Пантелеич и сущность

   
Чёрный джип уже третий час стоял в низине перед таким же чёрным входом в заброшенную штольню. За это время из автомобиля никто не выходил, даже двери не открывались. Пантелеич всё чаще поглядывал на редкую для их посёлка машину. Любопытство его уже окончательно сменилось беспокойством.

   Небо хмурилось. Пришедший ветерок покрыл рябью потемневшую гладь пруда, прибивая к берегу поплавок. Две утки пересекли пруд и укрылись в зарослях под высоким противоположным берегом. День грустно и тревожно переходил в вечер. Клёв прекратился.

   Пантелеич встал и, поскользнувшись, едва не сполз в воду. От неаккуратного взмаха леска с поплавком запуталась в кувшинках. Пантелеич, тихо ругаясь, с силой тянул удочку вправо и влево, пока леска со свистом не оборвалась. Он сунул удилище в заросли осоки и, взяв ведро с плескавшимися карасями, спустился с насыпи и направился в сторону шахты.

   За тридцать лет после закрытия шахты от посёлка почти ничего не осталось: несколько полуразвалившихся кирпичных домов да десяток жителей. Посёлок густо зарос травой. Единственная улица сузилась до тропинки. И даже в месте выработки зелень всё настойчивее пробивалась на поверхность сквозь плотную породу. Посторонних здесь не бывало. Местные по делам своим скромным сами добирались до райцентра, что в семи километрах, пешком или на велосипедах. Делали это нечасто, вынужденно обрекая себя на долгие в раздумьях ночи и короткие в заботах, но такие же безмолвные дни. Впрочем, Пантелеич не ходил уже и до райцентра, дальше которого никогда в жизни не бывал. Дело в том, что…

   Нести ведро враскоряку было неудобно. Приходилось далеко отставлять руку, чтобы оно не било по бёдрам. Но по-другому Пантелеич ходить не мог…

   В общем, дело в том, что родился он не с двумя, а с девятью яичками. И каждое было размером, как и у любого другого мужика. Удалять лишние яички в районной больнице не решились без воли на то главного врача. А тот, решив заработать на феномене учёную степень, запретил это делать во имя науки. Года три изучал пацана, а потом исчез с накопленным материалом в столичных институтах. К тому же впечатлительная бабка Пантелеича, на которую его оставила загулявшая с шахтёрами мать, столкнулась однажды на больничном крыльце с цыганкой. И та за небольшую плату напророчила ей, что это, мол, не патология никакая, а девять божественных начал, девять великих жизней Пантелеича. И больше он в больнице не появлялся.

   Впрочем, почти все свои жизни к своему нынешнему предпенсионному возрасту Пантелеич растерял. Не сберёг. Являясь объектом насмешек и нездорового любопытства, он озлобился, одичал и запил даже раньше того, как обучился грамоте. Будучи трезвым, ходил понуро, бросая из-под чёлки настороженные взгляды, ожидая подвоха от каждого встречного. Выпив же, первым начинал разговоры, которые, впрочем, быстро перерастали в ссоры. Зимой на морозе богатство в его штанах каменело и при быстрой ходьбе гремело, как бильярдные шары. Летом в сильную жару всё у него там плескалось, словно не человек это прошёл мимо, а полупустой молоковоз по кочкам проехал.
 
   Первое яичко ему откусила собака, когда он страшно пьяный зашёл в чужой двор и полез со скандалом в конуру, чтобы укрыться от дождя. Потом как-то в драке получил удар ногой в пах. Ещё одно яичко потерял, когда угнал в райцентре мопед и поехал в посёлок по полю, чтобы его по дороге не нагнали. Но в траве наехал на брошенный плуг… Однажды он, замечтавшись, смотрел на летевший высоко в небе самолёт. И кто-то из кустов выстрелил в него из рогатки гайкой. То ли недоброжелатель, то ли хулиган. И тех и других было вокруг немало. Но самая обидная потеря случилась, когда Пантелеич решился испытать радость секса.

   Верка жила в райцентре и, как и Пантелеич, являлась местным феноменом. На правой руке у неё было шесть пальцев, за что её прозвали шестипалой. Каждый встречный считал своим долгом поздороваться с ней за руку, а потом отпустить в её адрес грубоватую шуточку и весело заржать. Позднее, чтобы избавить себя от этих нападок, Верка накачала свою руку, подолгу сжимая ею в огороде обрубок шланга из жёсткой резины. До такой степени накачала, что четверым парням при рукопожатиях сломала пальцы. Желающих здороваться с ней больше уже не было, лишь иногда мальчишки просили её раздавить сырое куриное яйцо, что она с лёгкостью и делала под восхищённые возгласы. Собственно, об этом и речь…

   Две потешные знаменитости района, конечно, знали друг о друге, но встреч избегали, стыдясь своей ущербности, которая, когда они оказывались рядом, не сближала их, а только отталкивала, усиливаясь. Но лет десять назад на Троицу они столкнулись случайно на кладбище, где находили последний приют ушедшие из райцентра и окрестных деревень. Уже вечерело, люди расходились. Пантелеич, хмельной и грустный, шёл от могилы своей бабки и увидел Верку. Такую же грустную и одинокую. Они разговорились, шагая между могил, и как-то так получилось, что оказались не у выхода, а в глубине кладбища.

   Прижав её своим телом к тополю, Пантелеич лихорадочно шарил рукой под юбкой. Оттянув резинку на её трусах, он проскользнул к ней между ног и протяжно простонал. Верка, за сорок с лишним лет так и не познавшая мужика, втиснула ладонь в ширинку его брюк, срывая пуговицы, и схватилась за первое, что ей попалось. Это было одно из трёх оставшихся его яичек. Оба тяжело сопели, задыхались в возбуждении и то ли не знали, что делать дальше, то ли не решались на это. Наконец Пантелеич, раскрыв её влагалище, с силой вошёл в него средним пальцем. Оба закричали…

   Так Верка стала женщиной, а Пантелеич достоинством своим принял нормальный мужской образ с двумя яичками. Третье, лишнее, Верка раздавила своей шестипалой ладонью. Но больше они не встречались, испугавшись невиданной страсти в обыденных человеческих отношениях.

   А два года назад Пантелеич потерял и предпоследнее своё яичко. Так вот уснул пьяный на обочине и даже не вспомнил наутро, что с ним случилось, и куда его очередная жизнь подевалась. Переживал сильно. Прозрел от того, что конец его близок, что так бездарно растерял всё, что имел. Даже пить уже не мог, страшно было. И людей совсем стал сторониться. В райцентре был последний раз в прошлом году, когда отвозил на велосипеде капусту для школьной столовой. Случайно зашёл в школе в музей боевой славы. Посмотрел экспонаты времён Отечественной войны. И на одном предмете задержался взглядом. Это была рубашка от гранаты — цилиндрическая болванка с насечками для осколков. И, повинуясь неосознанному порыву, Пантелеич спёр её.

   Дома он два дня приспосабливал эту рубашку для защиты своего последнего яичка, своего последнего божественного начала. В итоге всё получилось. Теперь яичко его находилось в металлическом цилиндре, который был закреплён на кожаном поясе.


   Джип был усыпан каплями моросящего дождя. Огромный с широкими колёсами он даже стоящий с выключенным двигателем создавал вокруг себя воображаемое движение. Пантелеич заглянул в салон сквозь тонированное стекло, но ничего, кроме своих любопытных глаз, не увидел. Он медленно обошёл вокруг и остановился перед капотом. На месте водителя кто-то сидел. Капли дождя мешали разглядеть лицо, оно лишь угадывалось, окаймлённое светлым воротом рубашки. Пантелеич помахал рукой. Ответного движения за лобовым стеклом не последовало. Возможно, человек спал.

   От входа в штольню тянуло холодом. Это было странно, поскольку штольня метрах в пятидесяти от входа была завалена. Пантелеич обернулся на чёрное нутро шахты и, поставив на землю ведро с карасями, открыл дверь автомобиля со стороны пассажира.

   Мужчина лет пятидесяти сидел неподвижно за рулём, уронив голову на грудь. Очки в золотой оправе съехали на самый кончик носа. Правая рука была просунута в рулевое сплетение. С подбородка тонкой нитью свисала уже подсохшая красноватая слюна, обрывок которой растёкшимся пятном выделялся на вороте рубашки.

   Лицо мужчины показалось Пантелеичу знакомым. Вроде, на бывшего директора шахты похоже. Но лет-то сколько прошло! Сын, что ли? Пантелеич хотел окликнуть мужчину, но от волнения лишь неопределённо хрипнул, поняв вдруг, что тот мёртв. Оглядев салон, Пантелеич взобрался на сидение. Под ногами мужчины лежала смятая упаковка, видимо, от лекарства. Над бардачком стояла початая бутылка коньяка и рядом — перевёрнутый металлический выдвижной стаканчик. Под самым лобовым стеклом лежали пухлая записная книжка в кожаном переплёте и серебристый портсигар с выдавленной на нём надписью «ГАЗПРОМ».

   Минут десять Пантелеич просто сидел, даже ни о чём не думал, пребывая ощущениями в совершенно другом мире, уже умершем, но ещё сохранявшем следы неведомой жизни. Наконец он потянулся к бутылке и налил себе полный стаканчик. Медленно выпил. Так же медленно выдохнул. И тут заметил перед собой тёмный экран, на котором неясно высвечивалась какая-то фиолетовая надпись. Это был бортовой компьютер, встроенный в панель управления. Пантелеич зажал бутылку между ног, осторожно снял с мужчины очки и приблизил их к своим глазам. Наклонившись почти вплотную к монитору, он прочитал: «Я выхожу».

   Дождь усиливался, с нарастающим шумом стуча по земле. Пантелеич прикрыл дверцу и налил себе ещё. И уже коснулся губами края стаканчика, как вдруг застыл, глядя на лобовое стекло. На стекло не падало ни единой капли! Он открыл дверцу. Земля шуршала уже так, будто по ней мели сотней метёлок. И вдруг из бетонного чрева штольни повалил чёрный дым. Пантелеич, расплескав коньяк, захлопнул дверь и замер.

   За несколько минут дым накрыл собой всё вокруг. Наступила полная темнота.

   После того, как шум снаружи стих, Пантелеич, чувствуя себя как в гробу, какое-то время ещё выжидал в надежде на хоть какой-нибудь просвет. Затем нащупал ручку и толкнул дверцу.

   Он неуклюже вывалился из машины, упав на четвереньки, и огляделся. Нет, снаружи был всё тот же вечер. Солнце ещё не ушло за горизонт, безнадёжно застряв в густых тучах. Земля вокруг штольни и джип были усыпаны плотной угольной пылью. В ведре всплыли кверху пузом безжизненные караси. Пантелеич сполоснул водой испачканные руки и заспешил к дому, подгоняемый смутной тревогой…

   Первым он увидел деда Фрола. Тот лежал возле колодца лицом вниз. В руке было зажато опрокинутое ведро. За ним, вытянув лапы, лежала на боку его мохнатая собачонка Репка.
 
   Во дворе Егоровны Пантелеич увидел бездыханное тело её козы, чья шея была неестественно повёрнута. На лавке у другой половины дома лежали тела единственной в посёлке семейной пары: Елены Павловны и Аркадича. Засмотревшись на них, Пантелеич споткнулся и едва не упал. Обернувшись, он увидел кошку. Рыжая, Егоровны, кажется.

   Тётка Якимиха лежала на полу, поджав колени. В белом платке и красивом платье, в котором её давно уже не видели. В углу перед ней, у иконы, горела лампадка. Похоже, молилась. В последнее время Пантелеич часто беседовал с ней на разные темы. Вернее, больше слушал, поскольку прошлое своё не любил, а будущее не понимал. Порой Якимиха говорила загадками, над которыми он потом подолгу задумывался. Не потому, что хотел понять смысл сказанного, а просто ради приятного напряжения мыслей, в чём находил успокоение и самоуважение. То есть то, чего был лишён все свои годы. «Сущность ещё проявит себя», — сказала Якимиха в их последнюю встречу.
 
   Кажется, именно это и произошло сегодня. К ней он и пришёл за ответом.

   Не заходя к себе, Пантелеич мимо затихших домов вышел на разбитую временем дорогу. Немного постояв, решительно двинулся в сторону от посёлка, унося в своих штанах единственную сохранившуюся тут жизнь.

   Впереди на уже почерневшем горизонте полыхали зарницы. Что-то там ещё происходило.


Рецензии
Однако! Прям жаль Пантелеича, а еще Репку... Как в компьютерной игре - было девять жизней! Вот тебе и феномен...
Отличная история с таким хорошим абсурдом и подтекстом!
Спасибо, Анн!

Ирина Анди   02.06.2017 04:50     Заявить о нарушении
Ну, как-то не очень бережливо я с Пантелеичем обошлась. Но шанс-то оставила!
И вам спасибо!

Анн Диа   02.06.2017 13:22   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 22 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.