10. караван-сарай

Караван-сарай.   

временной отрезок  91-92гг.
1
Вера  Петровна  упорно  отводила  глаза. Смотрела  куда  угодно. На  стенд  противопожарный, на  поблекшие  листки  объявлений, приколотые  булавками  к  информационной  доске.  Затем  и  вовсе  потупилась, опустив  глаза  долу  – лишь  бы  только  избежать  прямого  взгляда. При  этом  отчаянно  суетилась -
- Нет,  не  сюда…Проходите, Валерий  Иванович,  проходите. – пытаясь  во  чтобы то  ни  стало  пропустить  его  вперед.
 Тесный  жэковский  коридор  явно  не  был  рассчитан  для  такой  рокировки.  Добрую  половину  его  ширины  немедленно  поглощало  взволнованное  тело  Веры  Петровны.  Оно    трепыхало   распахнутой  каракулевой  шубой  и  съехавшим  пуховым  платком,    тяжелой  грудью, нервным   мельтешением   рук,   беспрестанно  распространяя  вокруг  себя   невероятную  смесь  средней  паршивости парфюма  и  вспотевшего  от  нервной  перегрузки  тела. Вера  Петровна то и дело  разворачивалась  к  спутнику,    кося  неуловимыми  глазами – ко  мне  в  кабинет,  Валерий  Иванович… И  снова   занимала  собой свободное  пространство.
Такие  странности  начались с полчаса  назад,  когда  Вера  Петровна  сама  лично   вскарабкалась  по  сугробам,  неловко  балансируя  на  возвышении  у  самого  бортика,   после  чего  грудным,  не лишенным  приятности  голосом   завопила  на  весь  двор –
- Валерий  Иванович,  Валерий  Иванович,  идите  сюда.
Валера   даже  не  сразу  узнал  ее. А  когда  узнал - глазам  своим  не  поверил.  Нет,  всем  известно,  где  его  искать. Удивляло  следующее – Вера  Петровна, как  начальник  ЖЭКа,  вполне  могла  кого-нибудь  за  ним  отрядить,  чем  самой-то  бегать.  Из  чего  Валера  сделал  заключение - раз  такая  дама  не  погнушалась  прогуляться  до  катка -  видно  дело  важное,  не  терпящее  отлагательств.
Так  и  оказалось.
- Я  из  управы  только  что.  Для  вас  тут… это  срочно… Пойдемте  со  мной.
Теперь  они  вдвоем  мельтешились  в  узком  жэковском  коридоре,  и  Валера  жался  к  самой  стене,    пытаясь  протиснуться  в  оставшееся  свободным  пространство,  вернее  в то,  что на  его  долю  от   пространства  этого  осталось.
Таким  образом  они  добрались  до  кабинета.  Суматошные  поиски  ключей  продолжались  с  минуту. Наконец  дверь  открылась,  и  Вера  Петровна  вплыла  в  кабинет.
- Вы проходите, проходите, не  стойте. – суетилась   начальница  и  сама  тут  же  занялась  шубой,  сумкой,  платком,   зашелестела  какими-то  бумагами,  зачем-то  полезла  в  шкаф – чем  угодно, лишь  бы  еще  немного  оттянуть  сам  момент  разговора.
Наконец  она   шумно  расположилась  за  столом. 
- Вы  садитесь.
Валера  занял   стул  напротив.
С  минуту   покопалась  в  ящике  стола,  всеми  силами  напуская  на  себя  крайне   занятой  вид. На  самом  деле  нужная    бумага  лежала  сверху.  Вера  Петровна  сознательно  тянула  время.  А  еще   кляла  на  чем  свет  стоит  районное  начальство. Про   себя  естественно.  Что  именно  на  нее  повесили  такое  неприятное  поручение.
- Вот… Ознакомьтесь…
Пухленькая  ручка  на  всякий  случай  придержала  документ. Листок  едва  заметно  дрожал.   Глаза  Веры  Петровны  перестали  бегать по  сторонам, и  теперь  смотрели  прямо  на  Валерия  Ивановича.
Он   сразу  уловил   самую  суть, изложенную скупыми  казенными  фразами.
Освободить  помещение  по  адресу…
Строчки  исказились,  запрыгали  перед  глазами. Холодный  пот  прошиб  немедленно,  отозвавшись   сердечной  аритмией. Он  решил, что чего-то  не понял,  перечитал  снова. Вопреки  всему  там  по-прежнему  стояло -  освободить  помещение…
От  такого  сюрприза  Валерий  Иванович    едва  не  подскочил.   Наманикюренная  ручка  дернулась, испугавшись  непроизвольного  движения.
- То  есть  как – освободить  помещение? Кто до  такого  додумался?  Я  двадцать  лет  с  ребятишками… И  куда  нам  прикажете  деваться?
- Что  вы  так нервничаете,  Валерий  Иванович? Приказ  администрации… Вот,  сами  взгляните.
Но  в  руки  бумагу  так и  не  дала. Валера  успел  заметить  круглую  печать  и  лихую  размашистую  подпись.
- До 25-го  марта  - продолжала  Вера  Петровна. – Еще два месяца  почти.  Как  раз  ваш  хоккей  закончится.
- Закончится?  Нас  фактически  выгоняют,  а  вы  мне  так  спокойно  об  этом  говорите.
На  самом  деле  это  было  не  совсем  так.  Вернее,  совсем  не  так.
 Вера  Петровна   заметно  нервничала. И  нервничать  начала  уже  в  районной  управе,  куда  была  вызвана  по  данному  делу.  Затем нервничала  всю  дорогу  до  самого  катка,  и  пока    шла  с  Валерием  Ивановичем   до  кабинета, все  пыталась  представить  себе   предстоящий  неприятный  разговор. И  сейчас  тоже  нервничала. Интуитивно понимая,  что  в  этом  всем  есть  какая-то щемящая  душу, совершенно  вопиющая  несправедливость. Ей   было  жаль  и  тренера,  и  ребятишек, тем  более  что,  сколько  она  себя  помнила – Валерий  Иванович  всегда   занимался  катком.  Даже   сын Веры  Петровны  одно  время  тоже  тренировался  там. Правда,  быстро  бросил,  но не  в  этом  дело. А  дело  в  том, что  распоряжения  начальства,  пусть  и  неприятные, нужно  выполнять. И  никакая  интуиция  здесь  не  указ.  Даже  если  лично  вам  человек  симпатичен.  Даже  если,  будь  ваша  воля, вы  бы  и  пальцем  его  не  тронули. Потому  в  данном  случае  лучшая  защита – это  нападение. Для  этого как  раз  подходит  сухой  официальный  тон  и  лаконичные  строчки  приказа. Что  и  было  немедленно  продемонстрировано.
-  От  меня  ничего  не  зависит,  Валерий  Иванович. Я  ничего  не  решаю.  Мое  дело – поставить  вас  в  известность. Вот – распишитесь,  что  с  распоряжением  ознакомлены.
Опять  скосив  глаза,  добавила -
- Еще  спасибо  скажите, что  до  конца  сезона  вас  оставили.  Могли  и  прямо  сейчас  попросить.
-  Сказать  спасибо? Кому? – возмутился  Валера.
- Я  ничего  не  могу  сделать, Валерий  Иванович. –  ему  показалось,  или  напоследок  прозвучала  нотка  сочувствия.
 -  Вы же  на  заводе  числитесь. Вот  с  завода  вашего  и  спрашивайте. – Вера Петровна   поднялась  из-за  стола,   показывая, что  разговор  закончен.
С  каких  это  пор? Ишь,  как  заговорила. – думал  Валера  по  дороге  домой. - С  завода  вашего… Как  будто  она  сама  не  оттуда. Да  тут  куда  ни  плюнь – все  с  завода. И  сами  они  все  с  завода. И  дома  эти – заводские. Я  понимаю,  что  сейчас  всем  не  сладко.  Но  нельзя  же  так – взять  и  выкинуть  и  кого? -  ребятишек. Здесь  явно  какая-то  ошибка. В  администрации  чего-то  напутали  видно. Все  прекрасно  его  знают. Весь  район  знает.   Без  малого  четверть  века  он  с  детьми   катком  этим  занимается. Может,  на  заводе  что  случилось?
Стало  быть,  с  завода  и  надо  начинать.
2.
 Решение  поехать  на  завод  в  долгий  ящик  Валера  откладывать  не  стал. Быстро  собрался  и  на  остановку. Они  там  до  шести – он  вполне  успеет.
Добротное  пятиэтажное     здание   заводоуправления   в  наступавших  сумерках   выглядело  угрюмо.  Облицованное  мрамором  крыльцо,  обычно  залитое  светом, на  сей  раз сиротливо  освещала  одна единственная  лампочка. Отчего  вымахавшие под  четыре  метра голубые  ели  по  бокам   входа  смотрелись  мрачными  разлапистыми  монстрами.   Темные  окна  этажей тоже  оптимизма  не  прибавляли.
 Экономят, что ли? – пожал  плечами  Валера. - А  может, нет  никого.
От  такой  мысли по  спине  пробежал  холодок.  Троллейбус  затормозил,   высадил  его  на  пустой  остановке  и  умчался.  Стараясь  избавиться  от  неприятных   ощущений, Валера быстро  зашагал  к  крыльцу.
 Вахтера  на  привычном  месте  не  оказалось. Валера  беспрепятственно  прошел  вертушку,  убрал  не понадобившийся   пропуск  в  карман  и  огляделся.
- Никак  вымерли  все?
Мраморный  вестибюль    был  пуст. Зеркальные  колонны  отражали  свободное  пространство. Настенное  панно  «Даешь  Родине  сталь»  с  мощными фигурами  сталеваров  у   раскаленного  жерла  мартеновской  печи  смотрелось  единственной  одушевленной  группой.
Некстати  в  памяти  всплыло -
«И  вот  он  прямо  с  корабля 
пришел  давать  стране  угля,
А  вот  сегодня  наломал  как  видно  дров»
  Придет  же  в  голову  такое – усмехнулся  Валера. – как бы  самому    по  горячке  чего не  наломать.  Но  куда  все  подевались?
Здание  выглядело  внезапно  покинутым  по  воздушной  тревоге.
Впрочем,  нет. Где-то  сбоку  хлопнула  дверь,  зацокали,  удаляясь,  каблучки, снова  хлопок  дверью – и  опять  тишина. На  столе  дежурного  сердито  зашипел  электрический  чайник.  Значит,  кто-то  его  поставил. Похоже,  все  не  так  плохо.  Ладно,  разберемся  по  ходу.  Валера  миновал  вестибюль, и  направился  к  лестнице.

-… она  соперниц  не  имела-а…  - эхом  донеслось  до  него. 
Где-то  в  глубине  полутемного  коридора   маячила   фигурка  в  черном  халатике.  Фигурка  двигалась,  громыхала  ведром, напевала – то есть  подавала  почти  все  признаки  жизни.
- …так  дайте ж  ми-ило-остыню  ей-й… -  самозабвенно  фальшивила  тетя  Даша,  намывая  полы.
Валера  едва  не  бросился   к  ней -
- Тетя  Даша,   из  начальства  кто  есть?
- Да  може  и  есть. А  тебе  кого  надо?
По  ней  сразу  было  видно – чем  меньше  народу,  тем   ей  лучше. Не  топчется  никто, под  швабру  не  лезет.  Чистота,  порядок.
- Анатолий  Васильевич  у  себя?
- Здесь  ищо. Оне  теперь  ключ  мне  оставляют. Вон  на  столике. Сий-час.
Она   любовно  прислонила  орудие  труда  к  стенке, стянула   перчатку,   шмыгнула  носом,  не спеша  прошаркала  к  столу  дежурного.
-  Чайничек  вскипел. Вот  и  славно.
Валера  молча  наблюдал, как  тетя  Даша  заваривает  в  кружку  чай. Как  перебирает  бирочки  на  связках. Те  позвякивали  в  ее  руках -
- От 15-го…  нету. Поднимись  туда.
Уже  вдогонку   донеслось -
- она ж  у  ва-ас  просить  стыди-ится…
Акустика  пустого  коридора  сгущала  звуки. Живо  рисуя  вместо  старушки  со  шваброй  босую  нищенку  возле  церкви. Та  куталась  в  дырявый  шерстяной  платок  поверх лохмотьев  черного  рабочего   халата, робко протягивала  иссохшую  руку  и  умоляюще  слезилась    тети  Дашиными  глазами –
- подайте ж  милостыню  ей…
Что  за  черт. -  усмехнулся  Валера. - Еще  приведений  только  не  хватало.
О  том,  что  в   полутемном   пустом  здании  еще  и  не  такое  случается,  он  как-то  прежде  не  задумывался. Да  и  некогда  было – пока  доберешься  до  нужного    кабинета – сто  раз  со  всеми  встречными-поперечными  поздороваешься, сто  раз  окликнут – как  дела? и  сам   заодно  поинтересуешься – как  жизнь? А  теперь  пусто.  Нет  никого. Уборщице  на  радость. Она  теперь  тут  главная.  По  крайней  мере,  пока.
3.

На  столе  председателя  профкома  стояла  рюмка  коньяку. Сам  Анатолий  Васильевич  сидел  напротив, гипнотизируя  неподвижным  взглядом  пузатое  стекло  с  золотой  каемочкой  по  краю. Аккурат  по  этой  каемочке  играл  тяжелым  янтарем    напиток  из  представительских  профсоюзных  запасов.  Арарат - хороший  коньяк,  выдержанный. Под  такой  коньяк  не  стыдно  разные  делегации  встретить,  а  затем  их  же  и  проводить. То  есть  было  не  стыдно. Потому  как  уже  с  полгода  никто  с  визитами  на  завод  не  наведывался. Разбежались,  разлетелись  в  перестроечной  круговерти    заинтересованные  организации.  Как  будто  разом  вымерли  все.  И  огромный  завод  потянули  за  собою  в  пропасть.  Завод,  конечно,  не  нищий, он  продержится  какое-то  время. Но  вот  вопрос – сколько? И  как  так   получилось, что  огромный,  государственной  значимости  завод    оказался  вдруг  никому  не нужен?  И  что  отвечать  людям, оставшимся  не  у  дел? И  куда  им  прикажете  деваться,  если  градообразующее  предприятие  загибается  на  глазах? Что  им  делать?  На  подножный  корм  перейти?
Анатолий  Васильевич ополовинил  рюмку, закурил. 
Нет, он-то  как  раз  работу  себе  найдет. С  его-то  связями – куда  хочешь,  пожалуйста. И  в  управу  городскую, и  на  кафедру в  институт  его  приглашают. Только  Верещагинское  «за  державу  обидно»  засело, и  колет  как  иглой.  И  ничего  с  этим  поделать  нельзя. Так  и  будет  щемить  сердце  – почитай,  вся  жизнь  на  родном  заводе  прошла.
Потому,  наверное,  расслабиться  у Анатолия  Васильевича  никак  не  получалось, и коньяк, как  назло,   не  спешил  оказывать  свое  благодатное  действие. Да  что  такое  полрюмки  коньяку  для  солидного   мужчины? Пусть  облысевшего, пусть  с  небольшим  брюшком, пусть  разменявшего  пятый  десяток. Да  ничего. Совсем  ничего. А  значит,  следуя  логике,    добавить  не  мешало  бы. Анатолий  Васильевич  покрутил  рюмку  в  руках, прищурился  сквозь  нее  на  свет  настольной  лампы – подумал,  налил  еще, опять  до  самого  края - пусть  в  одиночку, но  он  напьется  до  состояния,  когда  мир  вокруг  не  кажется    таким  уж  беспросветным.
- Есть  кто? 
 Валера  шагнул  в  кабинет,  не  дожидаясь  приглашения.   
 - А  накурил-то – хоть  топор  вешай. Ты  что  это, Толя?
-  Будешь? –   Анатолий  Васильевич  без  лишних  церемоний  пригласил  его к  столу.
  Они   выпили, растерзали  тупым  ножиком  половинку  лимона,  и  Толя    наконец-то  ощутил,  как   горячая  жидкость  разливается  живительной  волной,  врачуя   донельзя   расшатанную  нервную  систему.   И   про  себя  отметил – вдвоем  как-то  оно  веселее, что  ли.   
- Хорошо... Ну-с,  с  чем  пожаловал?
- Ты  понимаешь,  какое  дело…
Они  давно  знали  друг  друга, давно были  на «ты».  Именно  здесь, в  этом  кабинете  двадцать  лет  назад    решался  вопрос  о   направлении Валерия  Ивановича  на тренерскую   работу. Тогда  было  сказано  много  красивых  слов  о  воспитании  советской  молодежи,  физкультурном  движении  вообще и  особой  поддержке  детского  спорта в  частности.
Толя  прекрасно  помнил  то  время. Тогда  он,  молодой  профсоюзный  лидер, лихо  взялся  за  дело - умел  добиться  взаимопонимания  с  руководством,  выбить  дополнительные  фонды, помещения,  даже  летнюю  спортивную базу    организовал – увы,  все  сейчас  катилось  под  откос  вместе  с  огромной  заводской  махиной –  и  одними  красивыми  словами  тут  ничего  поделать было  нельзя. 
Явись  к  нему  Валера  часом  раньше, он,  быть  может,  отделался  парой  общих  фраз  и  только. О  том,  что  всем  сейчас  плохо,  ты  уж  потерпи.  Да  как-нибудь, да  посмотрим,  может,  что  сделать  можно.   Успокоил  бы – с  тем  и  отпустил.  Но,  по странно-извращенной  народной привычке  постоянно  наступать  на  больную  мозоль,  Толя,  только  что  мечтавший  забыть  навалившийся  ворох  проблем   хотя  бы  на этот  вечер,   принялся  теребить  свежую рану   с  особым  энтузиазмом. Чему,  понятно,  способствовало  только  что  выпитое. К  тому  же  рядом  сидел  собеседник, и  можно  было  выпустить  пар, высказать все  без  оглядки, словно  у  себя  на  кухне, не  боясь, и  нисколько  не  приукрашивая  истинное  положение  вещей.

- Ты только  посмотри,  что  делается. – гремел  Тола  на  весь  кабинет - Три  четверти  завода  в  отпусках.  Оборонка  молчит. Госзаказ  сняли. Раньше прокат  и казахам, и  в  Баку  гнали  - другие  государства  теперь. Независимые  все  стали.  Только  вот  вопрос – от  кого?  И  на  кой  черт  такая  независимость  нужна, если  денег  нет?  Не  поверишь – зарплату  нечем  выдать. Это еще  за  ноябрь.  Три  месяца  уже.
Он  прошелся  по  кабинету,  нервно  дернул  фрамугу – пустить  свежего  воздуха – не  помешает  для  пошедшей  кругом  головы.
- Да  знаю  я.  Каток  тут  при  чем? – Валера  упрямо  возвращал его  к  своему  вопросу - Выставляют  нас  на  улицу. Бумагу   из  администрации  прислали. Сам  читал. Дом-то  заводской – как  же  так?
- Уже  нет,  Валера. С  баланса  все,  что  можно  завод  сбросил.  Городу  теперь   все  передали    в  коммунальное  хозяйство.  Речь  сейчас  о  выживании  идет – какие  тут  дома.
- О  выживании? – удивился  Валера -  Говорили  же – к  весне  все  наладится. Вроде  заказ  получим…
- Какой  заказ? – перебил  Толя – От  кого  тот  заказ? Сказки  это  все.  Чтобы  народ  успокоить.
 Слухи  о  весеннем  заказе  упорно  повторял  весь  город – оттого  все  ждали  весны, как  манны  небесной.
- Плохо  дело, Валера. Совсем  плохо. Вплоть  до  остановки  печей – понимаешь? Мы  фактически   банкроты. Завод  в  долгах,  как  в  шелках. Ясно  теперь?  А  ты  говоришь – каток…
- Толя, ты  меня  сам  лично  двадцать  с  лишним  лет  назад  отрядил  этим  делом  заниматься.  Вот  ты  и скажи – что  теперь  делать? К  депутату  идти?  Или в  райисполком?
Валера   по  старинке  называл  районную  управу  райисполкомом, справедливо  полагая, что  от  переименования  ничего  на  самом  деле  не  меняется. Хоть  горшком  назови – все  едино, лишь  бы  помогли.
Толя  отрицательно  замотал  головой, разметал  в  переполненной  пепельнице  окурок, болезненно  поморщился  и  принялся  объяснять:
- В  администрации  тебя  слушать  никто  не  станет. Ты  кто?  Заводской рабочий. Если  мне  память  не  изменяет - литейщик. Где  написано,  что  ты  тренер? Какой  у  тебя  спортивный  клуб? Нигде,  понимаешь – нигде  это  не  зафиксировано. Ты  трудовую-то  свою  открой. Там  ничего  такого  и  в  помине  нет. За  все  эти  двадцать  лет  никто  не  удосужился  тебе  хоть  какой-то  юридический  статус  предоставить. Да  и  не  собирался никто  этого  делать. Всех  все  устраивало  до  сих  пор.  А  теперь  уж  поздно.
- Но  хотя  бы  попытаться  стоит, Толя. – это  прозвучало  не  то  вопросом,  не то  утверждением.
- Не  советую. Ничего  ты  не  добьешься.  Только  нервы  измотаешь.  И  зачем  тебе  это  надо? Пенсия  по  вредности  у  тебя  через  год  – хватит  тебе. Вот  и  успокойся. Выпей  лучше.
И  не  дожидаясь  поддержки, опрокинул  содержимое  рюмки себе   в  рот.
- Ты  что  говоришь, Толя? - все только  что  услышанное  никак  не  укладывалось  в  Валериной  голове. Понятно,  он  возмутился -   Ты  что  такое  говоришь? Что  значит – успокойся? Да  я  всю  жизнь  катком  этим  занимаюсь…
- Валера,  плюнь  ты  на  это  дело. Да  хрен  бы  с  ним, с  катком. – перебил    Толя. - Подумай  о  себе.  Тебе  больше  всех  надо  что ли? Никто - слышишь – никто  даже  пальцем  не  пошевелит – ни  депутат, ни  кто  другой. Раз  решили  помещение  отобрать – отберут  и  на  детей  твоих  не  посмотрят. Когда  все  катится  ко  всем  чертям – ничего  ты  спасти  не  сможешь. И  не  пытайся.
 Пальцы  нервно  разминали  сигарету.  Пауза  висела   в  воздухе  тяжелым  табачным  дымом,  и  от  нее,  этой  паузы,     стало  трудно  дышать, а  в  довершении   неожиданно  остро  кольнуло  в  груди -
- Не  понимаю  я  тебя. - Валерин  голос зазвучал    устало - Если  ЭТО  дело  не  стоит  того,  чтобы  его  спасли,  тогда – что  стоит  спасать? И почему   вдруг  сейчас   все  покатилось? Как  ты  выражаешься – ко  всем  чертям? Ты  посмотри  вокруг - все  то  же  самое. Люди  те  же  самые.   
Красные  Толины  глаза    смотрели  куда-то  мимо  него, а  слова  прозвучали  обреченно -
- Люди, может,  и  те  же. Времена  другие,  Валера. Окаянные  какие-то  времена.  И  не  думал,  что  доживем  до  такого.
 
Лестница  проводила  его    тревожным  молчанием.  На  сей  раз  пения  слышно  не  было.  Тетя  Даша  сидела  на  месте  дежурного,  куталась  в тот  самый, померещившийся  давеча     шерстяной  платок  и  прихлебывала  чай.
Валера едва  взглянул  на нее. Он покидал  заводоуправление  в  самом  мрачном  расположении  духа. 
На  завод  надеяться  больше  не  было  смысла.
4.
Местный  дворник  рассудил  по-житейски  просто.
- Что  ты  в  самом  деле,  Валера? Лопаты  твои  в  подвал  составим…
Валера  только  руками  развел.
- Андреич,  ты  что?  И  пацанов – тоже  в  подвал? Ты  пойми…Как  я  им  объясню,  как  в  глаза  смотреть  буду? 
Действительно – как  объяснить  мальчишкам,  что  их  выставляют  вон? Что  все  эти  вымпелы- кубки  - все  никому  не  надо  и  сами  они  со  своим  хоккеем   тоже  никому  не  нужны.
- Помещение,  гляди ж  ты, им  понадобилось.
- Видать  кому-то  приглянулись   хоромы  твои,  Валер… -  Андреич  мыслил  на  редкость  здраво.
Хоромы,  и  правда,  были  дай  бог  каждому. На  первом  этаже  жилого  дома,  считай  площадью  с  хорошую  квартиру. Только  спланированы  по-другому. Предбанничек   небольшой, а  затем  зал. Вдоль  стены – шкафчики, в  центре – стол  длинный, вдоль  него – скамейки.  Чтобы  и  переодеться,  и  чаю  попить  после  тренировки  можно  было.  Ну  и  конечно  кладовка  со  всякими  причиндалами  имелась -  клюшки,  шайбы, сетка  для  ворот, запчасти  всякие – наколенники  со  шлемами  и  прочее, прочее. Украшали  ту  комнату  развешанные  по  стенам   вымпелы -   за  двадцать  лет  много  раз  их  вручали,  и  каждый  раз  – за  дело.  Вернее,  за  игру. Кубки  же  стояли  в  стареньком  полированном  серванте. Серебряные,  золотые,  с  хоккеистом  на  боку,  с  гравировками -  начиная  с 74-го  года,  когда  первый  раз  они  выиграли  Золотую  Шайбу. С  тех  пор  кубков  этих  прибавилось. 11 раз    побеждала  его  команда. И каждый  раз  это  был  восторг,  и  блеск  в   мальчишечьих   глазах, и  огромный  торт  на  всех,  и  конечно – мечты,  мечты…
- Я  тебе  помогу, ты  не  переживай  так, Валер, - продолжал  Андреич. – Мы  сто  лет  друг  друга  знаем.  А  зараз, если  так  вышло, местечко  всегда  найдется, куда  запчасти  твои  убрать. Вот  с  пацанами  сложнее.
С  ним   сразу  становилось  спокойнее, что  ли. Неторопливый   мужик  был Андреич,  и  все  у  него как-то  ладно  спорилось. Коренастый,  широкоплечий – еще  ватник да  валенки  напялит – мужичок  с  ноготок  настоящий. Лицо  открытое, беззлобное. Невозмутимый – шуточку  забористую  отпустит, и  снова  за  лопату – снег  у  подъездов  с  утреца   уберет, в  обед  снова  пройдется, и  домой.   
- Не  боись, прорвемся, Валер, – успокоил  как  мог Андреич – Чай  не  впервой  нам. И  не  такое  переживали.
5.
В  администрацию  он  все  же  пошел. На  следующий  день. Костюм  приличный,  рубашечка  свежая,  галстук – все  как  положено.  Непривычно  только – сам   себя  едва в  зеркале  узнал, но  что  делать,  раз  надо.
Красная  ковровая  дорожка  пересекала  холл,  убегая  дальше  по  коридору. Пальмы  в  кадках обреченно  ютились  возле батарей  центрального  отопления.  Массивные  двери  кабинетов  сверкали  латунными  табличками. 
Оказалось – здесь  свой  порядок  и  вот  так  запросто  вломиться  в  нужный  кабинет  не  получится. На  все  есть  секретарь  и  вообще – запись  населения  по  личным  вопросам  каждый  первый  понедельник  месяца.  А  сегодня  среда. О  чем  и  возвестил  Валерию  Ивановичу очень  вежливый  молодой  человек,  а  затем  поинтересовался –
- Вы  по  какому  вопросу? 
И  внимательно  выслушав,  ответил –
-  Ближайшая  запись  на  май  месяц.
- Какой  май? Ты  что? – не  выдержал  Валера. – Нас  в  конце  марта  выселять  собрались. Это  не  мое  личное  дело – поймите.
Молодой  человек  оказался  на  редкость  понятливым.
- Вы  можете  поступить  следующим  образом. Напишите  заявление  и отправьте    его  заказным  письмом. Так  получится  быстрее. В  этом  случае  ваше письмо  сразу    поставят  на  учет  и  начнут  по  нему  работать. А  с  вами  обязательно  свяжутся  и  ответят  в  течение  месяца. Вам  назначат  дату приема, вас  вызовут, вы  только  не  волнуйтесь. Вот  адрес  возьмите, да, писать  будете  на  имя…
Он  протянул  исписанный  аккуратным  девичьим  почерком   листок.
За  что  и  держат   здесь – усмехнулся  Валера. – Поет,  как  соловей  и  пишет  красиво. Только  непонятно,  сложно  это  все. Что  за  терминология  у  него  дурацкая - назначат  прием…, вызовут…, не  волнуйтесь… - он же  не  пациент  психбольницы, в  конце  концов.
 И  почему  нужно  действовать    обходными  путями, посылать  какие-то  письма,  причем  непременно  с  уведомлением,  когда  можно  просто  принять  его,  раз  уж  он  здесь.  И  чиновник,  от  которого  это  зависит  наверняка  тоже  здесь, и  сидит  сейчас  в  кабинете,  возможно  прямо  за  этой стеной.
На  выход Валера   не  спешил. Он  прошелся  вдоль  по  коридору,  изучая  таблички –
Служебное  помещение
Служебное  помещение
Те   явно   не  радовали  глаз  разнообразием. Валера  насчитал  их  с  десяток, удивляясь  такой  неопределенности – черт  его  знает,  что  под  этим  «Служебным  помещением» подразумевается. Может,  тот  самый  чиновник,  что  отдал  распоряжение  выкинуть  их  на  улицу,  именно  за  такой   безликой  табличкой  сейчас  и  скрывается. 
Он  хотел  было  направиться  к  выходу,  но  тут  вывески  наконец-то  сжалились  над  ним.   В их   дружном   несговорчивом  ряду  появился  просвет. На  сей  раз  табличка  гласила -
Депутат Кировского  района
 г. Коршунова О.С.
далее  следовало – Приемная.
Вот  куда  нужно  было  идти  сразу – осенило  Валеру.
За  дверью  оказалась довольно  просторная  комната,  где  опять   находился  секретарь. Он  же  помощник  депутата.  Самого  депутата,  понятно, на  месте  не  было.
 Они  тут  неуловимые  все  какие-то. – ему   только  и  оставалось, что  усмехнуться.
Валера  уже  понял –   по  крайней  мере,  сегодня   он  обречен  на  общение  с  секретарями  и  только  с  ними.
Нет,  расписание  приема  висело  на  двери,  просто  он  явился  невпопад. Значит,  сам  виноват. Тем  более  что  девушка-секретарь  с  живейшим  любопытством  выслушала  его.
- Конечно,  Ольга  Сергеевна  вам  поможет. – то  и  дело  щебетала  она – Такое  нужное,  полезное  дело… это  же  дети…как  можно. Вот,  оставьте  заявление… Я  ей  сразу  отдам. Она  разберется. Обязательно   разберется.
Так, непрерывно  щебеча, она  усадила  его  «все  обстоятельно  изложить  на  бумаге», потому  что  « Ольга  Сергеевна  очень  заняты,  и  записаться  на  прием  к  ней  сложно,  и  все  уже  давно  расписано  на  полгода  вперед  и  даже  больше». Но,  «она,  конечно  же, вам  поможет,  сразу   займется  этим  делом,  и  обязательно  с  вами  свяжется,  и  назначит  дату  приема,  вас  вызовет – вы  только  не  волнуйтесь». Тут  Валера  несколько   напрягся  и  не  без  оснований -   он  уже  сегодня    это  слышал,  практически  слово  в  слово.  Только  в  другом  конце  коридора -  в  исполнении  другого  секретаря.
Но ало  накрашенные  губы  девушки расходились  в такой  безупречной  улыбке, и  милые  веснушки  так  задорно  рассыпались  по  круглому  ее  личику,   что  Валера  безропотно  подчинился  ей – и  сел,  и  написал – хотя  грамотей  он  был, прямо  скажем,  еще  тот.  Затем  смотрел,  как  она  регистрирует  его  заявление,  как  заносит  записью  в потрепанный разграфленный  журнал.  На амбарную  книгу  похоже –  так, кажется,   это  раньше  называлось –   глядя,  как   склонилась  над  нею  секретарша, думал   Валера - такая  же  здоровая  и  листы  замусоленные,  аж  с  краев  загибаются,  и  закладочка  матерчатая  красным  язычком  выглядывает –  тоже  видавшая  виды,  как  и  сама  книжка.  А  теперь  поди  ж  ты – журнал  регистраций это  и  заявление  его  аккуратненько  сюда  вписано  от  сегодняшнего  числа   под  номером…
- Вы  у  меня  в  первых  рядах – сразу  к  Ольге  Сергеевне  на  стол – довольно  тряхнув  рыжей  челкой,   объявила  секретарша. 
- А  на  прием  попасть  в  ближайшие  дни  никак  не  получится? Может,  лучше  запИшите  меня?  Так  вернее. - предложил  Валера.
 Девушка  поджала  губы. Выражение  лица  сделалось  кислым  от непроходимой  бестолковости  посетителя:
- Она  вас  примет,  обязательно  примет. Вы  не  волнуйтесь…Через  неделю  или  две… Ольга  Сергеевна   сильно  загружена. Постоянно  в  разъездах… 

Здание  районной  управы  Валера  покинул  со  смутным  чувством, что  его  обманывают. Раздавать  обещания  от  лица  неуловимого  депутата  каждый  может. Теперь  ломай  вот  голову – примут  -  не  примут. По  вторникам  у  нее  прием –  это  на  двери  он  вычитал,  пока  секретарша  заевшей  пластинкой   щебетала  о  великой  депутатской  загруженности. Во  вторник  еще  подойду,  вживую  поговорю – чем  дожидаться  неизвестно  чего – решил  Валера.
Однако  на  имя   главы районной  управы, то  есть  г-ну  Савельеву В.С.  он  все же  написал. И  отправил  заказным  письмом – как  было  велено. Не  там – так  здесь – где-нибудь,  да  прорвемся,  как  Андреич  говорит. 

6.
Но «добрые»  вести  не  лежат  на  месте. Не  прошло  и  недели, как  мальчишки  окружили  его  взъерошенной  стайкой.
- Валерий  Иванович, это  правда…. Правда, что  нас  выселяют?
Они  смотрели  на  него  во  все  глаза  и  ждали  ответа. Что  он  мог  сказать  им? Что  какой-то  большой  начальник  посчитал  себя  вправе  выставить  их  вон  за  ненадобностью? Что  дворовая  команда – это  пустая  трата  времени  и  вообще,  дело несерьезное. И   никакой  особой  ценности   они  собой  не  представляют. А  потому  будут  теперь  мыкаться  по  двору,  не  зная,  чем  занять  себя  после  школы. И  еще  неизвестно,  что  натворят  от  безделья.
Видел  бы   тот  чиновник  их  лица.  И   зависшую   сейчас    тишину, от  которой  звенело  в  ушах.   
Притихли, смотрят  на  него,  не  моргая, носами  только  шмыгают  и  ждут. Нужно  отвечать,  а  у  него  язык  не поворачивается  сказать,  все  как  есть.
- Нет, ребята.  Еще  не  известно. Пока  никто  ничего  не  знает. – так  и  не  решился  Валерий  Иванович.
И  прибавил:
- Занимаемся  как  всегда.
Снова  острой  иголкой  кольнула  сердечная  мышца -  аж  в  глазах  потемнело.  Минуты  две  Валера  не  мог  толком  вздохнуть – опустился  на  стул,  да  так  и  сидел,  пока  собирались  его  хоккеисты.
- Я  сейчас,  ребята,  сейчас…
Обманывать  всегда  нелегко. А  ребятишек – особенно. Валера  всю  тренировку  избегал  смотреть  мальчишкам  в  глаза. Даже  когда  давал  задание - и  то  глаза  в  сторону  отводил.
 Да   что  он  такого  сказал? Что  не  выгоняют  их  пока – всего  лишь.  К  тому  же  это  вполне  могло  оказаться  правдой. Во  вторник  пойдет  он  к  депутату. Кто,  как  не  депутат  должен  народные  интересы  блюсти? А  пацаны  его – чем  не  народ,  скажите  пожалуйста?  Так  он  ей  и  скажет,  да  объяснит  все  толком. Поговорят  они  спокойно,  разберутся  во  всем. Неужели  она  не  поможет?   Им на  самом  деле нужно-то  немного – чтобы  их  в  покое  оставили.  Заявление  его  наверняка  она   уже прочла. Как  ее – Коршунова  вроде. Ольга  Сергеевна.  Она  ведь  женщина –  и  свои  ребятишки  у  нее  наверняка  имеются. Поможет,  конечно,  а  как  же  иначе? Не  может  она  не  помочь. Чем  больше  успокаивал  себя  Валера, тем  сильнее  нервничал,  отсчитывая  дни. 
Наконец  во  вторник, ровно  в  половине  двенадцатого,  весь  при  параде, он  подошел  к  заветной  двери  с  надписью
 Депутат  Кировского  района
          г Коршунова О.С.
- Нету,  нету  сегодня  приема.  И  не  будет.
Сходу  объявила  рыженькая  секретарша. По  ее  раскрасневшейся  физиономии,  а  в  особенности по  раздраженному  писклявому  тону,  Валера  понял, что  был  уже  далеко  не  первый,  кто  с  таким  простеньким  вопросом   обращался.
- А  что  я  вам  сделаю? В  район  она  уехала.
Судя  по  всему, секретарь  его  не  узнала. Немудрено. Страждущих   навалом. Всех  сразу  и  не  признаешь.  Пришлось  напомнить. Он  только  заикнулся –
- Я  неделю  назад  был. Насчет  помещения…
Как  девушка  рассвирепела  еще  больше.
- Ну  вам  же  сказали – ждите. У  неё  дел  знаете  сколько? Ну  и  что, что  неделя  прошла?  Ждите  и  вам  ответят.
С  тем  и  пришлось  ретироваться.
    С  того  злополучного  вторника   дни  побежали  особенно  быстро. Домашний  телефон  упорно  молчал, почтовый  ящик  был  пуст.
7.
Хуже  нет,  чем  ждать  и  догонять. 
Можно  конечно  зависнуть  в  неопределенности –  аккурат  сроком  до  25-го  марта,  и  болтаться  между  небом  и  землею,  ожидая, когда  придут «освобождать  помещение». Можно  опять  же   попытаться  штурмом  взять  приемную  депутата  заодно  с  приемной  главы  районной  управы. Но  толк  от такой  принудительной  беседы,  как  правило,  небольшой,  если  вообще не  прямо  противоположный   желаемому  результату. Это  все  Валерий  Иванович  очень  хорошо  понимал.  И  в  принципе – ничего  не  имел  против  немного  подождать, тем  более,  что  его  очень  вежливо  об  этом  попросили.  Но  вот  вопрос – сколько  можно  ждать? Особенно,  если  принять  во  внимание,  что  месяц  уже  на  исходе. Тот  самый  месяц, в  течение  которого     так  любезно  обещали  рассмотреть  его   заявление.  Конечно, легко  сказать - ждите.  Ждите  и  вам  ответят.  Только  ответят  когда?  И  что  ответят? И  вообще,  ответят  ли? А  может  о  нем  давно  все  забыли? Положили  то  письмо  в  долгий  ящик  и  в  ус  не  дуют.  А  ты  тут  думай, переживай, волнуйся – и  Валерий  Иванович  волновался,  переживал  и надеялся – не  сегодня – завтра,  быть  может,  начнут  наконец-то  решать  его  вопрос. А  пока – пока  занимался  своей  работой – внешне  все  как  всегда.
Примерно  в половине  пятого  Валера    включал  освещение. Это  был  своего  рода  ритуал, священнодействие  и  вообще –  как  только  все   шесть  прожекторов  разом  вспыхивали  над  катком,  жизнь  во  дворе  становилась   веселее  и  ярче. Ярче  – в  буквальном  смысле. Потому  как  мощность  тех  прожекторов  была  нешуточная. Для  чего когда-то   пришлось  трехфазный  кабель  тянуть   и   отдельным  щитком   обзаводиться. С  тех  пор  дубликат  ключей  от  распределительной  будки, что  притулилась  во  дворе,     всегда  был  у  Валерия  Ивановича. Никто  такому  положению  дел  не  удивлялся – все  давно  привыкли  и  немудрено - он  включал  освещение   над  катком  все  двадцать  лет  без  перерыва – зимой,  каждый  вечер, как  только  начинало  темнеть.  И сегодняшний  день  ничем  таким  особым  не  отличался
- Что-то  не  пойму  я… Выбило, что  ли…
  Валера   еще  раз  дернул  рубильник.  Напрасно. Хоть  вверх,  хоть  вниз – толку  никакого.
- Что  за  черт…
На  беглый  взгляд  в  щитке    полный  порядок. Никаких  замыканий   и  прочих  неприятностей. Однако  напряжения  не  было, хоть  ты  тресни  и  сколько  голову  не  ломай.  Через  пять  минут    Валера  был  в  диспетчерской.
- Не  знаю, Валерий  Иванович.  Должно  гореть. – пожала  плечами  дежурная. – Может, с кабелем что? - при  этом  до  того  округлила  удивленные   глаза, что  ее  физиономия немедленно  приняла самый,  что  ни  на  есть  наивный  вид,  и  стало  понятно – она  точно  не  в  курсе.    
Зато  Вера  Петровна   внесла  ясность  сразу,  едва  Валера  появился  на  пороге  ее  кабинета.
 - Кабель    никто  не  трогал.  Это энергетики  вас   обесточили. – выскочила  она  из-за  стола.  -  А  чему  вы  удивляетесь?  Завод  ваш    счета  не  оплатил, районные  власти  на  себя  эти  расходы  брать  не  желают - вот  и  отключили  вас. За  долги. Понятно?
- Понятно – буркнул  Валера.
Развернулся  и  поспешил  на  выход,  больше  не  обращая  внимания  на  щебетание  Веры  Петровны,  раздававшееся   вслед.
- В  бухгалтерию… начальству  своему  звоните… Вы  слышите,  Валерий  Иванович…
Да  слышу  я,  слышу. Хоть  бы  думала,  что  несет. Какому  начальству,  куда?  Валера  только  махнул   рукою – мол,  уймись, и  без  тебя  все  ясно-понятно, клуша  бестолковая.
На  самом  деле  абсолютно понятным  становилось  одно - освещения  больше  не  было.
Он  так  и  объявил  Андреичу,  едва  тот  заглянул на  огонек -   
- Андреич,  они  ответили. Ответили  мне. Вырубили   свет.
- Вот  дела…
- Видишь,  какое  дело. – ему  не  терпелось  высказать  все  как  есть,  пусть  Андреичу – от  которого  ничего  не  зависит, пусть  хотя  бы  ему, раз  никто  другой  не  удосужился  его  выслушать.  - За  уличное  освещение  они    платят.  А  за  каток  платить  не  хотят. Фонари  горят? Горят. Значит, на  фонари  деньги  есть. Заплачено  за  них,  раз  горят – понимаешь?  А  за  каток  заплатить – это  нет. Это  они  никак  не  могут.
- Погоди, Валера. Может,  начальство  об  этом  не  знает  ничего. – вполне  резонно  высказался  Андреич.
На  что  Валера  только  усмехнулся -
- Ну  конечно – не  знает.
- Запросто  такое  может  быть. – убеждал Иван  Андреич -  И  даже  очень. Не  сами  же  они  тебя  отключили.  Пока    там  разберутся,  кто  за  что  платить  должен.  А  разберутся – включат  поди.  Ты  горячку  пока  не  пори. В  ЖЭКе-то  был?
- Был…Все  они  знают,  Андреич.  Так  она  и  сказала.   «…а  ваши  расходы на  себя  брать  не  желают» – передразнил  Веру  Петровну  Валера. -  Так-то  вот.
- Ну  мало  ли,  что  она  сказала. Ляпнула,  чё  в  голову  пришло,  для  острастки – что  с  бабы  взять?  Ты  уточнил  бы  сам.  Сходи    туда.
- Я  ходил  уже,  Андреич.  Ходил.  Сегодня  как  раз  месяц,  как  я  там  был – и  что?  Даже  не  вызвали,  не  поговорили, ни  в  чем  не  разобрались  – зато  вот,  пожалуйста - получите. Это  ответ  мне  такой, чтобы  не  лез  со  своим  катком,  глаза  не  мозолил.
- Ну, это  они  напрасно. – протянул  Андреич -  Неправильно  все  это. Да  тут   со  всех  окрестных  домов  на  каток  твой   ходят. Они  что – все  у  тебя  занимаются?  Нет,  конечно. Просто  ходит  народ,  раз  каток  есть. И  лед  хороший,  и  свет  горит.
- Вот  что  я  тебе  скажу -  не  нужны  мы  им. Ни  каток, ни  народ – никто  им  не  нужен.  Вот  как  раз  сегодня  мне  ясно  это  дали  понять.
Немедленно  и  остро  екнуло  сердце. Валера  тяжело  опустился  на  стул. Защемило  так, что  и  вздохнуть  нельзя.
- Ты  не  переживай  так,  Валер… Гляди-ка, за  сердце  уже  хватаешься.
- Схватишься  тут.  Получается -  Толя  был  прав. Никто  и  слушать  меня  не  станет – и  не  собирались.   На  порог даже  не  пускают. Некогда  все  им. Ждите – и  весь  ответ. Отговорки   одни. Ведь  раньше,  раньше   так  не  было, Андреич.
- Не  было. – согласился  тот - Что  верно, то  верно. Время  что ли  другое  настало, Валер. Непонятное  какое-то,  окаянное  прямо.
Валера  молчал,  удивляясь  про  себя, как  два  разных  человека  независимо  друг  от  друга, но   созвучно,  практически одними    словами  назвали  наступившие  времена. Значит,  правда  они  такие  окаянные  и  есть.   Андреич  же,  по-своему  истолковав  молчание  друга, продолжал -
- Ты  успокойся  для  начала, Валер. Ну, что  ты  можешь  сделать?
-  Что  могу? – улыбка  получилась  вымученной. Хороший  вопрос. Так  сразу  и  не  скажешь.
А  что  действительно  я  могу? –   мысли  немедленно   побежали  по  кругу,  мучительно  отыскивая  возможный  вариант  ответа – что  я  могу? – а  ведь  могу  же, могу, черт  бы их  всех  побрал…
-  Андреич, воду  не  отключили  еще?
- Да  вроде  нет  пока. – встрепенулся  Андреич.
- Вот  и  хорошо.  Завтра  прямо  с  утра  каток  и  зальем.
- Как  скажешь,  Валера. – поддакнул  тот.
Настроение  подпрыгнуло  сразу. Они  засуетились,  засобирались  по  домам.   А  что  тут  высиживать? Обо  всем    договорились, дело  осталось  за  малым -
-Попозже  вечерком  снег   пойду  разгребать.
У  Валерия  Ивановича  это  давно  вошло  в  привычку.  Чистить  лед  поздно  вечером,  часиков  в  одиннадцать, когда  мороз  становится  сильнее,  а  народу – значительно  меньше.  Потому  как  не  мешает  никто. И   мороз  заставляет  стихнуть  любой  снегопад.
Андреич   развернулся  уже  на  пороге -
- Ты  это…Может, лучше  отдохнешь?  Бледный  ты  какой-то…
- Ладно  тебе. Это  все  так, ерунда. – отмахнулся  Валера.
- Что  ты, в  самом  деле? – никак  не  унимался  Иван  Андреич - Завтра   будет  день.
- Посмотрим, Андреич,  посмотрим…
8.
   Вынужденный  отпуск  грозил  затянуться  надолго. Лаборатория    работала   лишь  раз  в  неделю,  и  прежнего  количества    сотрудников  больше не  требовалось.  Вернее,  сотрудников  теперь  было  двое –  собственно  заведующий  этой  самой  лабораторией  и уборщица  тетя  Даша.  В  обязанности  первого  помимо  сохранности  образцов  и  документации    входило  вовремя   открыть  помещение  для   влажной уборки, а  тетя  Даша,  как  самый  востребованный  специалист  со    шваброй  и  ведром  требовалась  везде.
Я  сидела  дома. Впрочем,  полгорода  тупо  сидело  по  домам, не  зная,  куда  себя  деть. Все  ждали  улучшения, и  начала  весны,  и  каких-то  мифических  заказов  ждали,  что  позволят  реанимировать  наш  завод.  Ждать  и  надеется   в  природе  человеческой  заложено  крепко,  и  терпения    не  занимать, потому  не  сразу, не  явно  и  далеко  не  всем   становилось  понятным – уже  ничего  не  будет  как  прежде, а  нужно  что-то  решать, что-то  делать, а не  сидеть,  сложа  руки.
Но  делать  ничего  не  хотелось. Не  хотелось  даже  нос  на  улицу  высовывать.  Настолько, что  моим  оправданьем  стали  вполне  обычные    морозы.
     Я  тоже  ждала  весны. Как  будто  та  способна  сразу  и  легко  решить  все  проблемы. А  пока, с полного  попустительства  родителей,   лентяйничала, закрывшись  от  реального  положения  вещей,  словно  щитом,  любимыми   книжками. Следуя  и  повинуясь  вечной  иллюзии – если  проблему  не  замечать, то  вроде  как  ее  и  нет  вовсе.
     От  ничегонеделания  день  путается  с  ночью  очень  быстро. Проспать  до  обеда,  а  затем  полуночничать  с  книжкой  в  руках  скоро  вошло  в  привычку.  Тенью  проскользнуть  на  кухню,  заварить себе  чаю   большой  отцовский  бокал,  бесшумно  прокрасться  обратно, и, при  свете  ночника  читать,  читать, пока  глаза  не  закроются  сами – что  может  быть  лучше?
На  сей  раз  в  моих  руках   оказалась  истрепанная  книжка  без  обложки. Она  провалялась  на  антресолях  бог  весть  сколько  времени,  и  валялась  бы  там  и  дальше,  если  бы  отца  не  осенила  идея  навести  наверху порядок, в  конце-то  концов. 
- Вечно  напихаете  все  как  попало. Ищи  вот  теперь. – доносилось  из  антресольных  глубин.
 Что  уж  он  хотел  там  найти – или  всеми  забытую  коробку, или  какую-то  деталь –   так  и  осталось  неясным. Я  стояла  на  подхвате, принимая  сначала  елочные  игрушки, затем  банки  с  давно  засохшей  оконной  краской, потом  целый  ворох   ненужного  тряпья  - а  отец  все  доставал  и  доставал  всякий  хлам,    глубже  и  глубже  зарываясь  в  антресольные  недра.
 Господи, чего  там  только  не  было,  на  нашей  антресоли.  Вскоре весь  пол  прихожей  был  заставлен,  завален  так,  что  и  шагу  ступить  было  некуда.  Отец  удовлетворенно  взирал  на  это  безобразие  с  высоты  последней    ступеньки  стремянки, как  полководец  после  битвы,  с сознанием  до  конца  выполненного  долга.  Разбирать  все  это,  понятно,  предстояло  мне. Там  я  и  отыскала  ее - среди  стопок  старых  журналов,  полуистлевших  газетных  вырезок   и  каких-то  альбомов.  Можно  даже  сказать – она  сама  просилась  ко  мне  в  руки, пыталась  во  чтобы  то  ни  стало  привлечь к  себе  внимание, как, если  бы  книги  умели  говорить  или  подавать  сигналы, то  она  кричала,  горела  красным  цветом,  только  чтобы  не  остаться  незамеченной.
Это  оказались  старые  восточные  сказки,  а  может, и  притчи. Те  пожелтевшие  пыльные  страницы  сразу  ожили  в   ночи,   стоило  лишь   к  ним   прикоснуться.

9.*
…и воздвиг  визирь  белокаменный  мост над стремительной бурной  рекою. А  рядом  с  ним - караван-сарай, чтобы   путник, застигнутый  ночью  ли,  непогодой, мог  найти  здесь  убежище  и  ночлег.
…и  дивились  люди  красоте  тех   строений – нигде,  вплоть  до  больших  городов  не  было  ничего  подобного,  ничего  более  величественного, чем  этот  белокаменный  ансамбль   одновременно  основательный  и  воздушный.
…и выгнулись белые  арки  моста    над  водою, и  широкий   парапет  ограждений  плавно  повторил  его  линии, совершенные  в  своей  красоте. Настоящим  дворцом   стало  белое     здание  с  черепичной  крышей  и  стрельчатыми  арками  окон.  Искусно выточенное  кружево  решеток   невесомым  ажуром  украшало  их.  Просторный  двор обеспечивал  сохранность  клади,  едва ли  не  царские  стойла  вмещали  одновременно до 50-ти  лошадей.  В  залах  нижнего  этажа  ждал  путников  ужин,  комнаты  верхнего  служили  для  отдыха.
…и  выделил  визирь  отдельной  статьею  средства  на  содержание  караван-сарая.  Потому  как  покровительство  торговле  считал  первейшей   задачей  государства.
…и  назначил  визирь  управителя   -  одного  из  самых  уважаемых  жителей  здешних  мест.   С  тех  пор  должность  эта  ценнейшим  наследством  передавалась  из  поколения  в поколение.
 Ибо  такова  была  воля  великого  визиря.
Это  было  300  лет  назад. А  может  и  больше. Когда  белые  арки  моста   застыли  над  своенравной  рекою. И  торговый  путь  сместился  в  сторону  надежной  переправы. И  караван-сарай    распахнул  ворота  для  всех, не  требуя  платы. Здесь  можно  было  провести  целый  день, разместить  в  широких  стойлах  уставших  лошадей, накормить и  напоить  их,  отужинать  самому, чтобы  утром  продолжить  свой  путь. Требовалось  всего  лишь  пожелать  долгих  лет  визирю, а  после  его  смерти – помолиться  за  упокой  его  души.
… и   шли  караваны  с  востока  на  запад,  благословляя  того,  кто   зажег  здесь  очаг  и  дал  им  приют. И   быстро  разнеслась  добрая  весть  о  надежном  пристанище  на середине  трудного  пути. Потому год  от  года  людей  становилось  все  больше.
Караван-сарай  пустовал  редко,   и  свет  его  окон  был  виден  издалека.
За  сотни  лет  все  привыкли  к  такому  положению  вещей.  Привыкли, и считали  само  собой  разумеющимся   воспользоваться   гостеприимным  приютом  на  пути  к  большим  городам.  Никто  даже  не  задумывался, что  может  быть  по-другому.
  Беда  подкралась  нежданно  негаданно.
Однажды   нерушимая  империя  дала  сбой. Она  отступала,  теряя  некогда  завоеванные  земли, а  с  ними - привычные  доходы.  Казна  оскудела. Все  статьи, отягощавшие  ее, были  отменены.
Городок  у  моста  ничего  об  этом не  знал.
 Вернее,  в  воздухе  витали  какие-то  слухи, что де, грядут  тяжелые  времена, но  все  это  неопределенно  и  весьма  туманно - главным  образом  потому, что распространять  плохие  известия  было  запрещено.
 Как  бы  там  ни  было, но это  где-то  там,  далеко, а  потому  здешних  жителей  не  касается. Никто  и  думать  не  думал, что наступившие перемены  отразятся  самым  непосредственным  образом  на  караван-сарае. Одновременно  общим  и  ничьим.
  Управлял им тогда   Али Ходжа.
В  тот  недобрый  год  средства  из  казны  перестали  проступать. Сначала  никто особо  не  забеспокоился – задержки  случались  не  раз. Но  время  шло,  а  денег  все  не  было.
Али Ходжа  слал  депешу  за  депешей, но  ответа  не  получал.
Прислуга  бросала  работу, и  никакие  уговоры  подождать  еще  немного  не  действовали. В  конце  концов, Али  Ходжа  остался  один.
Караван-сарай  продолжал  принимать  постояльцев. Набор  услуг  остался  неизменным. От  гостей  требовалось  лишь  убрать  за  собою,  да  помянуть  великого  визиря.  Второе  гости  выполняли  охотно,  первое – не  очень,  оставляя    чуть  больше  грязи, чем  они  застали  сами  по  приезде.  Али Ходжа, крепкий  еще  старик,  едва  справлялся с  работой.
- Не пытайся  спасти  то, что  спасти  невозможно – твердили  ему  соседи.
- Мой  прадед, мой  дед,  мой  отец  считали  это  делом  своей  жизни.  Я  ничем  не  отличаюсь  от  них. – отвечал  Али  Ходжа.
И  вновь  встречал  в  воротах     гостей.
Содержание  караван-сарая  требовало  средств –  Али  Ходжа   стал  тратить  собственные  деньги,  а  когда  они  закончились – брать  в  долг  у  родственников  и  знакомых. Его  пытались  отговорить,  убеждая  в  бессмысленности,  бесполезности  продолжать  агонию.
Он  отвечал –
- Я трачу  деньги  наилучшим  образом. Даю  их  в  долг  самому  господу  богу.
Но  простому  человеку  не  под  силу    спасти  творение  великого  визиря. Смерть  застала  Али Ходжу, когда  тот  старался  залатать  прохудившуюся  крышу.
Весь  город  пришел  проститься  с  ним. И  небо  в  тот  день   пролилось  дождем,  скорбя  и  сожалея   о  нем – потому  как  не  было  более  уважаемого,  более  достойного  и  мудрого  человека, чем  Али  Ходжа.
Караван-сарай,  оставшись  без  должного  ухода,  начал  быстро  разрушаться. Сточные  канавы  засорились,  стойла  были  завалены  навозом, а  двор  превратился  в  свалку. Крыша  протекала,  в  окна  немилосердно   дуло, ухоженная  прежде  территория  быстро заросла  лопухами  и  крапивой.
О  былом  величии  напоминал    лишь  белоснежный  фасад  с  ажурными  арками  окон. Его  по-прежнему  было  видно  издалека. Только  теперь, при  свете  луны  оно  смотрелось  белесым  скорбным призраком,  лишенным   жизненных  сил – очаги  погасли,   окна  лишились    света,  от  мрачной  застывшей тишины  становилось  жутко.   Красивое  здание,  созданное  на  благо  людей, а  теперь  ими  покинутое,  погибало.
Люди  перестали  останавливаться  здесь.
10.
Неужели  все  так  и  было? И  где-то  далеко-далеко   посреди   южной  ночи до  сих  пор   стоит  белоснежное  здание-призрак,  всеми  покинутое.  Некому    встретить  гостей  у  ворот, некому  разжечь  там огонь.  И  полная  луна    равнодушно  смотрит  с  высоты  на  забытые  скорбные   руины  –  безучастная,  как  всегда. Что  бы  ни  случилось – ей  решительно  все  равно.  Уходят  в  небытие  страны  и  города,  рушатся  здания,  умирают  люди – вряд ли  она  замечает  это.  Луна  занята  только  собой.  Светит  себе  и  светит.  Она  и  сейчас  светит. С  особым  удовольствием  выхватывая  в  ночи  белые  предметы – как  тот несчастный и  далекий   караван-сарай,  как  только что  выпавший наш,  сибирский, чистейшей  белизны  снег.
    Вот  где  действительно  луне   раздолье – отражайся,  любуйся  собой сколько  хочешь – что  она  и  делает.   Отчего  ночь  становится  неопределенно-серой. Тогда из  темного  окна    можно  разглядеть  очертания  заснувшего  двора. И  присевший доминошный  столик,  и  детскую  площадку,  и  аккуратный  овал  катка.
 Бортик  черной  полосой  чертит  свою  линию  безупречно.  За  ним   -  бесформенные  сугробы, за  ним  темнеют  беседки  детских  садов,  за  ним  вступает  в  свои  права  зимнее  оцепенение  пополам  с  темнотою.
   Это как  четкая  грань  между  настоящей жизнью  и  жизнью  обычной.  Там  все  кутаются  в  сто  одежек  - и  все  равно  мерзнут,  и  бегут  скорее  домой. Здесь  же  никто  и  не  думает  замерзать – знай  себе, нарезают  круги - кто  по  одиночке,  другие -  шумной  компанией, смеются,  падают,  галдят, и  шайбы  летят  в  ворота,  и  кружится  фигуристка,  и  дух  захватывает  от таких  скоростей; здесь  даже  умудряются  устроить  этакий  зимний  футбол. Народ  раскраснеется,  снимет  варежки, а  кое-кто  повесит  на  бортик   лишнюю  куртку – какой  мороз – мороз  здесь давно уж  не  властен - жарко  становится  на  льду – даже  так.  При  этом  попробуй  загнать  кого-нибудь  домой – разве  что  с  боем. И  допоздна  шумит,  бурлит  на  катке  жизнь.
   Из моего  окна  все видно, как  на  ладони -   множество  черных  фигурок  движутся  хаотичным  броуновским  беспорядком при  оранжевом  свете  прожекторов, и  веселее  становится  на  душе  от  такого  движения,  и  хочется  тоже тряхнуть  стариной, отыскать  в  глубине  антресолей  давно  позабытые  коньки, да  выйти  на  лед...
        Так   ярким  веселым  светом  наш  каток  противостоит  всем  зимним  спячкам-оцепенениям.  От  него  и  во  дворе  светло.  Светло  и  весело.
Но  сегодня  весь  двор неожиданно  сразу погрузился  во  тьму. Сиротливые  лампочки  над  дверями  подъездов  не  в  счет – их  едва  хватает  осветить  крылечко  вместе с  промерзшими  скамеечками по  бокам.
 Странно,  но   сегодня на  катке не  зажигали  свет.  Впервые  за  много  лет. Потому  и  народу  было  немного.   Затем  мороз  последних,  самых  стойких  разогнал. Оттого  вечер  сгустился  быстро, стало  темно,  уныло  и  непривычно тихо.
 Только  падал и  падал  снег.  Как  будто  там,  наверху, была  поставлена  задача  во  что  бы  то  ни  стало  все  завалить,   засыпать  ко  всем  чертям.  Поздним  вечером   тучи  выдохлись,  отступили  потихоньку,  оставив   на  прощанье  едва  не  месячную  норму  снега  на  каждый  квадратный  метр.  Более  всего  наш двор  походил   сейчас  на  поляну  где-нибудь  в  зимней  тайге – если,  конечно, нашелся  бы  кто-нибудь  настолько  смелый  или  безрассудный,  чтобы  шляться  по  лесу  в  такую  пору  только  лишь  за тем,  чтобы  на  все  на  это  посмотреть.  Потому  что  немедленно  к  этому  засыпанному  безобразию прибавилась  ночная  тьма.  Знакомые  очертания   окончательно  потонули  в  темноте. Вечный  доминошный  стол  едва    угадывался  теперь  под  нахлабученной    шапкой,  от детской  карусели  остались  одни  воспоминания,   а низкие  оградки  газонов  опустились  до  уровня  ниже  пола.  Неизменным  остался  лишь каток – окаймленный  сугробами  бортик   все  так  же   чернел  в  темноте.  Пока  луна  ошпаренным  ярким  диском  не  выскочила  из-за  туч,  осветив  овальное  пространство. Сразу  выхватив  дорожку  чистого  льда на  самой  его  середине; и  отскочившую  в  сторону  лопату, и  человека,  неподвижно  лежащего на  снегу.
Через  миг  я  испуганно  трясла  отца:
- Папа, пап  да  проснись  же.
Он,  должно  быть,  смотрел    третий  сон - недовольно  забурчал,  заворочался,  стараясь  стряхнуть  настойчивую  руку  со  своего  плеча  и  укрыться  от  неожиданной  напасти под  одеялом. Ничего  не  вышло.
- Ради  бога, вставай. – умоляла  я -  Вставай,  пап. Там…  там на  катке…
Наконец  он  оторвал  голову  от  подушки,  принял  вертикальное  положение, то  есть  сел  на  кровати, все  еще  не  понимая,  к  чему  вдруг  такая  спешка,    и что  могло  понадобиться  от  него  среди  ночи.
- Что? Что  случилось? –  отец  смотрел   сонными  глазами – Сколько  времени? Ты  что?
- Не  знаю…два  часа. Не  знаю, пап.
Я  уже  тянула  его  к  окну -
- Посмотри. Только  свет  не  включай.   Видишь?
Остатки  сна  улетучились  мгновенно,  едва  отец  выглянул  во  двор
- Боже  мой,  да  это    Валера. 
Собирались  мы  уже  впопыхах. Напяливая,  что  под  руку   попадется – лишь  бы  быстрее.
- Сколько  он  уже  там?  Неужели  никто  не  видел?
- О  чем  ты, пап?  В  мороз  кто  тебе  по  улице  ходит?  Тем  более  - ночью.

Валера  лежал, запрокинув  голову,   и  смотрел  вверх   неподвижными  глазами. Верхняя  пуговица  телогрейки   вырвана  с  мясом,   застывшие  пальцы  оттягивали  в  сторону    шарф. 
Он  был  уже  мертв, но  нам  так  отчаянно  хотелось  его  спасти, что  мы как  будто  слышали  и  слабый  вдох,  и  едва  уловимый  пульс.
- Как  же  так,  Валера,  как  же  так… - растерянно  твердил  отец, не зная,  за  что  хвататься.
Побелевшие  губы,  ни  кровинки  в  лице – он  весь  окоченел,  и  даже  руку  отец  не  смог  ему  выпрямить – она  так  и  застыла,  согнутая  в  локте.
Мы  оба  боялись  сказать  прямо – Он  мертв – хотя  это  было  очевидно.
- Дочь,  беги, позови  кого-нибудь.  Андреича  разбуди. Я  пока  к  бортику  его  подтащу.  Только  быстрее.
Я  пустилась  со  всех  ног,  влетела в  подъезд,  опередив  злую  пружину  двери,  помчалась  вверх  по  лестнице, перепрыгивая  через  две  ступеньки  сразу, забарабанила  в  дверь:   
- Откройте,  Иван  Андреич,  пожалуйста,  откройте.
Пусть  я  подниму  весь  дом –   мне   решительно  все  равно. 
- Иван  Андреич…
Спустя  минуту   за  высокой  деревянной   дверью  наметилось  движение,  заворочался  ключ, и  недовольный  бас  произнес -
- Кто?  Кто  там? Чего  расшумелась?
Это  было немедленно  пропущено  мимо  ушей. Главное,  что  удалось   достучаться,  быть  услышанной  посреди  ночи.
- Скорее,  Иван  Андреич,  там  дядя  Валера...  он… он…
 Андреич  мгновенно все  понял. 
- Скорую  вызвали?
- Нет.
- Звони.
- Иван  Андреич… -  не  выдержав, разревелась  я – Там  не  надо…  не  надо  Скорую… совсем  ничего  не  надо… идемте…
- Откуда  ты  знаешь – врач,  что  ли?   Ишь,  умные  все  стали… Звони – я  сказал. – рявкнул  Андреич.
Я  шагнула  в  прихожую,  непослушная  трубка  немедленно  запрыгала  в  руках.
- Куда  звонить?
- Ты  что – совсем  уже? Ноль  три  набирай.

- Я  же  говорил  ему - отдохни. Завтра  будет  день. Ну  что  за  человек. – наскоро  собираясь, охал  Иван  Андреич.
Они  не  успели  донести  его  до  подъезда,  как   темный  двор   осветился  огнями  Скорой. 
- Поздно – развели  руками  врачи. С  тем  и  уехали,  предварительно  вызвав  соответствующую  такому  случаю  службу.
И   мы  остались ждать  совсем  другую  машину. Ждали  долго  и в  полной  тишине. Потому  что,  сколько  не  причитай,  ничего  поделать  уже  нельзя.  А  можно  только  украдкой  стряхивать  слезы, да  прислушиваться  к  звукам  извне,  то  и  дело   выглядывая в  окошко – едут  -  не  едут.
11.
 Простых  людей в  огромных  городах  хоронят  незаметно  для  окружающих.  Все  проходит  буднично  и  как  можно  быстрее. Часто  сосед  за  стенкой   понятия  не  имеет,  что  случилось. Ничем  не  примечательный  с  виду  автобус  стоит  у  подъезда,  водитель  нервно  курит  в  сторонке. Ожидая,  когда  же  понадобится  открыть  багажный  отсек.  Собственно  откидная  дверца  уже  поднята  вверх,  осталось  поместить  туда  гроб,  да посильнее  хлопнуть  той  самой  дверцей, чтобы  в  дороге  чего  не  вышло.   Вся  родня  и  близкие  поместятся  в  салоне,  фактически  попирая  ногами  тело  покойного, что  едет  с  ними вместе -  только  ниже  этажом.  Никто  на  дороге   даже  не  догадается,  что  это  траурный  кортеж.  Жизнь,  что  называется,  берет  свое.
В  маленьком  городке  все  не  так.  Здесь  прощание  длится  долго.  Здесь  под  колеса  грузовой  машины  ложатся  цветы,  здесь  сбежится  весь  двор,  здесь  звучит   духовой  оркестр – здесь  действительно  провожают  в  последний  путь – достойно,  без  суеты  и  безразличия  к  чужому  горю.  Затем  кортеж  медленно  тронется,  сделает прощальный круг  по  двору  с  тем,  чтобы  уже  ехать  на  кладбище.  И одним  автобусом   дело  не  обходится. Во главе -   машина  в траурных  лентах. Попробуйте  предложить  ближайшим  родственникам   запихнуть  гроб  куда-то  под  пол, а  самим  расположиться  сверху -  вас,  мягко  говоря, не  поймут.  Они  предпочтут  трястись  в   кузове, лишь  бы  еще  немного  побыть рядом, лишь  бы  иметь  возможность  лишний  раз  поправить  сбившуюся  ленту -  и  будут по-своему правы.    Траурную  колонну   здесь  вся  дорога  увидит  сразу, и  поймет, и  притормозит, и  пропустит,  и  посигналит  в  знак  сочувствия.
Так  всем  двором  провожали  Валерия  Ивановича.
 И  мне  казалось – все  это  уже  когда-то  было – при  непрерывно  плачущем  небе  и  при  большом  скоплении людей. С  той  лишь  разницей,  что  там, в  далеком  южном  городе  у  моста, наверное,  никогда  не  видели  снега,  а  здесь  он  тихо  кружился,  прощаясь  и  скорбя.
А  вечером  на  льду зажглись  свечи.   Их  укрепили  прямо  в  снегу.   Цепочка  маленьких  огоньков  дрожала  в  темноте – трогательных,  беззащитных  и  очень  хрупких.  Была  тихая  морозная  погода,  и  огоньки   мерцали  довольно  долго. Мерцали  светлыми  сияющими  капельками,  звездочками,  спустившимися  прямо  в  снег,  отчаянно  и  тщетно  стараясь  хоть  немого  оттаять,  обогреть своим  теплом   мир  вокруг.   Затем  свечи  погасли – одна  за  другой,  и  всемогущая  тьма  уверенно  окутала   землю.

После  смерти  Валерия  Ивановича  каток  оказался  никому  не  нужен. Он  так  и  стоял  до  конца  зимы  засыпанный  снегом.  Расчистят  себе  небольшое  пространство  желающие  покататься – и  все. Вскоре   до  льда  стало  не  добраться. Так, бегали,  гоняли  мяч, но  все  больше  он  пустовал –  молчаливым  укором   нам  всем,  оставшимся  в  живых.

Примечание.
* Притча  о  караван-сарае  сделана  по  роману  Иво Андрича  «Мост  на  Дрине»


Рецензии
Хорошая повесть о достойном человеке, положившем все силы, здоровье и жизнь свою на благо общества, чтобы у дворовых пацанов была своя хоккейная команда, чтобы росли они дружными и здоровыми. И грустный конец. Тяжелые времена - развал страны - и как следствие, потеря жизненных ценностей... каждый выживал как мог...

Валя, восточная притча очень точно провела параллель с недавним мрачным прошлым России. И ты правильно назвала повесть "Караван-сарай".
Тот, в ком мудрость Востока лозой проросла, кто сладость рубиновых ягод вкусил, наполненных солнцем, тот повесть оценит твою и выпьет до дна жгучий и терпкий напиток...

Дальнейших тебе творческих успехов.
Лаки,

Крылатая Богиня   16.05.2010 14:19     Заявить о нарушении
спасибо.
это не отдельная повесть, а фрагмент из цикла.
там еще много интересных историй.
времени только мало на все на это. у меня в смысле.
благодарю за добрый отзыв и пожелания.
удачи,

Виктория Горнина   16.05.2010 20:58   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.