Хрень

    …Этот случай я вспоминаю с каким-то непонятным чувством неразрешенной ситуации и ощущением сна. Так бывает.

    В один из февральских затерянных дней я пытался вылететь из Краснодара. Это было время, когда я не оглядывался. Меня несло вперед, а все лучшее там и было – впереди. Это было время, когда билет на самолет в Москву с Черноморского побережья стоил пару червонцев, но его нужно было еще купить. А с паспортом Моряка это было сделать проще простого. Мы почему-то приравнивались к Героям Советского Союза и шли без очереди в билетные кассы аэропортов, кинотеатров и бань. Впрочем, как и инвалиды. Но мы были молоды, и время нам было дорого.

    Почему февральские дни затеряны? Они убаюкивают своими метелями и снегами. Снега залепляют веки и забивают память сугробами невысказанных слов. У тебя есть что сказать, есть много слов, но бьющий ветер в лицо затыкает рот, и ты повисаешь в заснеженном аэропорту. Нелетная погода. Нелетная погода, туды ее в качель. Сколько судеб ты разбила, нелетная погода! Она мне всегда напоминала клипер «Катти Сарк» - Нэн Короткую Рубашку... Стремительную и недосказанную. Ведьма, одно слово. А как еще можно обозвать ту, у которой одна нога в солнечном Донецке, а другая в залитом проливными слезами Калининграде? А я летел в Домодедово, но должен был приземляться в Светлогорске.
   
    Моя жизнь поместилась в четверть карты пополам сложенного планшета бравого штурмана, так же, как  и я зависшего в аэропорту. Штурман отложил свою уставшую фуражку, с неприлично-синим околышем, посреди серого кафеля битком забитого невылетевшего аэропорта, и посмотрел мне в глаза. Глаза у него оказались стремительно-карие и слегка знакомые. Я свои поспешно отвел, т. к. все летчики мира мне были противны в тот миг. Но наши кители оказались одного цвета, и, тем более, погоны. Погоны, конечно, сверкали золотом, несмотря на нелетную погоду. Им все нипочем. На моих плечах галуны взвились морским узлом, а у пилота всего лишь жалкой запятой, и он смотрит на меня насмешливо, но от этого мне только весело. Я начинаю узнавать в нем Мишку, моего давнего одесского кореша. Я не верю в это. И пока я туго соображаю, он хлопает меня по плечам и смеется так, как мог смеяться только мой Мишка. Тот давний Мишка. И погоны наши золотые тотчас улетучились куда-то, и мы вглядывались жадно друг в друга…

- Ты откуда?..
- Ты куда?..


    …И тут же он пропал, оставив недопитый холодный чай в граненом стакане. В начале нашего разговора чай был горяч, но быстро забыл про себя, заслушавшись нашими разговорами. Ведь нам было о чем поговорить. Во-первых, я отбил его девочку. Ну, и что? Потом, и у меня ее отбили. Невозможно драться всю жизнь. И тогда он мне сказал, что отдал мне эту девочку сам. Так как не хотел за нее сражаться, потому что не видел в этом смысла. Потом и я так поступил, и девочка пошагала по жизни сама, и, надеюсь, ничуть не проиграла.

    Это – да. Пилот ушел и оставил мне пару вопросов. Мишка – сволочь. Настоящий одессит. Ушел и оставил вопросы. Одно меня радовало, я знал, что позови я его на помощь, и он всегда нырнет ко мне своими карими нежными глазами. И поможет. Хотя и глухой безнадежный летчик. Который, кроме неба, ничего в своей жизни не видел. Ну, да поможет ему Бог.

    И опять я оставался один в опостылевшем замершем аэропорту. Все заснули. Заблудившиеся пассажиры упали замертво на свои чемоданы. Мне было нельзя. Я был в форме.
Мне приходилось быть в форме по всем статьям.
Когда у вас на рукавах и плечах  искорки звезд, вы не имеете право на слабость. Вам не просто так их нацепили и, будьте добры, соблюдайте регламент. Человечище в форменной фуражке не может быть спящим, склонив обезволенное лицо на плечо подруги.
Поэтому я вышагивал шаги среди мраморных столов аэрофлотской столовки. Столовка не оставалась в долгу и, как преданная собака, слабо подвывала.
Я сделал заказ. Яйцо всмятку пополам, под засохшим майонезом. Раз! Пирожок с рисом. Два! И томатный сок. Три. С алюминиевой ложкой в замусоленной солонке. Кофе мне так и не предложили. Но, когда мне все принесли, я почувствовал себя принцем. Ведь, я был один в спящем царстве…счастливый…
Как молоды мы были…


    …И вдруг вспомнил. Случилось начало апреля. И волею флотских начальников я оказался в Москве. Я летел с южного моря на северный океан и по дьявольской нестыковке рейсов вышел прямиком на Ходынское поле.
Тротуары только начинали обнажаться, подсыхать очухивающимся асфальтом, и обочины старались поскорей спихнуть куда-нибудь грязный снег. Этот бедолага, радующий глаз вот только вчера, уже норовил поскорее сгинуть, пожираемый не столь хилым солнечным светом, но больше горячим человеческим желанием. Людям надоели длинные холодные ночи, и они вытягивали лица вверх, в тонкое голубое небо. Ни облачка, ни дымки там, а только прозрачные искры ложатся на самых храбрых и превращаются позже в шоколадные веснушки. Так думал я, двигаясь по мостовой, не отрывая глаз от спешащих из всяких подворотен ручьев, полоскавших в себе небеса и сливающихся к центру земли.
Там, откуда свалился в этот мир я, уже вовсю полыхали магнолии, а где я должен был приземлиться в итоге, льды даже еще не тронулись. И вот, оказался в таком подвешенном состоянии. И, вдруг, опять Мишка.

    Как он появился, я не знаю. Запахло яблоком с лавандой, и я увидел Мишку. Он стоял облокотясь на гранитный парапет, омываемый самой столичной рекой и, так же улыбаясь, смотрел на тающий лед внизу. Он опять первый меня увидел. Это было в его характере – увидеть первым и, улыбаясь, смотреть в другую сторону. Таким образом, оставив место для маневра своему нечаянному визави. И весь он был сама деликатность мой Мишель. Мы его прозвали так за то, что он густо краснел при бранном слове и называл свою бабушку на Вы. Впрочем,  так ее называли и его родители, тетя Стеша и дядя Боря. Даня Соломеевна. Она жила на 16-й станции Б. Фонтана всю жизнь. У нее были голубые глаза, и она всегда вкусно пахла жареной рыбой. Вот, ей богу! Все коты по Большому Фонтану ходили за ней на цыпочках. У Мишкиных родителей глаза тоже были голубые и только у  него самого карие. Почему не знаю, но бабушка его любила больше жизни.

    И опять между нами, как будто, не было этих промелькнувших лет. Мы были молоды и не замечали перемен друг в друге. Ни о чем не спрашивая, пошли по улице, молчанием своим больше сказав. Закурили. И, вдруг, скомкал я сигаретную пустую пачку и кинув с носка на пяточку пасанул Мишке. Он вспомнил сразу и с разворота вернул мне финт. И понеслись мы, два тридцатилетних оболтуса, по исходящей паром мостовой, виртуозно обходя пешеходов и нахально задевая пешеходок. И ничего в мире не было вкуснее, чем рвущийся к земле теплый ветер, вперемешку с птичьим криком, по пути вливающимся и в наши глотки…
Но воздух по-весеннему коварно помрачнел вдруг, загустел и придавил нас вечером в чужом городе. Прохожие растворились в холодном тумане, в домах зажглись окна. Там пили горячий чай с брынзой.  И мы с Мишкой опомнились. Нам пора было спешить каждому в свой порт. Ему в Одесский аэро, а мне в Мурманский рыбный.

- А знаешь…
- Что?!
- Ну…
- Говори, Мишель!
- Полетели к…
- Да с тобой куда угодно!
- К Дане.

    И я развернулся на 180 градусов. Разве мог я не полететь к Дане? С Мишкой. В ее чистый выбеленный домик, где у порога дежурят постоянно девять кошек, а еще восемнадцать котов ходят кругами где-то рядом, но одноглазый седой пес Нельсон на них даже не обращает внимания. И где уже сто лет стоит беседка, навсегда закрытая виноградным плющом и где вырезано мое имя. Разве мог я отказаться от этого? Да, и Мишка, зараза, такой зануда. И я поменял билет. Что мне за это было, я не скажу. Но.
Как молоды мы были!


    Почему я назвал хренью этот прыжок своей жизни? Да потому что сейчас я, наверняка, не совершил бы ничего подобного. Но это хрень в хорошем смысле слова. Так слово придурок  в Одессе является ласкательно-дружеским. Но это ладно…речь не об этом.

    Мы сели в Одессе и теплый воздух, подхватив нас с Мишкой на трапе самолета, понес над замызганным керосином бетонным полем, вдоль застывших пирамидальных голых пока еще тополей, повернул направо и мы поплыли по улице Радостной. Стайки облаков обгоняли и растворялись в чистом голубом чреве дня, принося ощущение вечной молодости, которая никогда не кончится, как не кончится и этот день, затеявшийся несколько часов назад в остывающей, позвякивающей синими чужими льдинками шарахающейся от посторонних приезжих Москве. Теперь столица осталась далеко за кормой, и мы забыли даже вечерние прощальные огни, свалившиеся под крылом нашего самолета. Ведь в лицо дышал западный теплый ветер, подогретый где-то на Балканах, и вонзался возле глаз коготками зефирной неги.

    …Мы влетели на площадь Независимости и оказались перед выбором – улица Ак. Филатова или Ицхака Рабина. Но первый и так получил свою долю независимости в городе и мы повернули опять направо. Потому что далее вливались в 25-ю Чапаевскую Дивизию! Ломанулись на Люстдорфскую дорогу и растаяли. Я, почему так отчаянно помню весь маршрут, потому как он слова любимой въевшейся песни – не отпустит. И вот послушайте – играют улицы вдоль Большого Фонтана!
Ах! Ахматовой…Хрустальная…Абрикосовая, Дубовая, Ореховая…Алмазная…Вишневый переулок…Майский и, наконец, улица Золотой Берег, где прожила 60 лет из своих восьмидесяти Даня. И именно здесь нас нагнал ураган запахов, включивший в себя уходящую с земли оттаявшую прелость, идущую с моря нейтральную свежесть и, главное, дым костров, сжигающих спиленные только осенью ветки акации, еще крепкие и чем-то не угодившие хозяевам. В кострах пламени видно не было, они исходили белыми клубами, ввинчивались  с обрыва к морю, но тут же исчезали, погибая под влажным напористым шквалом, бросавшимся с моря. Этот  шквал был теперь непобедим. В апреле с моря дул ветер, убивающий ядовитые выдохи омертвелой за зиму почвы, и не давал им высунуть голову. Ветер не уставал ни днем, ни ночью, все выл и выл, проникая даже в сон, и результатом являлся воздух. Воздух был соленым и прозрачным. 

    Даня не изменилась с тех давних пор. Встретила нас на пороге, вытирая мягкие, натруженные руки о передник, вспорхнула ими по бедрам, вскинулась и заспешила опять вглубь двора, приговаривая на ходу и раздавая всем жителям своего владения ласку и внимание. А ведь там, кроме цепного пса, ни разу не залаявшего на людей, были козы и виноградная лоза. И все они ощущали спокойствие, пока Даня семенила каждое раннее утро мимо них и к ним, бормоча себе самой молитвы, выбитые, истертые, понятные нам через слово, на своем языке, но как-то вошедшие в нас прочно…На небесах…святится Имя Твое…Хлеб наш насущный…Долги наши…Спаси и сохрани…. И была сила в каждом слове, не заученном, но данном. А ведь мы и вино тайно пробовали в той секретной беседке, и папиросами пыхтели, и гитару терзали заунывно. А все как-то прошло мимо. Ни разу Даня искоса не посмотрела на нас, ни гневно. А лишь однажды карты снесла со стола, истоптала их и сковороду пустую раскаленную поставила нам, сверкнув вдруг потемневшими глазами. Только-только успели мы руки убрать со стола…

    Так и текла мягко, неспешна наша юность нежная, под тенью сиреневых кустов, на откосе возле Лодочного переулка, пропитывая глаза лазурью и нежно дыша за пазуху лунными ночами, когда мы с Мишкой лежали в пахучей траве, и каждый из нас старался заснуть позже.

- Ты спишь?...
- Нет…
- Ну, спишь же…   
- Да нет же…

Но у каждого в глазах уже прыгали разноцветные клоуны и гримасами своими уносили далече, где еще не видно было горизонта. Там пока не знали бумажных цветов и фальшивых улыбок. Хотя все это пряталось в кустах. Но как далеко еще было до этого! Как молоды мы были.


Рецензии
Ну надо же! Кто бы мог подумать, что читая рассказ с таким названием можно получить столько нежности, тепла, и доброты!
И мозг выхватывает строчки, и цепляясь за них сигнализирует душе, и та улыбается, смеётся, плачет и тоскует о юности, о дружбе, нежности и доброте безоговорочной, которую редко встретишь и много ещё о чем.

".... Это было время, когда я не оглядывался"....

".. Когда у вас на рукавах и плечах искорки звезд, вы не имеете право на слабость..."( Вот бы все со звёздами так думали! Особенно с большими)
И эти ваши Мишкины глаза!!!
Здорово.

Александра Шам   06.05.2020 02:48     Заявить о нарушении
Александра, у вас каждый отзыв как роман. Спасибо.
С праздником!!!

Фрегатт   09.05.2020 00:25   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.