История одного путешествия Шутка

История одного путешествия

(Шутка)


Начало

Терентий первый раз в жизни побывал заграницей. Собственно, он и не собирался покидать столь любезные ему родные пенаты, но жена Халя настояла: надо, дескать, в кои-то веки тещу навестить. Ехать Терентию страсть как не хотелось – не любил он отъезжать от дома дальше района Любятово или Крестов, а тут эвон какие выкрутасы – заграница! Киев, видишь ли, ей, т.е. жене, подавай! Не поеду! Знал бы – век бы не женился! Да уж, с хохлушкой жить – все равно, что горе мыкать. Как говорится, горе поверху плыло, погодой к берегу прибило. Нет, не поеду! Но… с женой Халей у Терентия долго спорить не выходило, у той имелись свои средства, и потому она завсегда брала над супружником верх.
«Незалежного сала и самогона их хохлятского в рот не возьму!» — божился Терентий другу Абрамычу перед отъездом. Однако и горилки добре откушал и сальцом, что называется, не побрезговал закусить. А возле памятника Проне Прокоповне и Свириду Голохвастову так и вовсе фотографировался в обнимку с Халиной родительницей Оксаной Андреевной. И подле величественного Крестителя Руси постоял, дивясь кресту в державной княжеской руке, княжеской шапке и горельефу на пьедестале. С гребня же вала Золотых ворот пристально смотрел на панораму заграничного города Киева, пытаясь разглядеть главную его площадь — Майдан Незалежности… Но все это случилось позже, а сначала, как и положено, был тряский поезд до Москвы, Киевский вокзал столицы, скорый поезд № 041в, и наконец — хохляцкие пограничники, которые требовали с Хали двадцать долларов США за провоз его, Терентия, в Украинские пределы. Однако плохо они знали его Халю иначе бы поостереглись… Через пятнадцать минут от ее крика в их вагоне собрались все малые и большие начальники данной пограничной территории, в числе коих были даже оба директора местных туалетов. Халю успокаивали, предлагали ей какие-то преференции и льготы и даже бесплатную путевку на Крымское побережье, но она предпочла взять деньгами. Сошлись на сумме в 200 тех же самых долларов США. Устав от перепалок, Терентий впал в полусонную дрему и пришел в себя лишь у перрона вокзала зарубежного города Киева.
На вокзале Терентия с Халей встречали теща Оксана Андреевна и тесть Григорий Петрович. Впрочем, последний официальное именование напрочь отверг, потребовав называть его исключительно дядей Гриней. Родители Хали, на первый взгляд, были люди не совместные: она – маленькая и тихая, он – большой и шумный. Оксана Андреевна походила на чуть увеличенную девочку-Дюймовочку, а вот дядя Гриня напомнил Терентию поставленный на «попа» серьезных размеров валун, кои в большом количестве живописными курганами украшали земельные угодья его малой родины. Однако после второго, более пристального взгляда становилось понятно, что именно такой и должна быть гармоничная украинская семья, постоянно проживающая в заграничном городе Киеве, поскольку отдельные ее, т.е. семьи, половины вполне дополняли друг дружку.
Тесть огромной коричневой ладонью утер набежавшую на глаз слезу, взял Халю за плечи, повертел из стороны в сторону, потом легко подкинул высоко вверх, так что супруга Терентия как птица крылами, распростерлась конечностями в прохладном киевском воздухе. В этот момент дядю Гриню опять одолели слезы, уже более обильные, он взялся их утирать обеими руками, и Терентию показалось, что про Халю он несколько забыл и ловить ее вовсе не собирается. У него даже родились кое-какие надежды на изменения в жизни… Впрочем, тут же рухнувшие, поскольку в последний решающий момент дядя Гриня, ловко присев, подхватил дочь, уже почти коснувшуюся спиной асфальта. Терентий глянул на девочку-Дюймовочку и удивлением отметил, что та ничуть не испугалась за дочь. Да уж, воистину две половины… Едва успев об этом подумать, Терентий ощутил чудовищный силы удар, все его члены содрогнулись и внутренность его несколько перекосилась и деформировалась. Это дядя Гриня, с отцовским приветствием «Здравствуй, сынку!», хлопнул его по плечу. На последнем дыхании, что бы не упасть, Терентий, вцепился в заграничное тело тестя и без всякого притворства разрыдался, он словно открыл некий душевный клапан и очищал свое естество от мучительных для него переживаний и эмоций. Дядя Гриня воспринял это как-то по-своему: он тоже всплакнул, пытаясь по родственному непринужденно пристроить свою тяжелую, как бочонок с гвоздями, голову на узеньком плече зятя, поддержал его, когда тот вдруг потерял силу в коленях и все это время повторял: «Я тебя тоже люблю, сынку, ничего прорвемся!»
По Киеву из объединенному семейству предстояло ехать на волшебной лошадке дяди Грини – так он называл свой автомобиль «Москвич» каких-то там далеких энских лет, в кои, скорее всего и родился отец Терентия. Впрочем, машинешка с виду показалась вполне справной. Она кокетливо поигрывала опрятными белыми боками, без вмятин и царапин. И торпеда ее, явно начищенная гуталином, призывно сверкала, даря обманчивую надежду на скорый и безмятежный полет по иностранным улицам. К сожалению, только надежду и именно обманчивую. В дороге «лошадка» по-стариковски кряхтела, стравливала газы, подпрыгивала на ровном месте и даже позорно проиграла одну дистанцию горбатому «Запорожцу». Дядя Гриня от всего этого отнюдь не унывал и не впадал в гнев. Он с занудливой неизменность всю дорогу фальшиво напевал: «Ничего сынку, прорвемся» и с оптимизмом крутил баранку.
До улицы Заболотного, что на окраине Киева, ехали мучительно долго. Но, как говорится в среде нашего народа, сколь веревочке не виться, а конец найдется. Все однажды где-то кончается. Эта же поездка закончилась у кирпичного домика, окруженного зеленым деревянным забором, небольшого, но достаточно крепкого, что бы вместить и выдержать габариты каменного дяди Гришиного тела. Во вместительной гостиной их ожидал накрытый стол, увидев который Терентий разом многое понял: и причины тестиного оптимизма, и смысл слов «прорвемся, сынку». Да, прорываться придется через несколько четвертей с горилкой; на этом поле боя и полк поляжет — не то, что наш «батальон четверых». Перебирая эти тревожные мысли, Терентий однако с некоторым воодушевлением разглядывал заграничные украинские закуски, в необыкновенном обилие стиснутые на овальном, с претензией на некий аристократизм, столе и вдруг почувствовал, что его желудок стронулся с места, уцепился лапками за пищевод и начал карабкаться вверх, жилая лично взглянуть на столь необычный в тяжелые кризисные дни гастрономический натюрморт. Терентий сделал несколько глотательных движений, усиливая их соответствующими движениями головы. Желудок понял, что раньше положенного времени ему ничего не светит и осел на место.
Терентий, что бы переключиться, осмотрелся вокруг. С висящих на стенах фотографических портретов на него смотрели украинские дядьки и тетки. Первые, как правило, были с усами и в соломенных шляпах; вторые, непременно грудастые — в платочках и косынках. Хохол с мясистым лицом на портрета у окна живо напомнил Терентию свиной окорок. Как раз такой был выложен на стол. Терентий опять впился в него глазами, оторвавшись от созерцания настенного фотоархива, скорее всего, окончательно ввиду полной невозможности оного созерцания в условиях гастрономического террора. Перемирие с желудком оказалось весьма скоротечным. Тот опять брал верх и толкал своего хозяина к совершению поступков, весьма непотребных. Терентий, предощущая вкус сочной свинины, алчно потянул руки в сторону стола. Но тут из-за какой-то шторки выдвинулся тесть и дружелюбно заметил:
— Скатерку хочешь подправить, сынку? Добре дело! Только се, сынку, бабское дело. Пусть жинки наши подправляют. А я тебе, пока бабы свои дела бабские доводят, расскажу про то, чем мы с тобой через час закусывать станем…
От последних слов Терентий едва не рухнул в обморок: час, еще целый час! С ума сойти!
— Это, сынку, — продолжал меж тем дядя Гриня, указывая на злосчастный окорок, — буженинка, шпигованная чесночком и луком. Готовится она так: берется свиной окорочек, освобождается от костей, шпигуется всем нужным для вкуса, потом заливается добрым хлебным кваском, а через 12 часов добре жарится. А потом на стол. Разумеешь, сынку?
— Да, — Терентий кивнул, едва справляясь с потоком набегающей слюны.
— А это колбаска домашняя, готовится она из нарезанной свининки, с добавлением чесночка, перчика и прочих специй. Все это набивается в кишочку, выдерживают, потом жарят с лучком. А это курочка, тушенная с галушками. Ее прежде вымачивают в соке крыжовника, потом добре жарят. Вкуснотища, сынку!— дядя Гриня говорил обо всем этом с таким крайним удовольствием и любовью, словно сам породил, вырастил и выпестовал все эти колбаски, буженинки, курочки и так далее.
Дальнейшее Терентий запомнил плохо, он собрался с силами, как бы задервенел и остервенело ждал объявления начала банкета…
Зато когда все на самом деле началось, он уже почти не ощущал вкуса. Как паровозная топка дрова, он поглощал аппетитные закуски, бурячинку, галушки из телятины, колбаски, буженину, курицу, струдель с яблоками и все это добре запивал горилкой. За время застолья он столько узнал о всех своих родственниках с настенных портретах и о своем тесте дяде Грине, что внутренне принял решение написать научную монографию о окольных жителях Киева и их предводителе дяде Грине. Впрочем, о своем тесте он размышлял особо, тяжело откинувшись на спинку стула. В это время происходила последняя перемена блюд. Тесть принимал в этом самое деятельно участие посредством отдачи команд, и Терентий смотрел на него, нет, можно сказать любовался…
Внушительностью своей заграничной украинской фигуры дядя Гриня, походил на персонажа из старого фильма, пугавшего зрителя по-медвежьи рычащей фразой: «Я Гриша!» К тому же он и являлся Гришей, только на особый манер. Впрочем, манер он чурался, поскольку по состоянию души был, безусловно, человеком не светским, но отнюдь не робким и, что называется, самодостаточным. На всякий повод он имел мнение и рассуждал по особенному. Так, например, в отличие от большинства своих сограждан, отдающих предпочтение салу, он на верхнюю ветку пальмы первенства вешал хлеб, причем бородинский, а сало — только на вторую. Третье место в его гастрономической иерархии занимала горилка, и тут он совпадал с большинством заграничных киевлян и запорожцев. Что же касается его политических предпочтений, то он завсегда был не согласен. Поэтому навязываемую нынешним президентом повсеместную украинизацию он отторгал, вследствие чего отказался гуторить на мове, временно предпочитая язык москалей, к которым, в общем-то, по жизни относился весьма скептически, считая их людьми безполезными и случайными. Терентия, однако же, он полюбил и, можно сказать, принял в свою украинскую семью…
Очень скоро Терентий оказался в своей комнате, почему-то отдельной от супруги Хали. В сей момент ему было не до выяснений, потому как доставлен туда он был на родственном плече дяди Грини.
— Спи, сынку, — сказал тесть на прощанье, уложив зятя на узкую девичью кровать отроковицы Хали. Кроме кровати в комнате обретались прочный квадратный стол, два стула, пустая книжная полка на стене и рядом с ней ростовой портрет молодого дяди Грини, в форме прапорщиком вооруженных сил…
Ночью с похмелья ему в сонном видении явился президент Ющенко, был тот в гетманском кафтане, богато расшитым позументами; смотрел гордо, таращился, стараясь чтоб глаза его излучали побольше величия, ступал неторопливо, силясь важностью осанки поразить Терентия наповал. «Революция в Украине неизбежна!», — сказал он помпезным голосом автора книги «Жизнь двенадцати цезарей» Гая Светония Транквила и добавил с трагической интонацией Тацита: «Вторая померанчева!» Однако Тереннтий, будучи еще не в полной трезвости, не сумел оценить ответственность момента и выразился не вполне в духе международной толерантности. «Ты чего, бисов сын, ночью-то приперся, – гаркнул он словами Халиного батьки дяди Грини, — али тебе, хлыщ, дня мало? Пшел вон!»
Далее, конечно поднялся межгосударственный шум и скандал, носились туда-сюда какие-то дородные дядьки с портфелями, Ющенко с размаха лупил Терентия гетманской булавой, тот пытался уворачиваться, не понимая уже сон это или явь? Одно он знал определенно: началось все как сон; однако продолжалось уж больно натурально. Особенно это чувствовалось через заднее место, которое сильно пострадало посредством державной украинской булавы и теперь просто взывало о помощи. «Геть с Украины, москаль поханый!» — истерично-дурным, но, с другой стороны, хорошо поставленным государственным голосом выкрикивал то и дело президент. «Геть, геть!» — по сумасшедшему отчаянно вторила ему дородная братия с портфелями. Вместе у них выходила совсем невозможная токката, состоящая из смешанного гудения комариного облака и пчелиного роя. «А может и правда, геть?», — в поисках правильного поступка расплываясь туманом, размышлял Терентий, изрядно придавленный просыпанными из портфелей министерскими бумагами. Мысль его, полуприбитая президентской булавой, едва трепыхалась. «А ну-ка дядьку Гриню позову?», — неведомо как догадался он до правильного поступка. И голосом безнадежно умирающего воскликнул: «Дядь Гринь, дядя Гриня!» И тут же услышал ответное:
— А ну-ка!
Потом что-то треснуло, загрохотало, взорвалось… Славно на склад скобяных изделий с разгона вломился двадцатитонный бульдозер. После чего, что-то падало, катилось и визжало… А еще через мгновение в комнате возник дядя Гриша. Он был в заграничных украинских трусах и в старорежимной, шитой в Калуге, майке без признаков национальности и держал в левой руке стакан с мутной жидкостью. И еще он был немного рассержен. Терентий понял это, наблюдая как тесть походя правой рукой выдернул из стены подпирающий книжную полку гвоздь-двухсотку, раздраженно накрутил его на указательный палец, потом распрямил и одним ударом загнал обратно в стену.
— Ты чего это не спишь, сынку? – хрипло, словно впрямь только что проснулся, спросил дядя Гриня. – Клопы проходу не дают? Они у нас гарны…
— Да нет, отчего же, — скромно пожал плечами Терентий и, унюхав в руке у тестя огуречный рассол, добавил: — так, попить захотел, рассольчику…
— Попить ему, — дядя Гриня крякнул и разом сглотнул полстакана рассола, — Тут, понимаешь, революция, — дядя Гриня двинул плечами и с хрустом почесал заросшую серой шерстью грудь, — знаю я их, бисовых детей, мы их в семнадцатом того, в Днепре топили. Они, понимаешь, сейчас смелые, а ты им кулак покажи, так они как мышь в подпол шмыгнут. Накося, понюхай трудовое оружия пролетария! — дядя Гриня некоторое время то ли рассматривал, то ли обонял собственный кулак, потом запоздало поднес его под самый нос Терентия, чтобы и тот, стало быть, проникся.
— Да я, дядь Гринь, не против! – Терентий всеми силами старался не выказывать наплывающего на него невесть откуда противного, еще совсем крохотного, но уже липкого и цепкого страха. – Я конечно понимаю…
— Это хорошо, что ты понимаешь, — Дядя Гриня с неряшливым канализационным бульканьем всосал в себя последние полстакана рассола. — Это… Как там в Европах говорят? Гутен морген, кажется? Так. Но с Украины тебе придется съехать, – дядя Гриня грохнул своим трудовым орудием по столу, так что только что освобожденный от рассола стакан подпрыгнул и, по интеллигентному беспомощно тренькнув, раскололся на три части. Дядя Гриня с бездумностью автомата сгреб со столешницы осколки и растер между железными ладонями.
Терентий с ужасом наблюдал, как что-то наподобие серого порошка ссыпается на пол. Он представил, как эти агрегатоподобные руки с неумолимостью десятитонного пресса вминают его в придонный грунт Днепра. Ему очень захотелось, что бы все сейчас происходящее превратилось в сон. Но это уж точно была явь, потому как дядя Гриня вдруг ухватил его за ухо и прибольно ущипнул:
— Ты чего это, бисов сын, не слухаешь совсем? Я же тебе ясно сказал: съезжаешь с Украины сегодня же. Два часа на сборы. Уяснил?
— Чего там не понятного? – простонал Терентий. – А Халя со мной?
— Халя… — дядя Гриня ткнул зятя железобетонным пальцем в грудь, — Халя пока останется, с мамкой дома пусть поживет. Она ведь с президентами того… — дядя Гриня ущипнул себя за висок, словно хотел вытянуть оттуда недостающее ему слово. Однако, ничего не вытянув, замолчал.
— Так и я того с президентом… — нашелся Терентий и тоже на всякий случай покрутил себе у виска. – Да и вообще, сон это был. Просто сон.
— Сон, — дядя Гриня с шумом снегоуборочного комбайна втянул в себя воздух, — Сон это тоже, знаешь ли… В каждом, как говорится, сне есть доля того…
— Чего? – растерянно поинтересовался Терентий.
— А того! – дядя Гриня чуть повернулся на стуле, вытянул ногу и выкатил из-под кровати Терентия чуть помятую и от того утратившую былой державный блеск гетманскую булаву.
— Это что? – Терентий поперхнулся слюной и, задыхаясь, прокашлял: — Что это такое, бисов сын?
— Ты это кого… — дядя Гриня вдруг разом построжал лицом, волосы на его груди шевельнулись и скрипнули неприятным стальным звуком. Приоткрыв рот, он начал приподниматься над столом...
Комната вдруг стала на глазах уменьшаться. Терентию показалось, что тесть проглатывает значительную ее часть с каждым последующим вздохом. Его сковал ужас. Сейчас и до меня черед дойдет! Вот-вот, прямо сейчас! Нет!
— Нет, нет, нет! – он выстрелил словами точно из пулемета. – Это я бисов сын, это я себе, бисову сыну, говорю: не может того быть, чтобы из сна вываливался наружу реквизит. Не прописано того в законах природы! Не может быть!
— Ну коли это ты бисов сын, так и ничего, — дядя Гриня мгновенно успокоился и даже улыбнулся, — я же тебе гутарю, что в каждом сне есть доля того самого… — он ловко подхватил с пола булаву и потряс ею в воздухе. – Надо будет ее сегодня отправить в администрацию Президента, с письмишком сопроводительным, конечно. Дескать, извиняемся и все такое прочее. Они, бисово племя, те церемонии очень любят. Пусть подавятся!

(Продолжение следует)


Рецензии