ЗБ-3. Глава 26. Пульс жизни

– Ну как же так? – проговорил Джим, недоумевая. – Вы прекрасно провели защиту, потратили столько времени, а теперь не хотите принять вознаграждение за проделанную вами работу? Это более чем странно, господин Пойнэммер!

Слуга закона с улыбкой покачал абсолютно гладкой, блестящей головой с длинной чёрной прядью волос на темени. Разговор происходил не в кабинете, а в малой гостиной; уютно потрескивал огонь в камине, за прозрачной решётчатой стеной падал снег, на столике стояли чашки, чайник, вазочка с печеньем и серебристый кувшинчик со сливками. Г-н Пойнэммер был сегодня в необычном, задумчивом настроении, и от его странного, грустно-нежного взгляда Джим то и дело приходил в смущение. Маленький слуга закона удивил его, отказавшись от гонорара за свои услуги по защите Илидора. Сидя в кресле напротив Джима, он сплетал и расплетал свои маленькие пальчики с красивыми ногтями, и вид у него был рассеянно-мечтательный. В ответ на слова Джима он сказал с нежной улыбкой:

– Никоим образом, ваша светлость. Я не нахожу в этом ничего странного. Посудите сами: чего я добился для вашего сына? Наказание пусть и минимальное, но это всё же не сравнится с полным оправданием. Судимость пятнает его репутацию и, несомненно, повлияет на его дальнейшую жизнь. С моей точки зрения, результаты моей работы вполне удовлетворительны, но вы, полагаю, в душе желали бы большего. Кроме того, ход с отзывом обвинения в покушении на короля – полностью ваша собственная победа, после которой мне остался минимум работы, которую я сам не оценил бы так уж высоко – обычные формальности, не требующие особенных усилий от меня как от профессионала.

– Но идею подали вы, – сказал Джим.

– Я лишь чуть-чуть подсказал, – улыбнулся г-н Пойнэммер, сопровождая слово «чуть-чуть» жестом большого и указательного пальца, между которыми он как будто зажал что-то ничтожно маленькое. – Вы всё сделали сами, ваша светлость, и это было уже полдела. Даже больше – почти всё дело.

– Ну хорошо, допустим, – кивнул Джим. – Но вы всё-таки работали над делом, тратили своё время, которое, наверно, дорого стоит.

– О, только не для вас, ваша светлость, – сказал г-н Пойнэммер, качая головой. – За мои доходы можете не беспокоиться: у меня достаточно клиентов, и на пропитание себе я всегда заработаю. – По идеально очерченным губам слуги закона скользнула лёгкая усмешка, которая сменилась задумчивым и ласковым выражением. – Я не хочу ничего брать с вас, ваша светлость. И вам не следует пугаться моего бескорыстия и усматривать в нём какие-то уловки, – добавил он, заметив озадаченно нахмуренные брови Джима. – Всё, что я до сих пор делал и буду делать впредь, я делаю для вас исключительно из глубокой симпатии к вам – я уже говорил вам об этом, ваша светлость. В моей преданности вы можете быть уверены точно так же, как в том, что меня зовут Бриско Агиллон Скайлахи Пойнэммер.

– Боюсь, я не совсем понимаю, – нахмурился Джим.

– Мне показалось, что я выразился достаточно прозрачно, – промолвил г-н Пойнэммер. – Никакой двусмысленности. Я предан вам, ваша светлость, потому что... Потому что невозможно, увидев вас хоть раз, не стать вашим верным слугой.

Джим встал и подошёл к прозрачной стене, за которой простиралась пустая и холодная летняя веранда, а дальше – сонный, заснеженный сад. Г-н Пойнэммер тоже поднялся на ноги и стоял около своего кресла почти по стойке «смирно», подняв подбородок не сводя с Джима глаз. Покосившись на него, Джим проговорил с улыбкой:

– Право же, господин Пойнэммер, вы меня смущаете. Что значат ваши странные слова? Что вы хотите сказать?

– Только то, что я уже сказал, – ответил тот с лукаво подрагивающими уголками губ и выражением нежности в глазах. – Я ваш преданный слуга, ваш друг и ваш советник по юридическим вопросам, ваш законный представитель в суде и защитник ваших интересов. За эти услуги мне не нужно ровным счётом ничего, кроме вашей дружбы.

– Но она у вас уже есть, – сказал Джим, поворачиваясь к нему.

– Я счастлив, – ответил г-н Пойнэммер, демонстрируя в улыбке свои безупречные зубы.

– И раз уж вы отказываетесь от денежного вознаграждения, я даю вам заверение, что готов оказать вам любую ответную услугу, – сказал Джим. – Всё, что только будет в моих силах.

– О, в этом нет необходимости, – ответил г-н Пойнэммер с изящным поклоном. И добавил серьёзно: – Но всё равно я очень тронут, ваша светлость.

– Я вам очень признателен, господин Пойнэммер, – сказал Джим, подходя и протягивая руку. – Очень, очень признателен за всё, что вы делали и делаете. И всё-таки... Всё-таки мне хотелось бы как-то вознаградить вас за ваши труды.

– Я уже вознаграждён, – ответил г-н Пойнэммер с ласковой улыбкой, сжимая руку Джима в своих мягких ладошках. – И большей награды, чем ваше дружеское расположение, ваша улыбка и пожатие вашей руки, мне не нужно.

– Неужели так бывает? – засмеялся Джим. – Право же, это очень необычно. Вы опровергаете все мои представления о юристах!

– Разумеется, если бы я просил такого вознаграждения от всех своих клиентов, я бы не смог прокормиться, – сказал г-н Пойнэммер шутливо. – Боюсь, некоторые из моих особенно прижимистых клиентов могли бы вам сказать, что я беру дороговато за свои услуги. Не так уж я бескорыстен, ваша светлость, и я мог бы скорее подтвердить все ваши представления о нашем сословии, нежели опровергнуть.

Мягкие лапки ловкого слуги закона так ласково сжимали руку Джима, а в его глазах было такое преданно-грустное выражение, что Джим был уже готов заподозрить его в нежных чувствах, но г-ну Пойнэммеру пришлось выпустить его руку, потому что в комнату ворвался взволнованный Илидор, сопровождаемый Марисом. Увидев его бледное лицо и сверкающие глаза, Джим всем своим нутром ощутил ледяное прикосновение ужаса, разом отнявшее у него все силы. Илидор был так взбудоражен, что ничего толком не мог сказать, только воскликнул прерывающимся голосом:

– Пузырёк... Лейлор! Папуля... Лейлор!

Джим почувствовал, что оседает на пол: ноги просто не могли выдержать веса его собственного тела. От падения его удержал г-н Пойнэммер, подхвативший его с молниеносной быстротой.

– О, ваша светлость, что с вами?

С его помощью Джиму удалось опуститься в кресло, а Марис обрушился на Илидора:

– Что ты наделал!.. Надо было доверить это мне, я бы сделал это лучше! Или сначала самому успокоиться, а потом говорить!..

Илидор, увидев, что наделало с Джимом его слишком взволнованное появление, воскликнул:

– Папуля, нет, нет! Ты не так понял... Пузырёк... он... Он очнулся!

– Что?.. Что?.. – пролепетал Джим. Он был готов скорее поверить в смерть Лейлора, чем в его выздоровление, и эта радостная новость даже не сразу дошла до его сознания. – Он... не умер?

– Да нет же, папуля, нет! – засмеялся Илидор. – Он открыл глаза и пошевелил руками! Он пришёл в себя!

Г-ну Пойнэммеру показалось, что Джим сейчас потеряет сознание: так ослабела рука, которую он обеспокоенно сжимал в своих.

– Ваша светлость! – воскликнул он испуганно.

Но Джим, вместо того чтобы повалиться без чувств на спинку кресла, вдруг обвил руками шею слуги закона и влепил ему в губы такой сочный поцелуй, что тот сначала ошеломлённо вытаращил глаза, а потом блаженно зажмурился и припал на колено. Марис звонко засмеялся. Джим, откинувшись в кресле, закрыл лицо руками, и сначала было неясно, плачет он или смеётся. Когда его руки упали на колени, все увидели его залитую слезами улыбку. Смущённый г-н Пойнэммер поглаживал ладошкой голову: такого «вознаграждения» он явно не ожидал, но невооружённым глазом было видно, как оно ему понравилось. Он был бы не прочь получить ещё, но ему пришлось довольствоваться одним поцелуем. И он вышел из положения, сказав:

– Я чрезвычайно счастлив присутствовать при сем радостном событии, ваша светлость. Я желаю вашему младшему сыну скорейшего выздоровления и, если вы не сочтёте это за дерзость с моей стороны, я пришлю цветы.

Ответом ему была затуманенная слезами улыбка.



Не было больше ни ущелья, ни долины, ни белого города, была прозрачная крышка, сквозь которую виднелась белая комната. А ещё – какие-то трубки и провода, которые мешали, и Лейлор, подняв слабую руку, оторвал их от своего лица и вытащил из горла гофрированный шланг. Сразу на разные голоса тревожно запищали какие-то аппараты, а крышку подняли, и Лейлор увидел над собой два взволнованных, сияющих радостью лица. Видел он почему-то смутно, черты этих лиц было трудно разобрать, но один из тех, кто склонился над ним – он и снял крышку, – был коротко стриженый, светлоглазый, в серебристо-серой жилетке и белой водолазке, а другой – с роскошной шевелюрой янтарного оттенка.

– Пузырёк! Солнышко моё! – взволнованно воскликнул первый, снимая с головы Лейлора какой-то шлем с проводами. – Ты меня видишь, родной мой? Узнаёшь? Это я, Илидор!

Примчались какие-то люди в белой спецодежде и шапочках, стали осматривать Лейлора, светить ему в глаза фонариком, а Илидору и тому, с янтарными волосами, приказали выйти. Но те и не подумали повиноваться: они стояли в комнате и махали Лейлору:

– Малыш, мы здесь! Мы с тобой! Мы любим тебя, детка!

Люди в белом стали проводить над Лейлором какие-то тесты, сыпля при этом медицинскими терминами, так что речь их звучала, как тарабарщина. Лейлору хотелось крикнуть: «Хватит меня мучить! Я жив!» – но язык ему не повиновался. Ему мало что повиновалось из частей его тела – только, пожалуй, руки немного шевелились.

Комната стала другой: стены были не белые, а с какими-то голубыми завитками. Лейлор лежал уже не в прозрачной капсуле, а на обычной кровати, с серебристыми бортиками, белым одеялом и двумя тумбочками, на каждой из которых стояло по букету цветов. Видел он намного лучше, а поэтому легко узнал отца, который сидел рядом и держал его руку в своих.

– Лейлор, сынок, ты меня узнаёшь?

«Папа», – хотел позвать Лейлор, но почему-то не мог говорить. Какой-то человек в белом сказал:

– Нужно некоторое время, чтобы речь восстановилась. Его мозг длительное время находился в критическом состоянии, у него может быть повреждён речевой центр.

– Но он меня слышит? – спросил отец, обеспокоенно всматриваясь в лицо Лейлора.

– Полагаю, слышит и понимает, – ответил человек в белом. – Но ответить вам он пока не может.

Отец грустно покивал головой, но в его глазах теплился свет надежды. Дотронувшись рукой до букета слева от кровати, он сказал:

– Это от нас с Илидором, детка. А вон тот букет – это от господина Пойнэммера. Помнишь его? Такой маленький, лысенький, с чёрной прядью на голове. Он передаёт тебе привет и желает поскорее поправиться.

Маленький лысенький человечек в чёрном вскоре появился сам, в сопровождении отца. Он взял руку Лейлора своими маленькими тёплыми лапками и поцеловал. Отец стоял, отвернувшись, и вытирал платочком глаза, и лысенький человечек, увидев это, взял его за плечи и стал ласково нашёптывать что-то успокоительное.

– Вы так добры, господин Пойнэммер, – пробормотал отец.

Потом их сменил Илидор: теперь Лейлор хорошо его видел. Старший брат почему-то был в гражданском, форма куда-то исчезла.

– Пузырёк, маленький мой, – ласково сказал он, гладя Лейлора по волосам. – Всё хорошо, ты идёшь на поправку. Скоро ты встанешь. Мы все с тобой.

Приходили Серино с Эсгином, и Лейлор узнал, что ребёнок у них уже родился, и его назвали Зелхо, в честь лорда Райвенна. Лорд Райвенн с Альмагиром тоже приходили, также побывали у него Дейкин и Дарган. Близнецы были весьма озабочены тем, что Лейлор не может говорить, и даже принесли с собой какие-то свои приборы, чтобы его обследовать. Когда Лейлор увидел Дейкина, ему показалось, что это молодой лорд Дитмар, и слова молитвы снова зазвучали у него в ушах, а из глаз покатились слёзы. Ему столько хотелось им рассказать, но он не мог: его язык был нем.

– Ничего, малыш, мы научим тебя снова говорить, – пообещал Дейкин, целуя Лейлора.

А потом пришёл Раданайт. Когда Лейлор находился в ином измерении, он видел его с короткими волосами, а теперь понял, что ему это не показалось: Раданайт действительно был острижен, но это ничуть не портило его, даже шло ему. Опустившись на колени возле кровати и склонив голову, он долго молчал, а когда поднял лицо и взглянул на Лейлора, его глаза были полны слёз, а на щеках блестели мокрые полоски. Ещё никогда Лейлор не видел короля плачущим, и при виде его слёз в нём что-то ёкнуло и отдалось мощным биением – какой-то большой мягкий орган, пульсирующий, как медуза. Это было восхитительное чувство, почти осязаемое, насыщенное теплом жизни.

– Ты всё знаешь, – проговорил Раданайт тихо. – Не буду отрицать: это было. Если можешь, прости меня и прими таким, как я есть... Хоть я и знаю, что недостоин тебя. Я чудовище... Это я во всём виноват, только я один...

Лейлор стёр с его щек мокрые ручейки. Раданайт сжал его руку, прильнул к ней губами и зажмурил глаза с мокрыми ресницами. Лейлору хотелось ему сказать, что он слышал, как Раданайт его звал, и что в его душе теперь всё по-другому, но между ними стояла стена безмолвия. Если бы Раданайт умел читать мысли! Всё, что Лейлор мог, – это только взять его руку и приложить туда, где в нём пульсировала эта большая мягкая медуза, чтобы Раданайт мог каким-нибудь шестым чувством уловить её вибрации. Наверно, Раданайт что-то почувствовал, потому что он наклонился и накрыл губы Лейлора своими – знакомое, тёплое и щекотное ощущение, которого Лейлору так не хватало в ущелье.

Была предпринята попытка установить с Лейлором письменный контакт, но Лейлор растерянно смотрел на клавиатуру и не мог набрать ни одного слова: он как будто забыл, как это делается, сам себе удивляясь. Он не мог также повторить последовательность символов уже набранного, находящегося у него перед глазами слова. Он разучился даже читать.

– У него дисграфия в сочетании с дислексией, – сказал Дарган, переглянувшись с Дейкином. – Дело серьёзное. Что думаешь, брат?

– Думаю, пора начинать действовать, брат, – ответил Дейкин.

Лейлор не знал, что задумали близнецы, и ему стало немного не по себе. Его положили в транспортировочную капсулу и куда-то повезли, пока он наконец не оказался в большой комнате с высоким потолком, напичканной разнообразной аппаратурой. Самый большой аппарат, одна часть которого была похожа на огромный, поставленный вертикально пухлый бублик, а другая представляла собой нечто вроде продолговатой ванны, входящей в центр «бублика», занимал почти всю стену этого помещения. Он увидел Дейкина, облачённого в зеленоватый комбинезон, командующего персоналом в таких же комбинезонах; все называли Дейкина «милорд» и выполняли его распоряжения.

– Тебе интересно, где ты? Ты у меня на работе, малыш, – сказал Дейкин, угадав не заданный вопрос Лейлора.

Лейлор и не знал, что Дейкин – такая важная персона здесь, у себя, потому что почти ничего и не знал о его работе. Его вынули из капсулы и облачили в нечто вроде гидрокостюма, только гораздо тоньше: материал этого костюма был мягким, как трикотаж, и плотно облегал тело.

– Сейчас будем принимать ванну, малыш, – сказал Дейкин.

Взяв Лейлора на руки, он опустил его в продолговатый резервуар огромного аппарата-«бублика», наполненный зеленоватым раствором, под голову ему подвёл мягкий валик, так что всё тело Лейлора было погружено в раствор, и только лицо выглядывало из него. Голову Лейлора обмотали эластичные полоски, а Дейкин, склонившись над ним и взяв его погружённую в раствор руку, сказал:

– Не бойся, всё хорошо. Я с тобой.

Головной конец ванны задвинулся в центр «бублика», и по внутренней стороне «дырки» забегали зелёные огоньки. Они бегали всё быстрее, пока не слились в сплошную светящуюся полосу. В растворе, в который был погружён Лейлор, начало что-то происходить: его наполнило какое-то мерцание, и в тело Лейлора как будто вонзились тысячи тоненьких иголочек. Это не было больно, скорее просто не слишком приятно. Это длилось довольно долго, и Лейлору хотелось поскорее закончить это «принятие ванны». Наконец огоньки внутри «бублика» погасли, и ванна с Лейлором выдвинулась из «дырки». Над ним склонился Дейкин.

– Вот и всё, малыш. Хочешь посмотреть на результат?

Он показал Лейлору заполненный жидкостью контейнер в металлической оправе. Внутри жидкости между двумя тонкими стерженьками покачивалась полупрозрачная тончайшая плёночка.

– Это чип, – сказал Дейкин. – Но не обычный, а живой. Он состоит из нервных клеток. Он обладает свойствами твоего мозга и находится с ним в чутком взаимодействии. Он будет главной деталью прибора, который способен улавливать твои мысленно-речевые сигналы и преобразовывать в звуковые колебания – то есть, он станет твоим голосом, и ты сможешь с нами общаться. Эта штука ещё экспериментальная, но я уверен, у нас всё получится.

Никаких растворов больше не было: Лейлор лежал в сухой постели в чистой и светлой палате, а к его голове был присоединён прибор с небольшим экраном, вдоль которого шла прямая голубая линия. В палате присутствовало несколько незнакомых Лейлору людей, которые как будто собрались посмотреть на очень любопытное зрелище. Поправив под головой Лейлора подушку и проверив, плотно ли держатся на голове провода, Дейкин ласково взял Лейлора за руку и сказал:

– Ну, малыш, настал решающий момент… Мы испытываем установку в действии, и ты нам в этом очень помогаешь. Этих людей не стесняйся: это мои коллеги, они участвовали в работе над этим проектом, и им, разумеется, очень хочется посмотреть, что у нас получилось. Итак, всё очень просто: ты слегка сосредотачиваешься и мысленно проговариваешь то, что ты хотел бы сказать вслух. Ну, попробуй. Скажи что-нибудь.

Лейлор сосредоточился и услышал странный, синтетический голос, озвучивший то, что он собирался сказать:

– Привет, Дейкин.

На прямой линии на экране пошли зигзаги. Дейкин, засияв улыбкой, торжествующе взглянул на стоявших в палате людей, и все тоже заулыбались. Сжав руку Лейлора, Дейкин радостно и взволнованно воскликнул:

– Умница, детка! Давай, скажи ещё что-нибудь!

Посредством прибора Лейлор спросил:

– Я теперь всегда буду так разговаривать?

Коллеги Дейкина, по-видимому, были чрезвычайно обрадованы. Переглядываясь, они улыбались, а Дейкин, погладив Лейлора по щеке, ответил:

– Разумеется, нет. Это временная мера, пока не восстановится твоя естественная речевая функция. – И, обернувшись к коллегам, ликующе обратился к ним: – Ребята, вы слышали?

Разумеется, все тоже это слышали, и радости не было конца. Все принялись поздравлять Дейкина, обнимались, смеялись и как будто забыли о Лейлоре. Дейкин, сияя, воскликнул:

– Я вас тоже всех поздравляю, ребята! Без вас у меня бы ничего не получилось.

– Успех надо отметить, – сказал кто-то.

Все его шумно поддержали. Дейкин сказал:

– Обязательно отметим, только позже, друзья.

Всё, что Лейлору хотелось сказать, теперь он мог сказать – пусть этим странным, невыразительным машинным голосом, но главным было то, что он больше не был немым. Поздним вечером к нему в палату снова зашёл Дейкин, на этот раз один. Включив прибор, он присел рядом.

– Ну, как ты тут, малыш? Не скучно?

Машинный голос ответил за Лейлора:

– Скучновато. Хочу домой, к папе.

Глаза Дейкина заискрились.

– У меня идея. Давай сделаем папе сюрприз. Позвоним ему, и ты с ним поговоришь.

Сказано – сделано. Дейкин включил громкую связь, и когда голос отца ответил, он поднёс телефон к прибору. Лейлор «сказал»:

– Привет, папуля. Это я.

Отец помолчал и переспросил испуганно:

– Кто это?

У прибора был один недостаток: с его помощью Лейлор не мог смеяться. Машинный голос не выражал эмоций, был безлик и холоден, и нежные слова, которые Лейлор с его помощью говорил отцу, звучали странно.

– Я, папуля. Лейлор. Ты не пугайся. У меня такой странный голос, потому что за меня разговаривает машина, которую изобрёл Дейкин. Я очень тебя люблю, папочка. Пожалуйста, прости меня за то, что причинил тебе горе. Мне там было очень плохо… Я слышал тебя, когда ты говорил со мной. Я всех слышал. И я видел тебя, папа. Видел, как ты плачешь. Пожалуйста, прости, что заставил тебя плакать.

Отец и сейчас, похоже, плакал. Послышались всхлипы, и его дрожащий голос пробормотал:

– Лейлор, дорогой мой… Как же я рад тебя слышать! Дейкин просто молодец… Я тоже люблю тебя, детка. Больше жизни.

После этого разговора Дейкин сказал:

– Над голосовой функцией прибора нужно ещё поработать – усовершенствовать её, чтобы голос звучал естественнее.

Лейлор сказал:

– Крутая штука.

Дейкин улыбнулся.

– Над ней работал ещё наш покойный родитель, лорд Дитмар, а я довёл дело до конца.

– Я видел его там, – сказал Лейлор. – И слышал. Он молился за меня.

Машинный голос звучал бесстрастно, в то время как из глаз Лейлора текли слёзы. Дейкин стал первым, кому он рассказал о том, где он был и что испытал там, за гранью. Он рассказал об Ущелье Отчаяния и о голосе своего ребёнка, попросившем: «Отпустите моего папу». Дейкин слушал напряжённо, сжимая руку Лейлора, а потом ещё долго молчал, переваривая его рассказ.

– Я люблю тебя, Дейкин, – сказал Лейлор.

Дейкин крепко поцеловал его, упёрся своим лбом в его лоб.

– И я тебя, солнышко. Больше никогда нас не покидай.

На следующий день к нему пришли все. Илидор был по-прежнему в гражданской одежде, и Лейлор узнал, почему: оказывается, его уволили из вооружённых сил и приговорили к выплате штрафа за незаконную дуэль, и теперь он искал работу в гражданской сфере. Он обручился с Марисом, и они уже ждали ребёнка, что вынуждало Илидора спешить с поисками работы.

Отец задержался у Лейлора дольше всех. Когда они остались наедине, он сказал:

– Ты был прав насчёт Эриса. Я с ним расстался.

– Надеюсь, ты не забыл о лорде Хайо? – сказал Лейлор. – Никого, кроме него, я рядом с тобой терпеть не согласен.

Отец помолчал и проговорил с неуверенной улыбкой:

– Он, наверно, уже давным-давно не вспоминает обо мне. Наверно, он уже построил свой домик, о котором он мечтал, и завёл семью.

– Папуля, тебе надо полететь на Флокар и всё выяснить, – сказал Лейлор. – А не гадать.

Отец вздохнул.

– Ты же знаешь, детка, я не могу никуда уехать, пока ты не встанешь на ноги. Ты для меня важнее всего.

– Я понял, – сказал Лейлор. – Я должен быстрее выздороветь, а то ты упустишь Рэша.

Отец взял его лицо в свои ладони и нежно ущипнул за щёки.

– Дело не в Рэше, мой милый… Просто выздоравливай, и всё. Без тебя мне не нужна и тысяча Рэшей.

Лейлор вспомнил, что хотел ещё кое о чём спросить.

– Папуля, а что это за история с дуэлью Илидора?

Отец нахмурился и некоторое время молчал. Взгляд у него был странный, в нём проступала какая-то потаённая боль.

– Папа, что за кислое лицо? Рассказывай, – настоял Лейлор.

– Видишь ли, дорогой, – начал отец неохотно, – в тот вечер, когда с тобой это случилось… Вернее, в ту ночь… Словом, приехал король. Илидор увидел твою записку и решил, что во всём виноват Раданайт. Ты знаешь Илидора – он горячая голова, а кроме того, очень тебя любит. У него с собой была пара дуэльных мечей, которые, как выяснилось, дал ему на сохранение его сослуживец, и он, недолго думая, вызвал Раданайта на поединок. Бой состоялся прямо у нас перед домом… За это Илидор и попал под суд. Сначала его обвиняли в покушении на жизнь короля, и за это он мог получить двадцать лет тюрьмы, но Раданайт снял с него это обвинение, и судили его только за незаконную дуэль. Так что можно сказать, что он легко отделался.

Всё, что было перед тем, как Лейлор попал в Ущелье Отчаяния, помнилось смутно. Лаборант отвлёкся на обеденный перерыв, забывчиво оставив дверь незапертой, и Лейлор проник в школьную химическую лабораторию. Он выбрал шкафчик с надписью «Осторожно! Ядовито», схватил первую попавшуюся банку и выскочил. Больше Лейлор не помнил ничего. О том, что он ждёт ребёнка, Лейлор не знал.

Об этом они с Раданайтом долго молчали, когда король в следующий раз навестил его. Они молчали, но пульсирующая медуза внутри Лейлора мучительно сжималась.

– Мы должны снова завести ребёнка, – сказал он. – Я ему обещал, когда там был. Я не могу нарушить своё слово.

Раданайт долго смотрел на него с задумчивой и грустной нежностью, согревая руку Лейлора в своих ладонях, а потом прижал её к губам.

– Когда ты поправишься, мы займёмся этим вопросом вплотную, – пообещал он.

Комок жизни пульсировал у Лейлора под диафрагмой, и ощущать его было восхитительно. Жить, дышать, видеть, слышать, чувствовать тепло губ Раданайта – от всего этого он больше никогда не откажется.


Рецензии