ЗБ-3. Глава 23. Просьба

Джим сидел в сиреневом кресле в кабинете. В камине трещали голубые языки пламени, за заплаканным окном раскинулась непроглядная серая пелена туч.

– У меня неутешительные новости, мой дорогой, – сказал лорд Райвенн, садясь на стул. – Во-первых, состояние Лейлора тяжелее, чем оценивалось первоначально. Отравление очень сильное, и неизвестно, сколько он пробудет в коме. И ещё кое-что… Он был на третьем месяце. Ребёнок, разумеется, погиб.

Джим закрыл глаза. На него обрушилось столько горя, что у него уже не осталось слёз – только тупой болью ныло сердце.

– Что во-вторых? – спросил он еле слышно.

Лорд Райвенн вздохнул.

– Эсгин тоже плох. Малыш родился хоть и недоношенный, но жизнеспособный, но у Эсгина было тяжёлое внутреннее кровотечение. Ему сделали операцию, его состояние критическое… Сегодняшняя ночь покажет, как у него пойдут дела. Если он её переживёт – значит, выкарабкается.

– Есть и в-третьих? – спросил Джим.

– Есть. – Лорд Райвенн налил в стакан глинета, но пить не стал, отодвинул стакан. – Илидора обвиняют в государственном преступлении – покушении на короля. Это до двадцати лет тюрьмы. – Лорд Райвенн вздохнул, подняв на Джима печальный и серьёзный взгляд. – Даже если у нас будет очень хороший адвокат, это мало чем поможет.

Джим встал, подошёл к столу и залпом выпил налитый лордом Райвенном глинет. Обжигающая жидкость чуть не вылилась обратно, но Джим удержал её в себе, хотя на глазах у него и выступили слёзы.

– Я свяжусь с господином Пойнэммером, – проговорил он глухо.

Г-н Пойнэммер был уже в курсе дела: он успел побывать у Илидора. Он не утешал Джима. Шансы добиться даже хотя бы сокращения срока были ничтожны. Потягивая маленькими глотками сильно разбавленный водой глинет, миниатюрный слуга закона сказал с удручающей откровенностью:

– Дело почти на сто процентов безнадёжное, ваша светлость. То, что изложил мне ваш сын, звучит мало вразумительно и вызовет у суда мало доверия.

– Но ведь ясно же, что он не планировал никакого покушения, это чистые эмоции! – воскликнул Джим.

– Вам, может быть, это и ясно, – возразил г-н Пойнэммер. – Но в суде это будет трудно подать в убедительной форме. Что мы имеем? Попытку самоубийства младшего брата, записку с туманными и слишком неконкретными обвинениями в адрес короля и пару невесть откуда взявшихся дуэльных мечей. Записки нет: ноутбук Лейлора забрал король, приобщить к делу нечего. Вообще ничего не ясно. Никаких вразумительных фактов, кроме одного – самого нападения. Король – фигура неприкосновенная, и покушение на него считается государственным преступлением. Если бы на месте короля был кто-то другой, то можно было бы говорить о незаконной дуэли, наказание за которую – от двух до пяти лет, а если учитывать то, что она обошлась вовсе без телесных повреждений, то виновный мог бы отделаться символическим наказанием. Но у нас, увы, иная ситуация…

Джим слушал с закрытыми глазами. Он вздрогнул, когда его руку мягко и сочувственно накрыла маленькая тёплая ладонь г-на Пойнэммера.

– Увы, ваша светлость, утешить мне вас нечем, а зря обнадёживать вас я читаю для себя непозволительным, – проговорил слуга закона.

Слёз не было, только невыносимо болело сердце. Джим налил стакан глинета и поднёс к губам, но г-н Пойнэммер мягко удержал его руку.

– А вот это не советую, ваша светлость. Делу это не поможет, а сгубить ваше здоровье и красоту может в два счёта. – И он, отняв у Джима стакан, приложился к его руке мягкими губами. – А это было бы очень жаль.

Джим откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

– Значит, никакого спасения нет? – спросил он глухо.

– У меня есть мысль, но я не знаю… – Г-н Пойнэммер загадочно улыбнулся.

– Говорите. – Джим открыл глаза и выпрямился в кресле. – Что бы это ни было. Если есть хоть какой-то шанс, нужно его использовать!

– Поскольку вы состоите с королём в родственных отношениях – если не кровных, то, по крайней мере, узаконенных, – то вы могли бы обратиться к нему, так сказать, по-родственному, – сказал г-н Пойнэммер. – Могли бы попытаться убедить его не выдвигать против Илидора обвинения в покушении. В его власти отозвать обвинение, и тогда вашему сыну будет вменена в вину незаконная дуэль, а это, согласитесь, совсем другая статья. Королю же за это ничего не будет: он обладает иммунитетом. Но это, конечно, требует определённой дипломатии. Тут я вам не советчик: вам самому лучше знать подход к вашему высокопоставленному родичу.

В памяти Джима всплыли слова Раданайта: «У твоего сына есть шанс отделаться лёгким испугом. Приезжай, и мы всё обсудим». При мысли о том, что придётся идти на поклон к королю, умолять его, сердце Джима отяжелело, как камень. Непробиваемая стена недосказанности была разбита Раданайтом, когда он приходил просить руки Лейлора – тогда он всё ясно высказал, но теперь вместо стены между ними пролегала непреодолимая пропасть. И они стояли на её противоположных краях.

– Вряд ли это возможно, – прошептал Джим.

– Что ж, как знаете, – пожал плечами г-н Пойнэммер. – Я лишь высказал своё мнение, а решение остаётся за вами.

– Значит, вы не берётесь защищать моего сына? – спросил Джим уныло.

– Ну, почему же, – ответил г-н Пойнэммер, поднимаясь и накрывая руку Джима своей. – Из уважения к вашему покойному спутнику, а также ввиду моей глубокой и искренней симпатии к вам, ваша светлость, я попытаюсь сделать всё возможное и невозможное. Будем держаться на связи.

Джим ещё долго сидел в кабинете в тяжких раздумьях, потягивая разбавленный глинет, пока Эннкетин не доложил о приезде Эриса.

– Проводи его сюда, – сказал Джим.

Эрис вошёл, распространяя вокруг себя пленительный аромат невинности. Джим заставил себя встать, взял его за пальцы и поцеловал его губы. Тёплое кольцо руки обвило его шею.

– Почему вы хандрите тут один, ваша светлость? – спросил молочный голос.

– У меня проблемы, мой хороший, – сказал Джим, глядя в лазурную бездну его глаз и не видя там ни искреннего тепла, ни сердечной привязанности.

Заслышав о проблемах, Эрис нахмурился.

– Забудьте о них, ваша светлость, – сказал он. – Я помогу вам в этом. Давайте сходим сегодня куда-нибудь. Прокатимся.

– Боюсь, эти проблемы не из тех, которые легко забыть, – невесело усмехнулся Джим. – Один мой сын лежит в коме, а второго могут надолго посадить в тюрьму. Я что-то не в настроении развлекаться, дружок.

Эрис насупил брови, присел на подлокотник кресла.

– Всё так серьёзно? Я вам сочувствую, ваша светлость… Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Да, – сказал Джим. – Избавь одного моего сына от обвинения, а другого вытащи с того света.

Эрис смотрел на него недоуменно. Джим плеснул в два стакана немного глинета.

– Я шучу, мой милый. Будешь? – Джим протянул ему один из стаканов.

Эрис взял стакан, всё ещё недоуменно морща лоб.

– Невесёлые у вас шутки, ваша светлость, – пробормотал он. – Но я всё равно готов сделать для вас всё, что только ни попросите. Если хотите, я могу побыть с вами, чтобы вам не было одиноко и грустно.

Джим вздохнул.

– Если тебе это не в тягость, дорогой, – да, пожалуй, твоё общество меня бы развлекло.

– Что вы, мне это нисколько не в тягость! – с готовностью воскликнул Эрис. – Я буду только рад.

В его обществе Джим провёл час, слушая его болтовню. Что-то разительно изменилось в его чувствах к нему, Джим сам себе удивлялся. Раньше вздор, который нёс Эрис, казался ему милым, забавлял его, и он слушал его со снисходительной улыбкой, а теперь всё, что он говорил, вдруг стало просто глупым. Эрис мог болтать без умолку на любые темы, не заботясь о том, что некоторые его суждения были весьма поверхностны, а некоторые откровенно глупы и, с точки зрения Джима, неверны. Слушая эту ересь, Джим содрогался и, когда Эрис предложил сыграть ему на органе, охотно согласился: так, по крайней мере, словесная какофония стихнет, и её сменит гармония музыки. Чем-то Эрис напоминал Арделлидиса, но только как дурная пародия: за годы дружбы с последним Джим убедился, что, несмотря на не слишком большую глубину ума и отсутствие всесторонней эрудированности, у того было доброе и отзывчивое сердце, способное на подлинные, глубокие и нежные чувства. Если он любил, то всей душой, а если ненавидел, то всеми печёнками (некоторые выражения Арделлидис усвоил у Дитрикса и всё ещё по привычке употреблял – кроме упомянутых «печёнок», например, называл Джима «мой ангел»). Но важнее всего было то, что он был органически неспособен на подлость и предательство, был верен в дружбе и любви и от природы великодушен. В Эрисе Джим не видел ни подлинности чувств, ни цельности характера, и вообще ему казалось, что за этой обворожительной внешностью скрывалась мелкая и хищная натура. Чары рассеялись, Джим вдруг с удивительной ясностью увидел его насквозь, и то, что он увидел, был примитивно, неприглядно и мелко.

Сказать по всей строгости, Эрис и на органе играл весьма посредственно, но это, по крайней мере, не так резало слух: в музыке он не фальшивил, как в жизни. На Джима снова навалилась усталость и чувство ложности и ненужности того, на что он тратил своё время и свою душу. Разочарование и досада на себя были так тяжелы, что не хотелось даже дышать.

– Думаю, нам с вами очень пошли бы диадемы, – сказал вдруг Эрис. – Я был недавно в ювелирном магазине и видел там очень красивые диадемы – просто чудо. На них узор из крошечных голубых феонов.

– Ты хочешь пойти со мной к Кристаллу? – спросил Джим, поражённый такой откровенностью. – Несмотря на все мои проблемы?

Эрис присел к нему на колени. Играя его волосами, он сказал:

– Ах, это неважно… Проблемы разрешатся, всё будет хорошо, вот увидите. Я готов идти с вами к Кристаллу хоть немедленно, ваша светлость. Я буду всё делать для вас – всё, что захотите. Только одного не заставляйте меня делать: рожать детей.

Джим нахмурился.

– Ты не любишь детей?

– Терпеть не могу, – откровенно признался Эрис. – Вся эта возня с ними – такая тоска, такие хлопоты! В жизни есть много вещей получше этого.

– Например? – спросил Джим, предугадывая ответ и, откровенно говоря, уже не желая его слышать.

– Например… Ну, например, прокатиться по магазинам, потусоваться в клубе. – Эрис шаловливо провёл пальцем по плечу Джима. – Заняться любовью. Но – не забывая о противозачаточных средствах!

– Понятно, – усмехнулся Джим. И спросил, чувствуя бессмысленность дальнейшего разговора: – А ты не задумываешься о том, что после тебя ничего не останется, если ты не произведёшь на свет хоть одного сына?

Эрис сморщил носик.

– Ну, ваша светлость, не будьте занудой! В мире и без меня этого добра хватает.

– Какого добра? – не понял Джим.

– Ну, детей, – ответил Эрис.

– Что ж, если ты не хочешь иметь детей, никто тебя и не заставляет. – Джим пошевелился, намекая, что хотел бы встать. – Пусти-ка, дружок, я хочу выпить.

Он встал, рассеянно плеснул в стакан ещё глинета, но не выпил. Вести дальнейший разговор с Эрисом ему не хотелось. Он устал. От неловкого молчания его спас Эннкетин, вошедший с докладом о том, что обед подан. Джим из вежливости спросил Эриса:

– Не хочешь ли остаться на обед?

Эрис охотно согласился. Но обед этот оказался, по-видимому, не таким, какого он ожидал: за столом царила грустная атмосфера. В присутствии Эриса волновавшие всех темы – состояние Лейлора и судьба Илидора – не обсуждались, и разговор выходил вымученным, жидким, каким-то фальшивым. После обеда Эрис поспешно убрался, пробормотав какие-то формулы учтивости.

Джим побывал в больнице у Лейлора. С ним поехал Серино – для моральной поддержки. При виде своего сына, лежавшего в капсуле жизнеобеспечения, под прозрачной крышкой, Джим чувствовал в горле солёный ком, но к глазам слёзы не шли, и от этого было ещё больнее. Когда-то весёлые, блестящие и живые глаза Лейлора были закрыты, улыбчивые губы сомкнуты, тело опутано трубками и проводами. Врач не мог сказать ничего утешительного.

– Мы делаем всё от нас зависящее. Остаётся только ждать и надеяться.

Свою невыносимую боль он мог поведать только Бездне, только она могла понять его без слов. Выйдя поздним вечером на балкон, когда все уже легли спать, Джим устремил взгляд в молчаливые глубины и безгласно изливал в них свою муку. Бездна слышала и понимала, но не отвечала. Обращался он и к Творцу, вспоминая слова полузабытых молитв, которые он учил в детстве. По-альтериански их воспроизвести было трудно, и он произносил их на том языке, на каком учил:

– Отче наш, сущий на небесах… Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…

Едва эти слова были им произнесены, как на его глазах выступили тёплые слёзы: они наконец прорвались из сердца и полились ручьями по его щекам. Нельзя сказать, что от этого ему стало заметно легче, но бесслёзная боль была всё же мучительнее. Опустившись на колени на холодные шахматные плитки балкона и держась руками за парапет, он бормотал мокрыми от слёз губами:

– Господи, Господи, зачем Ты меня оставил?..

Звёзды молчали, их свет преломлялся, дробился и искажался в солёной пелене между его ресниц.

Хорошая новость всё-таки пришла: Эсгин очнулся. Он был пока ещё слаб, но уже стало ясно, что худшее позади. Джим видел его ребёнка в прозрачном боксе – маленького, слабенького, худого, с морщинистой кожей, чрезвычайно крикливого. За недоношенным крошкой нужен был особый уход, и ещё некоторое время ему предстояло оставаться в натальном центре.

– Теперь всё будет хорошо, – проговорил лорд Райвенн со вздохом облегчения, глядя на внука с умилённой улыбкой.

– Да, всё будет хорошо, – эхом повторил Джим. И добавил: – Господин Пойнэммер сказал, что нужно поговорить с Раданайтом, чтобы он отозвал обвинение. Он сказал, что король это может.

– Да, он прав, – кивнул лорд Райвенн. – Это, пожалуй, единственный выход. Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним?

Джим вздохнул.

– Да, отец, так было бы лучше. Сам я не решаюсь обратиться к нему… Может быть, тебя он послушает.

– Хорошо, дорогой, я встречусь с ним, – пообещал лорд Райвенн.

Серино сидел рядом с Эсгином, держа его руку в своих. В его глазах читалась любовь и нежность, а Эсгин слабо улыбался ему бледными губами. Потом Серино сменил Альмагир, который так переживал за жизнь сына и внука, что в его волосах в считанные дни засеребрилась седина. Он спросил, как Эсгин хочет назвать малыша, и тот, шевельнув бескровными губами, проронил:

– Зелхо… В честь милорда.

– Значит, Зелхо Эсгин Серино Райвенн, – проговорил растроганный Альмагир. – Звучит прекрасно, мой дорогой.

Лорд Райвенн отправился к Раданайту, чтобы обсудить возможность снятия с Илидора обвинения в покушении. Джим очень волновался за исход этой встречи, хотя старался не показывать своего беспокойства. Он хотел навестить Илидора в изоляторе, но его не пустили к сыну, сказав, что обвиняемым в государственных преступлениях свиданий с родными не положено, – даже г-н Пойнэммер ничего поделать с этим не мог. Всё общение было возможно только через адвоката, и г-н Пойнэммер стал как бы связующим звеном между Илидором и его семьёй. Джим попросил его передать Илидору, что ими предпринимаются все меры для его освобождения; Илидора, в свою очередь, волновало состояние Лейлора, но Джим пока не мог сообщить ему ничего утешительного. Состояние Лейлора оставалось прежним: он был в коме.

Лорд Райвенн вернулся из Кабердрайка с удручающими новостями.

– Раданайт отказался обсуждать освобождение Илидора со мной, – сообщил он. – Насколько я понял, он будет говорить только с тобой, Джим.

– Какая разница, с кем говорить? – нахмурился Джим, но в действительности он догадывался, какая была разница. Раданайт хотел торжествовать над ним, он желал видеть его умоляющим, униженным – не исключено, чтобы, помучив и унизив, всё же отказать.

– Думаю, тебе следует поехать, – сказал лорд Райвенн. – Раданайт дал мне понять, что разговор возможен только с тобой самим.

Перед Джимом встал выбор: продолжать упорствовать, сохраняя гордый вид, и тем самым погубить сына или же, наступив гордости на горло, спасти его; унизившись перед Раданайтом, сэкономить Илидору двадцать лет жизни или, оставшись непреклонным, обречь сына на потерю этих лет. После двух дней размышлений и двух бессонных ночей Джим поехал в Кабердрайк.

– Вам назначено? – остановила его охрана на входе во дворец.

– Я брат короля, – сказал Джим с достоинством. – Он меня примет.

Охрана с кем-то связалась и получила распоряжение пропустить Джима. На втором этаже, в начале пассажа с колоннами, его встретил молодой незнакомец секретарского вида. С низким почтительным поклоном он сказал:

– Его величество примет вас, но чуть позже. Он сейчас на важном совещании. Не сочтите за неудобство подождать… Прошу вас, пройдёмте со мной.

Он проводил Джима в небольшую комнату с мягкой мебелью, зеркалами и ковром и сказал, чтобы Джим подождал здесь: он ему сообщит, когда можно будет встретиться с королём.

– Не желаете ли чего-нибудь? – в заключение осведомился он.

– Чашку чая, пожалуйста, – сказал Джим.

Джиму была подана не только чашка чая, но и блюдо фруктов, конфеты и маиль – по-видимому, дабы скрасить скучное ожидание. Оно и правда затянулось надолго: прошло полчаса, потом час, а по истечении полутора часов в комнату заглянул секретарь, но не затем, чтобы проводить Джима к королю, а чтобы спросить, не нужно ли ему ещё чего-нибудь.

– Спасибо, ничего, – сказал Джим. – Скоро ли я смогу увидеть его величество?

– Его величество ещё занят, – был ответ. – Как только он освободится, я сразу дам вам знать.

Снова потекли минуты ожидания, и внутри Джима нарастало напряжение, недовольство и возмущение: уж не нарочно ли Раданайт заставлял его ждать как долго? Меряя шагами покрытое ковром пространство комнаты, он поглядывал на себя в зеркало. Пожалуй, некоторая излишняя бледность выдавала его состояние, но в остальном он выглядел безупречно. Джим твёрдо решил, что не будет униженно умолять, он обязательно сохранит достоинство даже в этой нелёгкой для него ситуации: так повёл бы себя лорд Дитмар. Он не доставит Раданайту удовольствия видеть его побеждённым, упавшим духом, сражённым невзгодами; король не увидит его слёз и его горя, не сможет в полной мере наслаждаться своей победой. Нет, решил Джим, не бывать этому.

Прошло ещё полтора часа, прежде чем вошёл секретарь и с поклоном объявил:

– Ваша светлость, его величество освободился и ожидает вас в кабинете. Я провожу вас.

Кабинет короля оказался не таким большим, как представлял себе Джим. Он был обставлен изящно и уютно, в мягких золотистых, спокойных зелёных и сдержанных бежевых тонах, не раздражавших глаз и не отвлекавших внимания. У окна стоял большой Т-образный стол с высоким троноподобным креслом, за спинкой которого на стене висел альтерианский флаг; в стороне от стола находился мягкий уголок с зелёной обивкой и низкий круглый лакированный столик, столешница которого была украшена деревянной резьбой со вставками из янтаря – вещь, несомненно, дорогая и сделанная на заказ. Раданайт стоял у окна, одетый в свой повседневный закрытый чёрный костюм и высокие блестящие сапоги, и ничто в нём внешне не напоминало о его недавней дуэли, кроме короткой стрижки: её он вынужден был сделать, после того как пожертвовал своей косой, спасая себе жизнь. Когда Джим вошёл, он обернулся от окна и ответил кивком на его церемонный поклон, а как только секретарь, доложивший о приходе Джима, покинул кабинет, он подошёл и ласково взял его за руки.

– Я рад тебя видеть, – сказал он, целуя Джима в лоб. – Прости, что пришлось заставить тебя так долго ждать: совещание затянулось. Давай присядем.

Они сели на зелёный диван. Не выпуская руки Джима из своей, Раданайт спросил:

– Как Лейлор?

– Без изменений, – ответил Джим.

Он был озадачен приветливым приёмом Раданайта: он ожидал иного. В голосе короля слышалась искренняя тревога за Лейлора, а ответ Джима его огорчил. Он уже знал о ребёнке; помолчав, он тихо проговорил со вздохом:

– Возможно, ты и прав… Это моя вина. Я не уберёг их. – И, вскинув голову, проговорил уже другим, ясным и сдержанно-деловым тоном: – Я слушаю тебя, Джим. Что у тебя за дело ко мне?

Джим запнулся: говорить мешал ком в горле. Весь его холодный и враждебно-гордый настрой был нарушен вопросом о Лейлоре, и он растерялся, утрачивая линию, которой собирался придерживаться. Всё шло не так, как он себе представлял и к чему себя готовил.

– Отец уже изложил суть этого дела, – пробормотал он. – Вы знаете, о чём речь, ваше величество.

Раданайт помолчал, но ни в его молчании, ни во взгляде не было ни капли злорадства или издёвки.

– Почему ты послал отца, вместо того чтобы прийти ко мне лично? – спросил он. – Я ведь сразу намекал тебе, что жду тебя для разговора – ещё в тот вечер, когда произошла вся эта история с дуэлью. Ты питаешь ко мне неприязнь? Или боишься меня? Или это непосильное дело для твоей гордости? Скажи мне честно, Джим: что между нами произошло? Почему я потерял твою любовь и дружеское расположение? Почему ты так холоден со мной? Я не припомню, чтобы я когда-нибудь оскорблял тебя. Что же случилось?

Всё это было совсем не то, чего ожидал Джим, и это окончательно выбило его из колеи. Он готовился к бою, но Раданайт, вместо того чтобы нанести удар, раскрывал ему объятия. Его проникновенный голос, его печальное «почему?» отозвалось в душе Джима необъяснимой давней болью, и он изо всех сил пытался проглотить солёный ком в горле, но не мог.

– Между нами какая-то пропасть, – пробормотал он сдавленно.

– Вздор, Джим, – сказал Раданайт. – Нет никакой пропасти, ты это сам выдумал. Ничто не мешает тебе протянуть мне руку, чтобы между нами всё снова стало по-прежнему. Другое дело, что ты сам, может быть, этого не хочешь по какой-то непонятной для меня причине… Уже столько лет ты дуешься на меня, но я не могу понять, за что. И это очень меня огорчает. Я устал быть с тобой в разлуке, в непонятной вражде, причин которой я, сколько ни бьюсь, а всё не могу уразуметь. Я соскучился по тебе, Джим… Ты себе представить не можешь, как.

Джим не знал, что на это ответить. Он окончательно потерял и самообладание, и остатки гордости; всё, чего он хотел сейчас, – чтобы Илидор был избавлен от позора и заключения, и ради этого он был готов на всё.

– Ваше величество, я прошу вас, отзовите обвинение против моего сына, – взмолился он со слезами. – Я знаю, вы можете это сделать… Никакого покушения не было, вы ведь сами понимаете… Он просто не совладал со своими чувствами! Вы хотите, чтобы я умолял вас? Вот, я умоляю! Умоляю вас, пощадите Илидора… Вы довольны?

Король встал и отошёл к окну. Джим тоже был вынужден подняться, но он плохо держался на ногах. Мучительное молчание длилось, как ему показалось, целую вечность. Когда Раданайт обернулся, в его взгляде была горечь.

– Джим, я вовсе не хочу, чтобы ты умолял. Плохого же ты обо мне мнения, если ты, идя ко мне, полагал, что я хочу поглумиться над тобой, выбить из тебя слёзы и унизить тебя. Почему ты считаешь меня жестоким чудовищем, способным испытывать удовлетворение от чьего-то горя? Я готов с радостью исполнить любую твою просьбу, но только если она подкреплена твоей дружбой и привязанностью. Если же обратиться ко мне с просьбой так унизительно для тебя, если для этого тебе требуется переступить через себя, при этом не испытывая ко мне никаких добрых чувств, – прости, но такую просьбу мне будет трудно исполнить… Мне больно, Джим.

Колени Джима подломились – не оттого, что он хотел испить чашу унижения до дна, а скорее от охватившей его физической слабости. Силы окончательно покинули его после двух бессонных ночей и невыносимых дней, проведённых в моральных терзаниях, от долгого ожидания в приёмной и от этого непостижимого поведения Раданайта, который вдруг раскрыл Джиму свою душу и показал ему, что тот был кругом неправ. Раданайт не торжествовал, не упивался его слезами, он был горек и печален, и Джим не мог ему ничего противопоставить. Опустившись на зелёно-бежевый ковёр и не вытирая льющихся по щекам слёз, он пробормотал:

– Прости меня, Раданайт… Прости, если я обидел тебя и причинил боль. Я сам не знаю, почему выросла эта стена между нами… Мне нечего сказать. Прости меня, если я в чём-то виноват. Пойми меня. Лейлор в коме, неизвестно, выживет ли он… Илидору грозит тюрьма и позор. А я бессилен им помочь. Мне больше некого просить… Раданайт, прошу тебя, если это в твоих силах, помоги.

Нет, не так он хотел держаться, но в нём уже не осталось ни гордости, ни достоинства – он был сломлен. Если Раданайту приятно видеть его унижение, если его потешит это зрелище – пусть. Джиму было уже всё равно. Он закрыл глаза, а слёзы всё катились из-под его сомкнутых век. Когда он их открыл, Раданайт стоял перед ним побледневший и потрясённый, глядя на него почти с ужасом.

– Джим, зачем ты так! Встань немедленно! – воскликнул он, бросаясь к Джиму. Поднимая его с пола и усаживая на диван, он проговорил тихо и возмущённо: – Этого ещё не хватало!

Водворив Джима обратно на диван, Раданайт сам опустился перед ним на колени, молча стискивая его руку в своих. Он ничего не говорил, просто смотрел на Джима с болью и нежным укором, и Джим, не выдержав его взгляда, разрыдался, заслонив лицо одной рукой – другую сжимал Раданайт.

– Ну, разве нельзя было обойтись без этого, малыш? Ты же знаешь, я всё для тебя сделаю, стоит тебе сказать только слово.

– Нет, Раданайт, не знаю, – горько, сквозь рыдания пробормотал Джим.

– Знаешь, знаешь, – сказал Раданайт с грустным вздохом. – Вы можете из меня верёвки вить – ты и Лейлор. Я не могу видеть твоих слёз, детка, успокойся! Я просто в шоке... – Раданайт покачал головой. – Никогда, слышишь? Никогда больше так не делай.

Всё ещё немного бледный, Раданайт присел рядом на диван и поцеловал руку Джима.

– Разумеется, то, что сейчас произошло, не выйдет за стены этого кабинета, – сказал он. – Ты просто потряс меня, малыш... Скажу тебе правду: я отказал отцу и настоял на твоём личном приезде только для того, чтобы с тобой увидеться. Ведь просто так ты бы ко мне ни за что не приехал.

Джим только всхлипнул.

– Но я никак не мог предположить, что ты до такого дойдёшь, – проговорил Раданайт, укоризненно качая головой. – Кажется, мы с тобой оба в чём-то переборщили. – Он взял Джима за подбородок и повернул его лицо к себе. – Детка, ну, не плачь! Ты мне сердце на части рвёшь.

Он встал, потирая себе грудь слева – напротив сердца. Из встроенного в стену шкафчика он достал хрустальный графин с маилем, налил две рюмки.

– Нам обоим надо успокоиться.

Залпом проглотив свою порцию, вторую он протянул Джиму.

– Выпей.

Джим послушно выпил густую золотистую жидкость с многогранным вкусом, вытащил из протянутой ему Раданайтом упаковки носовой платок и промокнул слёзы. Раданайт присел за свой стол, положив перед собою руки и сцепив пальцы замком. За этим просторным столом, в большом кресле, в сверкающей короне на голове, с королевской цепью на груди и на фоне альтерианского флага он производил очень внушительное впечатление: он был облечён властью. Трудно было поверить, что это – тот же самый Раданайт, с которым Джим много лет назад бегал по дому, играя в прятки. Теперь перед Джимом находился король Альтерии, серьёзный, умный, строгий и сдержанный, ведающий всеми делами государства, очень занятой, почти недосягаемый, и Джим вдруг неожиданно для себя испытал что-то вроде уважения и восхищения.

– Раданайт, ты просто молодец, – проговорил он с застенчивой улыбкой. – Я тобой очень горжусь.

Раданайт тоже улыбнулся – открыто, почти по-детски, и Джим на мгновение увидел в нём прежнего Раданайта, своего старшего брата, который учил его кататься на левитационных коньках в развлекательном центре. Опустив на миг глаза, Раданайт проговорил мягко:

– Джим... Разумеется, я сделаю всё, о чём ты просишь. То, что ты сделал сейчас, потрясло меня. – Раданайт вздохнул и покачал головой. – Наверно, эта картина ещё долго будет стоять у меня перед глазами... Я чувствую себя виноватым. Я не смогу простить себе твоих слёз. – Раданайт сдвинул брови и смотрел на свои сцепленные руки, лежавшие на столе. – Поверь, я не желаю зла твоему сыну и не виню его. У меня нет ни малейшего намерения сгноить его в тюрьме – ни в коем случае. Когда-то я и сам был глуп, молод и горяч, так что вполне понимаю его чувства...

Помолчав мгновение, Раданайт поднял на Джима взгляд – спокойный и ласковый.

– Ну, теперь, когда мы с тобой немного взяли себя в руки, можно и поговорить, – сказал он, кладя руки ладонями на стол. – Ты хочешь, чтобы я выступил в суде в суде с ходатайством о переквалификации действий Илидора и признании случившегося не покушением на меня, а незаконной дуэлью?

– Да, мне этого хотелось бы, – пробормотал Джим.

– Я всё понимаю, – кивнул Раданайт. – Он твой сын, твоё сердце болит за него.

– У него есть друг, его зовут Марис, – тихо сказал Джим. – Они очень любят друг друга. Пожалуйста, Раданайт, пощади их, не разлучай.

Голос Джима снова дрогнул, и Раданайт нахмурился.

– Джим, прошу тебя, держи себя в руках... Если ты опять начнёшь плакать и упадёшь на колени, – Раданайт приложил руку к груди, – моё сердце не выдержит. Оно уже и так порядком потрясено этой сценой.

– Хорошо, Раданайт, я не буду, – прошептал Джим покорно и печально. – Извини.

– Извинения приняты, – проговорил Раданайт с улыбкой и откинулся на спинку своего большого кресла. – Вот что, малыш... Я, конечно же, сделаю всё от меня зависящее. Я выступлю в суде и отзову обвинение в покушении на меня. Учитывая то, что в результате этого поединка никто не пострадал, всё дело может обойтись для твоего сына лишь условным наказанием. Ну, если не считать ущербом то, что мне пришлось сменить причёску, – добавил Раданайт с улыбкой, дотрагиваясь до коротко подстриженных волос.

– Тебе и так идёт, – улыбнулся Джим сквозь слёзы.

– Ты можешь быть спокоен, Джим, – сказал Раданайт. – Я сделаю всё, чтобы твой сын отделался символическим наказанием: незаконную дуэль он всё-таки инициировал, закон нарушил, как ни крути, и полностью оправдать его не удастся, но свести последствия к минимуму – вполне реальная задача. А что касается Лейлора… – Король на миг опустил глаза, а когда снова поднял их на Джима, его взгляд был серьёзен и твёрд. – Моя любовь к нему – не ложь, и я несокрушимо верю в то, что он поправится. И чтобы ты наконец поверил в серьёзность и искренность моих чувств и намерений, я сделаю всё, чтобы поставить его на ноги. И будь я трижды проклят, если сила моей любви не вернёт его к нормальной жизни. Может быть, это убедит тебя не препятствовать нашему соединению у Кристалла.

– Я не в том положении, чтобы возражать, – сказал Джим. – Разве я не понимаю этого? Лишь бы с Лейлором всё было в порядке.

– Всё будет в порядке, уверяю тебя, – сказал Раданайт убеждённо. – Вернуть его поможет только наша любовь и наша крепкая вера в то, что он поправится. Думаю, то и другое у нас есть.

– Спасибо тебе, Раданайт, – проговорил Джим, поднимаясь. – Я очень... Очень признателен тебе за твоё... Твоё понимание...

Какая-то тёмная пелена закрыла от Джима и кабинет, и Раданайта, в ушах жутко шумело, в висках стучал пульс.

– Джим!

Ещё секунду назад Раданайта отделял от Джима огромный стол, а сейчас его между ними больше не было: Раданайт был рядом и поддерживал Джима за талию.

– Тихонько. Приляг сюда.

– А можно? – пролепетал Джим.

– Чёрт возьми, нужно! – воскликнул Раданайт, помогая Джиму улечься на зелёный диван и подкладывая ему под голову диванную подушечку. – Ложись поудобнее, расслабься. Что с тобой? Тебе плохо? Что-нибудь болит? Детка, не пугай меня!

– Ничего, мне уже лучше, – прошептал Джим. – Просто немного потемнело в глазах, уже проходит...

– Я вызову врача. – Раданайт подошёл к своему столу и нажал кнопку внутренней связи.

Над столом загорелся прямоугольник светового экрана с лицом секретаря. Раданайт сказал:

– Лангрем, вызовите врача сюда, немедленно.

– Что случилось, ваше величество? – спросил секретарь обеспокоенно.

– Не задавайте лишних вопросов, Лангрем, – ответил Раданайт сурово. – Просто вызовите врача. Пусть прибудет как можно скорее!

– Слушаюсь, ваше величество.

Световой прямоугольник исчез. Джим простонал:

– Не стоило никого беспокоить, Раданайт... Я уже лучше себя чувствую.

Раданайт, присев рядом и взяв руку Джима в свои, покачал головой.

– Малыш, ты очень бледный. Ты неважно выглядишь. Я волнуюсь за тебя!

Джим устало закрыл глаза. В голове шумело, пульс всё ещё постукивал в висках, а на душе было скверно и тошно. К чёрту, к чёрту всё, сказал себе Джим. Главное, чтобы Илидора отпустили. А его должны отпустить – после того как Раданайт отзовёт обвинение. Пусть для этого Джиму пришлось стоять на коленях, пусть. За свободу сына он заплатил бы и не такую цену.

– Ваше величество, вы вызывали? – послышался негромкий голос.

– Да, – ответил Раданайт. – Вот пациент.

Джим почти не смотрел на доктора, который обследовал его. Раданайт в это время стоял у окна, скрестив на груди руки и озабоченно сдвинув брови.

– Ну, что? – спросил он.

– В общем, ничего страшного, ваше величество, – ответил врач. – Самое лучшее сейчас – это крепкий, продолжительный сон. Я мог бы сделать инъекцию успокоительного, это улучшит качество сна. Но сначала, если это не трудно, пациента следовало бы уложить в постель.

– Ничего, делайте прямо здесь, – сказал Раданайт. – А в постель он будет уложен, не беспокойтесь.

– Не надо, – простонал Джим. – Мне нужно домой...

– Ты остаёшься, детка, и это не обсуждается, – сказал Раданайт строго и ласково. – Я отпущу тебя только после того, как ты выспишься. Доктор осмотрит тебя ещё раз, и если он найдёт, что с тобой всё в порядке, тебя доставят домой. Доктор, – обратился он к врачу, – делайте инъекцию.

– Ваше величество, – пробормотал Джим. – Прошу вас, не нужно, я должен ехать домой. Мне уже лучше.

– Джим, не спорь со мной, – отрезал Раданайт. – Я всё-таки король.

Инъекция была сделана. Как только врач удалился, Раданайт склонился к Джиму и поцеловал его.

– Погости у меня хотя бы денёк, – сказал он ласково. – Я ужасно соскучился. – Он потёрся своим носом о нос Джима. – За Илидора не волнуйся, всё будет хорошо.

Уже засыпая, Джим слышал, как Раданайт негромко отдавал приказания секретарю:

– Лангрем, распорядитесь насчёт комнаты во дворце. Самая лучшая спальня для гостей. Ещё нужна пижама и халат. Гостя не беспокоить, он должен спать. Как только проснётся – подать завтрак и доложить мне. Это пока всё, дальнейшие указания будут потом. Да, и вызовите ко мне кого-нибудь из охраны.

Охранник, явившийся по вызову, получил не совсем обычный приказ: взять на руки спящего на диванчике гостя и отнести в комнату, которую укажет секретарь. Приказ короля был исполнен, как всегда, быстро и без шума. Гостя отнесли в спальню и уложили в постель, о чём было незамедлительно доложено его величеству. Король кивнул, поблагодарил и уже через мгновение отдавал новое распоряжение:

– Лангрем, узнайте, кто работает по делу о покушении на меня. Всех ко мне в кабинет, срочно. Никаких объяснений, просто передайте, чтоб явились не позже, чем через час. До этого момента я никого не принимаю. Перенесите мою встречу с господином Хейтором на завтра. Извинитесь, что-нибудь придумайте. Пока не явятся все нужные мне господа, меня ни для кого нет!

– Будет исполнено, ваше величество. Что-нибудь ещё?

– Да, Лангрем. Позаботьтесь о цветах для моего гостя. Когда он откроет глаза, в его комнате должны быть свежие ландиалисы. Букета три-четыре.

– Да, ваше величество. Ещё что-нибудь?

– Пока всё, Лангрем.



Джим проснулся в спальне, которая своей роскошью превосходила все комнаты в родовом доме Дитмаров. Она была бело-золотая, с позолоченными статуями в нишах, и сквозь закрытые полупрозрачные занавески пробивался солнечный свет. Джим был переодет в пижаму, на тумбочках по обе стороны кровати стояли великолепные букеты белых и розовых ландиалисов. Джим не сразу сообразил, где находится; в голове слегка звенело, во рту пересохло, и больше всего Джиму сейчас хотелось бы выпить чашку чая.

Стоило ему приподнять голову от подушки, как в комнату вошёл скромный и улыбчивый слуга, своей бритой головой напомнивший Джиму Эннкетина. Но это был не Эннкетин, и Джим понял, что он не у себя дома.

– Как спалось, ваша светлость? Удобно ли вам? Не желаете ли завтрак?

Как он угадал момент его пробуждения? Вот что пытался понять Джим, хмуро глядя на спокойно-приветливое лицо слуги, его улыбчивый розовый рот и тщательно выбритые виски, макушку и затылок.

– Мне бы чаю, – хрипло попросил Джим.

– Сию минуту, ваша светлость, – поклонился слуга.

Он щёлкнул пальцами, и в комнату вкатился, паря над полом, покрытый белоснежной скатертью столик с завтраком. Столовые приборы были под стать интерьеру комнаты – бело-золотые, в вазочке красовался маленький букетик цветов. Слуга проворно поймал столик и расположил его перед Джимом.

Джиму было неловко спрашивать, где он находится: он боялся, что слуга подумает, будто гость слегка не в себе. Он задумчиво приступил к завтраку – кстати, превосходному, запивая его чаем, очень крепким и ароматным. Слуга с маской непроницаемой приветливости на лице удалился, а через пять минут в дверях комнаты возник король. Его корона, цепь и сапоги блестели, глаза смотрели на Джима спокойно и ласково. Увидев его, Джим всё вспомнил. Чашка в его дрогнувшей руке звякнула, встав на блюдце.

Раданайт как будто прочёл его мысли. На его лице отразилась грусть. Он подошёл к кровати, и Джим натянул повыше одеяло: одежду ему не торопились подавать. Тёплая рука Раданайта завладела его рукой, и король, как бы напоминая ему о его вчерашнем, казавшимся теперь нелепым поступке, опустился на колено, глядя на Джима с грустной нежностью.

– За то, что я позволил тебе сделать то, что ты вчера сделал, я должен понести наказание, – проговорил он. – Отныне я буду приветствовать тебя только так.

– Не нужно, ваше величество, – сказал Джим, хмурясь. – Вы в этом не виноваты.

– Виноват, – покачал головой Раданайт. – Виноват, потому что допустил это. Я готов за это всю жизнь стоять перед тобой на коленях, детка. Можешь ли ты простить меня?

– Мне нечего вам прощать, ваше величество, – проронил Джим, опуская глаза. – Это я должен принести извинения за мою вчерашнюю несдержанность. Я отнял у вас много времени и причинил вам лишние хлопоты.

– Ну что ты говоришь... – Раданайт нежно прижал его руку к своим губам. – Для меня нет ничего важнее.

Он присел рядом, не выпуская руки Джима из своей. Под его внимательно-нежным, пристальным взглядом Джиму становилось немного не по себе.

– Как ты себя чувствуешь, малыш? Ты хорошо выспался?

– Да, ваше величество, благодарю вас, – чуть слышно ответил Джим. – Я чувствую себя хорошо. Мне бы не хотелось злоупотреблять вашим гостеприимством... Полагаю, мне следует отбыть домой.

– Ты так спешишь покинуть меня, – грустно улыбнулся Раданайт. – Нет, Джим, о том, чтобы ты уехал сейчас, не может быть и речи. Сначала ты пообедаешь со мной. Раз уж ты здесь, согласись вытерпеть ещё немного моего гостеприимства – ведь не так уж часто ты балуешь меня своим вниманием. И если для того чтобы побыть с тобой, мне придётся взять тебя под арест, можешь считать себя арестованным.

Поцелуй в лоб смягчил это прискорбное сообщение. Раданайт подлил в чашку Джима ещё чаю, подвинул к нему тарелку и сказал:

– Спешу доложить: я уже начал принимать меры по освобождению Илидора. Вчера я имел беседу со всеми, кто работает по его делу, и разъяснил им новую точку зрения. Думаю, они всё поняли. А если кто-то плохо понял – что ж, такие непонятливые служащие государству не нужны. Завтра по плану – предварительная встреча с судьёй. Я обещаю тебе: никакой огласки и шумихи.

Джим почувствовал ком в горле. Плевать на гордость, лишь бы сын был свободен. Вчерашний день был как будто затянут серой дымкой, лишь колени его всё ещё ощущали прикосновение к полу. Из глаз Джима медленно покатились слёзы. Губы Раданайта вздрогнули, и он крепко обнял Джима, покачивая в объятиях, как ребёнка, и шепча ласковые слова.

Эта запоздалая нежность уже не могла исправить внутренний надлом, произошедший вчера в душе Джима. Не было сильных и добрых рук лорда Дитмара, защищавших его от холодного дыхания Бездны; Джим всё бы отдал сейчас за его мудрый совет, слово утешения, ласковый взгляд. Только теперь он понимал, чего он лишился с уходом из жизни Печального Лорда. Может быть, понять и поддержать его мог бы Рэш, но Рэш был далеко. Раданайт, хмурясь, встал.

– Джим, я дал тебе слово, и я его сдержу. Илидор будет на свободе. Успокойся. Чувствуй себя как дома, здесь всё к твоим услугам. Обед будет в три часа. А сейчас извини, мне пора... Дела, сам понимаешь.

Склонившись, он ещё раз крепко – по-братски – поцеловал Джима и вышел. Джим, свернувшись клубком под роскошным шелковистым одеялом, уткнулся в подушку и закрыл глаза.

К его услугам была шикарная ванная и бассейн, великолепный дворцовый парк с цветником и предупредительные, всё понимающие без слов слуги. Рассекая телом лазурную воду, Джим переплыл огромный, залитый солнечным светом бассейн от края до края раз пятнадцать, полтора часа провалялся в ванне с ароматной пеной, оделся, уложил волосы и к полудню был с ног до головы в полном порядке – разумеется, только внешне. В час ему подали чай, и до трёх он в одиночестве бродил по дворцу и саду. Глаза его уже были сухи, но возле губ залегли горькие складочки.

В три его пригласили в столовую. Она была гораздо меньше банкетного зала и намного уютнее, обильно украшена цветами и очень светла. Её пересекали мягкие золотистые лучи света, льющегося в окна, а большой овальный стол был накрыт на две персоны. Король чуть задерживался. Ожидая, Джим переходил от окна к окну, любуясь открывавшимся из них видом на парк, рассеянно рассматривал цветы, а потом присел на краешек кушетки у стены. Долго ждать не пришлось: Раданайт появился в дверях столовой через пять минут. Свой повседневный чёрный костюм он сменил на синий, с шелковисто блестящей гладкой вышивкой почти того же оттенка, что и сам костюм. Глубокий и сочный индиго его костюма сочетался с чёрным воротничком и манжетами, а обут он был в неизменные блестящие чёрные сапоги. Джим поднялся ему навстречу. Раданайт вошёл в солнечное пространство столовой, и вышивка мягко заблестела на его костюме, а феоновая корона заискрилась ослепительными переливами всех цветов спектра.

– Прости, малыш, я немного опоздал, – сказал он. И спросил, внимательно и ласково заглянув Джиму в глаза: – Ну, как ты?

– Я в полном порядке, ваше величество, благодарю вас.

Чуткое ухо Раданайта уловило сухую горечь в голосе Джима, и в его взгляде засквозила грусть. Он чуть пожал обе руки Джима и жестом пригласил к столу.

– Я решил, что сегодня нам больше никто не нужен, – сказал он. – Только я и ты. Полагаю, присутствие кого-то ещё только тяготило бы тебя.

– Я ценю вашу деликатность, ваше величество, – проговорил Джим.

Обед прошёл грустно. Раданайт был ласков и внимателен, но Джим, хоть и старался улыбаться, всё же не мог преодолеть владевшей им подавленности. Впрочем, пара рюмок маиля разлила приятное тепло по его членам, а на душе стало даже немного легче, хотя проблемы не исчезли. На какое-то время Джим ощутил себя в уютном коконе, а грусть улетучилась, как туман под лучами солнца. Маиль оставлял цветочный привкус и горьковатый холодок на языке, а душу расцвечивал яркими и тёплыми красками, и Джим, улыбаясь, обводил взглядом светлую, уставленную цветами комнату, пространство которой сияло золотистым светом. Тёплая ладонь Раданайта мягко накрыла его руку, и Джим не отнял её, продолжая улыбаться. Илидор был всё ещё под стражей, Лейлор лежал в коме, лорд Дитмар – в склепе, под прозрачной крышкой криосаркофага, а с Рэшем его разлучала Бездна, но Джим улыбался. Можно плакать, пока от слёз не потускнеют глаза, но горю этим не помочь. Лучше улыбаться, и тогда – кто знает? – может быть, боль станет легче.

– Останься до завтра, – ласково попросил Раданайт, сжимая его руку. – Пожалуйста.

– Хорошо, останусь, – улыбнулся Джим.

Он остался, и поздним вечером они гуляли в освещённом фонарями парке. Раданайт в чёрном плаще и мерцающей феоновой короне был задумчив, грустен и в приглушённом парковом освещении чем-то напоминал лорда Райвенна; наверно, таким был лорд Райвенн в молодости, подумалось Джиму. Его руки завладели руками Джима, а его дыхание щекотало Джиму висок.

– Скажи, ты правда любишь Лейлора? – спросил Джим.

Руки Раданайта переместились на его плечи.

– Люблю ли я его? Не знаю... Он – моя яркая звёздочка, мой смысл жизни, моё дитя, мой господин, моё счастье и моя боль. Мне не нужен мир, в котором нет его. Он – моё маленькое родное существо, он лучше и чище меня, потому-то его так и ужаснуло то, что он увидел... Я сам порой ужасаюсь себе.

Джим вскинул голову, вглядываясь Раданайту в глаза.

– Что он увидел? Что его ужаснуло? Почему он сделал это с собой?

Раданайт покачал головой.

– Не спрашивай, Джим, – проговорил он глухо. – Это уже всё равно в прошлом, к которому возврата не будет. Я принял решение и назад не поверну. Если он... Если он выкарабкается, если его сердечко выдержит и сможет меня простить – клянусь, я никогда не причиню ему боли, никогда не обману, я буду предан ему до конца моей жизни, я буду любить и оберегать его и наших детей. Он нужен мне, как воздух. А если... – Голос Раданайта дрогнул, глаза потемнели от боли, и он договорил ещё глуше и тише: – Если его не станет, я не сниму траура до конца своих дней. Не отпущу волосы, не пойду ни с кем к Кристаллу и не надену диадемы. Я стану вечным вдовцом. Ты свидетель моей клятвы, Джим. Не спрашивай меня больше ни о чём... Довольно и того, что я сам себя виню.

– Не мне тебя судить, – ответил Джим тихо. – Твоя совесть – твой судья. И если Лейлор тебя простит, то так тому и быть. Всё будет решать он.

Раданайт медленно и печально, но решительно кивнул.

– Какое бы ни принял он решение, я ему покорюсь, – сказал он.

Они пошли дальше по пустынной, освещённой фонарями аллее.

– Как там Эсгин? – вдруг спросил Раданайт. – Отец сказал, что у него были преждевременные роды.

– Да, малыш родился недоношенным, – сказал Джим. – Но с ним всё будет хорошо, его выходят. Жизнь Эсгина была в опасности, но сейчас он тоже идёт на поправку.

– Это хорошо, – проговорил Раданайт. И спросил: – Как назвали маленького?

– Зелхо, – ответил Джим.


* * *

В Кайанчитуме был ветреный холодный полдень. По возвращении домой Джим первым делом заехал в больницу, но там не было хороших новостей: в состоянии Лейлора не намечалось никаких положительных тенденций.


Рецензии