.

– У тебя стали другие глаза, – сказал Джим.

– Да, я поменял цвет радужки. Мне кажется, этот цвет лучше. Пожалуйте в ванную, ваша светлость, а то вода остынет.

Джим прошёл в ванную. Эннкетин принял у него халат с пижамой и, как всегда, подал ему руку, когда Джим забирался в ванну. Как и прежде, он стоял поодаль, потупив взгляд. Лёжа в ванне, Джим поглядывал на него.

– Я рад, что ты вернулся, – сказал он ему.

Тот вскинул на него свои странные, непривычно светлые глаза.

– Я тоже рад снова быть возле вас, ваша светлость.

– А Обадио прогнали. – Джим высунул ногу из пены и провёл по ней руками.

– Я знаю, господин Джим.

– Скоро у нас будет новый садовник. Надеюсь, он не будет такой угрюмый и злой, как тот. Скажи, он плохо обращался с тобой?

Эннкетин помолчал.

– Я не хочу об этом больше вспоминать, ваша светлость. – И, подойдя, добавил: – Позвольте ножку.

Его мягкие, искусные руки снова нежно коснулись ноги Джима – так, как только он умел делать. Он тёр Джиму пятку, а Джим разглядывал узоры на его голове. Она была гладкая и блестящая, как будто отшлифованная.

– Зачем ты обрил голову? – спросил Джим. – Мне не нравится так! Отпусти волосы снова.

Эннкетин улыбнулся и покачал головой.

– Я убрал волосы совсем, ваша светлость, – сказал он, чуть дотрагиваясь пальцами до гладкого затылка. – Моя голова теперь всегда будет лысая.

– Зачем же? Мне нравились твои кудри. – Джим вздохнул. – Мне так жаль их...

Эннкетин снова загадочно помолчал, опустив чёрные как ночь ресницы.

– Я стал другим, ваша светлость, – проговорил он тихо. – Кудри остались в прошлом, к которому нет возврата.

– О чём ты? – Джим пытался заглянуть ему в глаза.

– Позвольте другую ножку, – сказал Эннкетин.

Потом Джим поднялся, и Эннкетин мыл его губкой. Да, Джим узнавал руки Эннкетина, они были по-прежнему нежные, но что-то в нём всё-таки изменилось. Даже не лысая голова, не завораживающие светлые глаза и не чёрные брови в нём смущали, а нечто другое, чего Джим сам не мог толком понять. Этот новый Эннкетин уже не смотрел на Джима восторженными глазами, и не было больше открытой детской улыбки.

Когда Эннкетин водил губкой по его уже слегка выступающему животу, Джим встретился с ним взглядом и улыбнулся. Эннкетин тоже чуть приметно улыбнулся, но опустил ресницы. Джим снова опустился в ванну, а в ладонь Эннкетина лился прозрачной медовой струйкой шампунь. Его пальцы нежно взбивали на голове Джима белую пенную шапку, потом наносили бальзам и расчёсывали волосы.

– Мне нравится, как ты всё делаешь, – сказал Джим. – У Эгмемона так не получалось.

Обернув Джима полотенцем, Эннкетин не взял его на руки, а только подставил плечо и подал руку. Джим сел на диванчик-раковину, а Эннкетин стал массировать его ногу с бальзамом. Его голова поблёскивала, отражая блики света, похожая на шар для боулинга – круглая, правильной, очень изящной формы. Странно было видеть на ней вместо мягких кудрей вытатуированный узор, но к ней всё равно хотелось прикоснуться, и Джим сделал это. Он медленно провёл по ней ладонью: кожа была совершенно гладкая. Ресницы Эннкетина поднялись, и Джим не без внутреннего трепета снова встретился с взглядом его странных, очень светлых глаз.

– Ты теперь выглядишь по-новому, – сказал он. – Мне надо к тебе привыкнуть. Особенно к твоим глазам. Они очень красивые, но... непривычные. У меня от них мурашки по коже.

Эннкетин молча массировал ему ступню и пальцы. Его холодность опечалила Джима. Странно, но ему сейчас даже хотелось, чтобы Эннкетин поцеловал его ногу.

– Ты меня больше не любишь, Эннкетин? – спросил он.

Эннкетин поднял взгляд, и у Джима опять пробежали мурашки по телу. Да, к этим глазам нужно было привыкнуть.

– Для чего вам моя любовь, ваша светлость? – спросил Эннкетин тихо и печально. – Наверно, она вам льстит, вам приятно, что из-за вас кто-то страдает. Вы упиваетесь своей властью над бедным сердцем, вас это тешит и делает вашу жизнь не такой скучной. У вас есть всё: слепо любящий вас супруг, дети, вся эта роскошь. Для чего вам ещё любовь бедного слуги? Для забавы? Моё сердце не игрушка, ваша светлость. Не балуйтесь с ним.

На глазах Джима выступили слёзы.

– Чем я виноват, Эннкетин?

– Вы? Вы виноваты тем, что вы так прекрасны, – ответил Эннкетин. – Тем, что вы существуете, смотрите на меня, дышите со мной одним воздухом. Только этим.

– Может быть, мне перестать существовать? – чуть слышно прошептал Джим. – Если меня не будет, ты перестанешь страдать.

Эннкетин взял его вторую ногу, привычно поставив пяткой на своё колено.

– Ах, что вы такое говорите, ваша светлость! – вздохнул он, нежно её поглаживая. – Я только для вас и живу, а не станет вас – и мне не останется ничего, как только умереть. Не печальтесь... Я счастлив тем, что снова рядом с вами и держу в руках ваши ножки. Служить вам – вот моё счастье, ваша светлость, и моё предназначение.

Вечером Эннкетин в рабочей одежде убирал в ванной комнате. На его холеных руках были защитные перчатки, и он чистил ванну, в которой мылся Джим, потом он пылесосил дорожки и диванчики, мыл пол и душевые кабинки, протирал скамеечки, также помыл бассейн и сменил в нём воду. Он всё делал на совесть, и чистота в ванной была безупречная: пожалуй, это было самое чистое место в доме.

На диванчике-раковине лежало большое полотенце, которым он оборачивал волосы Джима. Погрузив губы в его чуть влажную махровую мягкость, Эннкетин вдохнул его запах – к нему примешивался запах чистящего средства от его перчатки. Развесив полотенце на сушилке, он поставил на полочку бальзам, который он втирал в самые красивые на свете ножки, детская мягкость пальчиков которых держала его сердце в мучительно сладком плену. Закрыв глаза, он снова почувствовал в углублении своей ладони маленькую розовую пяточку. Нет. Он должен был выгнать эти помыслы прочь. Иначе – «на все четыре стороны» от Джима.

Если бы Эннкетин мог жить без сердца, он вырвал бы его у себя.

К ванной примыкало небольшое подсобное помещение, где хранились все ванные принадлежности, чистящие и ароматические средства. Там же располагалась и постель Эннкетина, и шкафчик с его личными вещами и одеждой, а ещё одна дверь вела в служебный санузел, состоявший из туалета и душа. Им пользовался Эннкетин. Там висело большое зеркало, и Эннкетин остановился перед ним. Он сам ещё не привык к своей новой внешности, но ему нравилось, как он теперь выглядел, а особенно – брови и глаза. Он с любопытством разглядывал свою лысую голову, и отсутствие на ней волос уже не отзывалось у него внутри таким горестным содроганием, как поначалу; он щупал её и поглаживал, усмехаясь: теперь он был отчасти похож на Эгмемона, только у того не было татуировки. В последний раз огладив голову обеими ладонями, он отошёл от зеркала. В общем, ему было неплохо и без волос, решил он.

– Эннкетин! – раздался в ванной голос Эгмемона. – Ты здесь?

Эннкетин вышел из подсобки. Он полагал, что дворецкий пришёл передать ему какое-нибудь распоряжение от господ, но тот сказал:

– Слушай, пошли, поболтаем. Хватит тут всё драить, и так уже сияет. Господа уже улеглись, так что мы, считай, свободны.

– Хорошо, я только переоденусь, – кивнул Эннкетин.

Вновь облачаясь в свой щеголеватый костюм, он окинул себя взглядом в зеркале и остался в целом доволен.

– Ну, где ты там? – поторопил его дворецкий.

– Иду, – отозвался Эннкетин.

Окинув себя напоследок в зеркале взглядом, он улыбнулся и не удержался от того, чтобы ещё раз не дотронуться до головы. Это было непривычно, но ему нравилось.

Эгмемон привёл его в свою комнату. На столе стояла еда и бутылка глинета. Поставив на стол две рюмки, Эгмемон наполнил их. Заметив недоуменный взгляд Эннкетина, он усмехнулся.

– Ничего, после работы можно. Выпьем, малыш... За твоё возвращение.

Они выпили, и дворецкий предложил Эннкетину разделить с ним ужин. Эннкетин не стал отказываться, хотя раньше не замечал за дворецким особого к себе расположения. Эннкетин ел, а Эгмемон, облокотившись на стол и подперев подбородок, смотрел на него. Потом он снова наполнил рюмки.

– Давай ещё по одной...

Они выпили. Эгмемон спросил:

– Ну, как ты, приятель? Рад, что вернулся на прежнее место?

Эннкетин кивнул. Чтобы глинет не жёг в желудке, он налегал на еду. Эгмемон вздохнул и налил ещё. Эннкетин почти никогда не пил, но из уважения к дворецкому отказаться не решился. С непривычки с трёх рюмок он уже слегка охмелел, но старался не показать виду.

– Плохо тебе было у Обадио? – полюбопытствовал Эгмемон.

– Не сказать, чтобы хорошо, – сдержанно ответил Эннкетин.

– Я ведь знаю, что за условие милорд тебе поставил, – сказал вдруг дворецкий. – Что, ты правда пошёл бы на это?

– Пошёл бы, – тихо ответил Эннкетин. – Но милорд просто проверял меня. Он решил, что я достоин второго шанса. Можно, я ещё поем?

– Ешь, ешь... – Эгмемон вздохнул. – Ну, я рад, что всё так обошлось. И причёску твою я одобряю... Тебе идёт так.

Эннкетин улыбнулся.

– Только господину Джиму не понравилось, – сказал он.

– А мне нравится, – сказал Эгмемон, погладив его голову. – Так даже лучше. И роспись красивая. Я уже давно подумывал о том, чтобы тебя подстричь – оброс ты до безобразия, но ты сам догадался. Молодец.

Эгмемон снова наполнил рюмки. Эннкетин лихо опрокинул в себя свою, и дворецкий одобрительно похлопал его по плечу. Эннкетину стало тепло, даже жарко, и на него вдруг снова нахлынули мысли о Джиме. Кишки сжались в остром приступе сладкой тоски.

– А господин Джим такой лёгонький, совсем как ребёнок, – зачем-то сказал он. – И ножки крошечные, изящные... Пальчики мягкие. Пяточка... розовенькая. – Эннкетин закрыл глаза, ясно видя перед собой всё, что он описывал. – А животик у него уже чуть-чуть выпячивается... Ребёночек в нём... Наверно, ещё совсем малюсенький, – проговорил он с нежностью. – А когда я ему волосы мою, у него головка покачивается, как цветок на стебельке, шейка такая хрупкая, даже страшно... Плечики худенькие, а вот тут, – Эннкетин показал на свою ключицу, – ямочки...

По его щекам катились блаженные слёзы, внутри всё сладко сжималось от нежности. Ему хотелось прямо сейчас закутать Джима в полотенце и прижать к себе, маленького, тёплого после ванны, доверчивого... Эгмемон взял его лицо в свои ладони и озабоченно заглянул ему в глаза.

– Э, приятель, да ты втюрился по самые печёнки! Плечики, шейка... Ямочки! Выкинь это из головы! Окуни её в холодную воду – как рукой снимет! Точно тебе говорю, уж я-то знаю. Понял меня?

Эннкетин кивнул. Он чувствовал, что пора уходить, иначе он напьётся в стельку. От следующей рюмки он отказался и встал из-за стола. Пол под ним покачивался. Он поблагодарил дворецкого за ужин и за глинет и пошёл к себе в каморку. Там он разделся и долго стоял под душем, смывая с себя всё – а что, он и сам толком не знал.

Кожей головы он всё ещё ощущал прикосновение ангельской руки – страшно вспомнить, чего ему стоило удержаться, чтобы не покрыть её поцелуями, а после даже дать Джиму что-то вроде отповеди. Сейчас эти слова казались ему глупыми, дерзкими и напыщенными; какое право имел он, слуга, упрекать господина? Он клял свой язык. Если бы всё можно было вернуть назад, он сказал бы совсем другое.

«Мой дорогой господин Джим, не делайте того, о чём сами будете сожалеть, ведь я этого недостоин. С меня довольно и того, что я каждый день вижу вас, касаюсь вас – осторожно и почтительно, как это и надлежит мне, – держу в руках ваши ножки и причёсываю ваши волосы. Уже это для меня величайшее счастье, и я не смею желать большего. Я не сожалею ни о чём, я ни на кого не в обиде. Я счастлив каждый миг, когда служу вам, это доставляет мне радость, которую я ни на что не променяю. Предложи мне кто-нибудь, чтобы у меня был свой дом, много денег, красивый спутник и очаровательные детишки, но чтобы при этом я расстался навсегда с вами, я бы не задумываясь от всего этого отказался, потому что мне ничего не нужно без вас. Ваше счастье – моё счастье, а ваше горе – моё горе. Вы – моя Вселенная, вы течёте в моих жилах и наполняете мои лёгкие, я живу вами, для вас и не мыслю себе иного существования. Я счастлив, счастлив, я безгранично счастлив!»


Рецензии
Елена в моей голове сейчас - "каша - малаша"! От Дитмара такой "свиньи" не ожидала... Да и Эннкетин - явно без мозгов, и это сказалось в прямом смысле - на его физиологии...Без мозгов и без "причиндал"...Нда... Молчу, молчу...))))))))
Оксана.

Оксана Сафарова   07.12.2010 16:23     Заявить о нарушении
Любофф зла))))

Елена Грушковская   07.12.2010 16:24   Заявить о нарушении
Елена, сейчас Дитмар предстал - немного в ином свете. Более понятно, то, что он не принуждал Эннкетина поступить именно так, а не иначе...
Оксана.

Оксана Сафарова   10.12.2010 17:37   Заявить о нарушении
Вот-вот. Я-то полагала, что достаточно ясно провела эту мысль, а оказалось, что она нуждается в дополнительном подчёркивании. Всё-таки трудно оценить адекватность воплощения замыслу без читательского взгляда...

Елена Грушковская   10.12.2010 17:40   Заявить о нарушении
Я с таким явлением, тоже сталкивалась, и конечно дописывала: буквально одно, два предложения и уже всё понятнее становится и намного.

Оксана.

Оксана Сафарова   10.12.2010 18:27   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.