Алтарь

1.

Лена проснулась от желания пописать.
Съехала с кровати по полосатому матрацу без простыни и на четвереньках поползла в туалет. Села на унитаз, прислушалась. Тишина, значит, все ушли. Головная боль заполнила гулом опустевшую хату, на периферии боли – воспоминания вчерашнего променэ…

Про нее вчера был хороший спрос, в верхних комнатах ее поимели несколько лейтенантов. Она вспомнила, как поднималась по нагретым трескучим ступеням сауны вверх, вниз, туда-сюда, и снова вниз - вверх, за следующей порцией любви. Она запутывалась во хмелю и в мокрой простыне.

Сауна с шикарной отделкой, банкетным столом, бильярдом, теннисом и прочей лабудой для культурного отдыха в тесном кругу личного состава. Она не успела даже напиться, как перепихнулась с тремя. Отрабатывала должок одному коммерсанту. И нельзя сказать, что мужики ей попались плохие: не грубые, некоторые даже старались понравиться, четвертый, так вообще, решил накормить с барского стола. Лена на работе не ела, только пила. И всегда быстро напивалась, становилась истеричной и немного буйной. Мужикам нравилось, и про нее говорили «с изюминкой». Бухая, она нарывалась на пи**юли, и вчерашний день не стал исключением – на лице остался след оплеухи, губа опухла, перед глазами плыло.

С тех пор как хохлушка-хохотушка приехала из города Шахты в Москву, она прожила больше, чем за свои двадцать в Украине. За год она разучилась смеяться, но научилась истерически хохотать. Ее жизнь неслась куда-то сумасшедшим галопом, и Лена, давно переставшая за ней успевать, чувствовала, что катится с горы.

Она  не смогла привыкнуть к роли подстилки, в ней ерепенилась гордость. Лена жалела себя и, в особенно трудные минуты, когда вылезшая из матраца пружина натирала позвонок, пока обдвиганный нарик трахал ее в винтовом припадке,  или когда на морозе их заставляли оголить сиськи, и  хачик волосатыми пальцами с фруктовой гнильцой под ногтями щипал ее за соски, она зачем-то шептала фразу гейши из фильма: «Цветы не цветут в неволе». Это ее успокаивало и давало надежду, что когда-нибудь и она расцветет, и произойдет это в каком-то прекрасном и чистом месте, в другой жизни, при других обстоятельствах, но с ней.


2.

Ее рабочий день начался ближе к ночи. Лена успела прийти в себя. Туман похмелья рассеялся, его место заполнили стыдняк и желание вновь погрузиться в туман. Лена набрала телефонный номер по памяти.
- Алло. Прив. Есть че нить? … Мне все равно, ты же знаешь. Медленные, быстрые – какая разница…  Новое? Что новое? … Капсула. Как она действует? … Не поняла ... Ладно, давай капсулу. Ты заедешь? Жду.

Дверь в хату, металлическая, обитая дерматином и снабженная глазком, открывалась наружу. Так  ее невозможно выбить, только вынести с дверным косяком. За дверью стоял Виталька. Небритый и тостопалый друг-наркоман долго тыкал в звонок, прежде чем загремели засовы. А засовов было четыре.
-Принес?
-Ага.
-Покажи.
-Обычная капсула, желтая. Лучше разделить на троих-четверых.
-А если одна съем?
-Выживают, в принципе, все, но некоторых закрывают в дурке.
-Меня и так закрывать пора. 
-Ну, смотри сама, я предупреждал.
-Пошли на кухню, курнем.

Вит разулся и, стесняясь дырявых носков, прошлепал на кухню. Лена забивала косяк, рассеяно глядя перед собой.
-Что с тобой? - Вит сочувственно двигал бровями и нерешительно протягивал руку, не решаясь погладить ее по голове, - бедная девочка. Что они с тобой сделали…
-Вит, перестань! И так тошно, ты еще со своей жалостью.
-Ну прости, прости. Я не буду, но я же жалею тебя.
-Я сама себя не жалею, а ты решил жалеть. Все, закрыли тему.
Лена взорвала и глубоко затянулась. Когда-то, кажется, в восьмом классе, она ходила на йогу и умела делать «полный» вдох, наполняясь воздухом без остатка. Теперь она наполняла себя дымом.

Вит не знал, что говорить. Лена молчала, пока курили, молчала, когда в окно врывался холодный воздух и лип к ее груди, полз внутрь  и оседал, превращаясь в холодный и мертвый камень ее тела. Лену знобило, но она не замечала. Не моргая, она смотрела в окно остекленевшими пустыми глазами.
- Пустота.
- Что?
- Внутри меня выжженная пустота. И холод. Погрей меня, Вит.
- Конечно, иди ко мне, - Вит обнял Лену с ее внутренней пустотой и почувствовал себя не пустым местом, а кем-то необходимым.
- Ты же буддист?
- В прошлом.
- А в нынешнем?
- Наверное, наркоман. Я не знаю.
- Скажи мне, буддист-наркоман, почему пустота у буддистов считается благом, а моя пустота  - это отчаяние? Мне тошно от пустоты. Мне ничего не хочется.
- Не знаю. Может тебе бросить эту работу?
- Может. Пошли, полежим.

  Они лежали, обнявшись, и рассматривали потолок. Между ними не было секса. Проститутке и наркоману секс не нужен, им нужно тепло и не-одиночество.
Зазвонил телефон. Лена встала,говорила отстранённо, по-деловому, начала собираться. Вызов с выездом за город, работа на всю ночь.

3.
Она доехала до коттеджного поселка Берендеевка на такси. У входа на территорию ее встретил мужчина в форме охранника и проводил в дом за толстым высоким забором.

Мужиков было много, слишком много для нее одной. Она так и не смогла посчитать, сколько именно. Застолье, устроенное в гостиной за низким столом, состояло из бухла, кокаина и сигарного дыма. Одни выходили, другие возвращались, и Лене не хотелось запоминать их лиц. Ее усадили в сторонке, налили вина. Она попросила воды и незаметно проглотила капсулу.
Разговаривать проституткам не обязательно, и разговаривать с проститутками не требуется, но для вступления в телесную связь людям свойственно хотя бы начать беседу. Эти даже не смотрели в ее сторону, пока один из них не сказал: «Ну что, приступим». Они убрали все со стола и установили на треноге камеру. «Групповуха!» - подумала Лены, чувствуя давящую изнутри головную боль.
Лена еще не разу не участвовала в групповухе.  Да, несколько за одну ночь было, но по-очереди. Наедине с женщиной мужчина все же старается быть человеком. В группе, как в стае, он - зверь. Лена испугалась и достала из сумочки телефон, собираясь жаловаться сутенеру.
-А куда это наша девочка хочет звонить? – спросил рыжий рослый мужик с маленькими свинячьими глазами. – Отдай телефон. Пока прошу по-хорошему.
Лена покорно отдала, но осмелилась возразить:
- Я не участвую в групповухах. 
-Тебя не спрашивали, в чем ты участвуешь, - сказал рыжий и мстительно-долго посмотрел ей в глаза. Она не стала испытывать судьбу, опустила голову и подумала: «Приход, где ты?»
Капсула все не действовала, только сильно ломило виски и казалось, что из макушки вот-вот начнет валить пар.  Лене было муторно.
На столе тем временем появилась большая горка белого порошка.
-За неутомимость, господа! – произнес приятный мужчина с залысиной и скрутил в трубку купюру.
Все нюхнули. Осталась одна дорога, которую предложили ей. Лена не стала отказываться, втянула, нос защипало.

4.
Ее раздели. Без смешков, без издевок. Чужие  пальцы расстегивают блузку, с треском рвут молнию на юбке. Кокс действовал на них, как возбудитель, а Лене, наоборот, все стало безразлично. Она с равнодушием и даже некоторым любопытством следила за происходящим будто со стороны. «Интересно,- думала она, - что они будут делать со мной всемером?»
Как-то давно, когда только появилась порнографическая литература еще стремного черно-белого качества, она видела гравюру под названием «Стадо коров». Лена была маленькая, неподготовленная, и гравюра поразила ее, запечатлелась в памяти стоп-кадром – мужчина и пять женщин, которых он любит: руками, ногами, нефритовым стержнем... Что будут делать с одной женщиной одновременно семь мужчин было для Лены загадкой. «Разве что в уши?» - усмехнулась она про себя.

Ее уложили голую на стол и, в несколько, рук принялись натирать маслом. Кто-то уже вошел между широко расставленных ног и равномерно двигался. Лене было безразлично. На потолке появились волны, по краям они оплавлялись и перетекали в разводы стен. Она зажмурилась, и вдруг исчезла!


5.

Не было ничего, не было способности чувствовать и думать. Она перестала быть в ощущении самой себя и становилась кем-то неизвестным и огромным, множественным и чувствительным к … К чему?  К тому, чему она не знала названия.
Не быть становилось страшно.

Лена пыталась вдохнуть и уцепиться за свое знание ВДОХА, холодящей струи воздуха, протекающей внутрь, омывающей тело. Хотя бы так выстроить вновь систему координат: вспомнить вкус воды или ощущение боли, уловить запах или звук. В нее поступали какие-то ИНЫЕ сигналы, которые человеческое тело не могло понять, в нем не существовало такого опыта.
Душа оказалась   множественной. Много «Я» были в ней одновременно. Не теми мелочами будней, которые называются жизнью. Они присутствовали в ней все сразу сильным чувством Чего-то Главного, самой сутью переживания себя. Все они неслись на колесницах, запряженных самими собой и сами себя дергали за возжи. Все причины и следствия одновременно сходились и расходились здесь и сейчас.
   
Лена почувствовала, что накрыта толстой пленкой слизи. За ней она оставалась Ничем. Толстый, липкий, прозрачный слой предохранял ее от ощущений.
«Пить!» – пронеслось в воспоминании.

Скоро Лена смогла разглядеть, что происходило за пленкой. Там были люди, голые и отчего-то злые мужчины. Они, кажется, кричали на нее, но звук доходил к ней в сильном искажении, как будто вязкий клей добавлялся на стенки снаружи, и проникал внутрь темными каплями вместо звука. Мычание боли,  утробный рык? Лена видела, что люди за пленкой СТРАДАЛИ! Ей казалось, что всему виной – ОНА! И первая боль проникла в нее вместе с воспоминанием Вздо-А-а-х-ха!.

6.
В храме горели свечи и ритуальный огонь для жертвенных приправ, которые своим дымом разжигают тела и разгоняют мысли. Я лежала голая и была не готова к тому, что на меня снизойдет… Я –  жрица и жертва, недосягаемая красота, единожды доступная любому.

«На алтаре  ты станешь богиней! – говорил наставник. – Возможность невозможности, удостоенная тебя. На алтаре ты - дева-блудница, не принадлежащее никому обладание всех. Невеста Бога. Тебе не понять величия разумом, не мучь свою голову.  Оно снизойдет в тебя. Спи».

Если бы можно было проспать унижение и проснуться уже там, в раю удостоенных чести. Подойти к сияющим стопам супруга и… не  испытать блаженства, не посметь заглянуть в  глаза. Нет, я не усну и не потеряю сознанья. Я сумею любить каждую царапину, оставленную на моем теле, чувствовать  глубину толчков каждой неуемной жизни. Я приму…

«А что будет после?» – спрашивала я наставника.
«После будет жизнь за чертой», – отвечал он.
«Я не понимаю» 
«Конечно, ты там еще не бывала. Молчи. Повторяй упражненья». 

Упражнения. Я двадцать лет упражняла и холила свое тело. Оно совершенно, как Золотая Луна. Каждый месяц оно оборачивается от жизни к смерти и снова. Оно умеет застывать как лед, течь как вода, оно умеет пылать жаром. Оно могло бы убить всех посмевших мечтать о нем. Но тело дано за их право любить меня, любить так, как  умеют. Красота, спасающая мир, это жертва. Я Принимаю…

Дух, снисходящий в Материю, был ли ты желанен?
Великая Мать, принесшая себя в жертву!
Я принимаю! Привяжите меня к алтарю!
Мое имя – НЕТ!


7.
Он входил в меня сначала мерно, ритм как будто застывал. Он был настойчив и тверд, медленно становясь зверем. На лице, которое раскачивалось надо мной, росли чудовищные наросты. Они вскипали надбровьях, губы криво скалились, удлинялись клыки. Я смотрела ему в глаза и видела в них страданье. Мой маленький мальчик, болеющий сам собой. Возьми меня, не спеши, я для тебя существую. Ну что ты, не плачь. Я знаю, что тебе больно. Всем больно, терпи, будь терпимым. Слабость зверя и человека в тебе  - это сила, сила творящая. Сотвори! Сотвори со мной что захочешь, и будь благодарен небу!


9.

Все с самого начала происходило странно.
Ее раздели и начали трахать. Я включал камеру, когда она три раза сказала, глядя вверх: «Принимаю! Принимаю! Принимаю!» По выражению глаз невозможно было понять, куда она смотрит. Расширенные зрачки и отрешенность ее лица пугали. Потом она закричала: НЕТ! И все отпрянули, а я оступился и уронил треногу. Тогда она повернулась к Андрюхе, который так и стоял между ее ног и позвала одними губами. Беззвучно, как будто у нее пересохло во рту. И он вошел.
Я видел, как каждый кто ее трахал, падал потом на колени и начинал плакать у ее ног. Его отталкивал следующий, входил и.. с ним происходила та же странная перемена, он бился в ней как в судороге, как в коротком замыкании, потом словно зверел и вдруг начинал плакать, тыкался в грудь, некоторые брали в рот сосок и сосали.  Кончали они с глупым блаженством на лице, один даже пустил слюни. Она превращала их в дебилов. Или в младенцев.

Я не смог. Я испугался.
Она смотрела неотрывно на того, кто имел ее, когда он, мокрый и жалкий, оседал, она провожала его взглядом и гладила по голове.
«Миленький мой, отдохни!»
Переводила глаза на следующего. И следующий послушно шел, как жертва на заклание.
Я развернулся бежать, когда настала моя очередь. Я уже открыл дверь и сделал первый шаг, но оглянулся. Она смотрела и улыбалась, как будто я сделал ей что-то приятное. Я уходил, но она любила меня и таким.

21/11/05


Рецензии