Свои берега. Часть 2. Дальнейшее...

СВОИ БЕРЕГА. Часть 2. ДАЛЬНЕЙШЕЕ...
(ГЛАВЫ НЕНАПИСАННОГО РОМАНА)




МИТИНО

   "Здесь она жила последние свои месяцы. - Татьяна обвела рукой, как указкой, крошечную комнатку. - Никому не мешала, сама себя обслуживала. Зарядку делала каждое утро, хотя ей и тяжело было - вы понимаете... А для передвижения мы ей кресло-каталку немецкую напрокат взяли ("Вид из окна какой чудесный открывается! На зелень!" - вполголоса изумилась Веруньчик). Кроссворды гадала, телевизор смотрела, да больше слушала - у неё глаза плохо уж видели. И до последнего пребывала в здравом рассудке. ("Да, да - вот это важно!" - оживилась пожилая дама.) Мы её в больницу буквально за два дня до кончины отправили."
   "А что с ней?.."
   "Инсульт. А вон тот дом видите? Там депутат жил, которого пристрелили сколько-то лет назад. Прям здесь, во дворе. Нет, сами мы не видели. Его, ещё распростёртого, по телевизору показывали. Громкое было дело."
   "Это который?" - полюбопытствовала Веруньчик, на что Татьяна сообщила, что фамилию сейчас не вспомнит, и беседа плавно перетекла бы в телевизионное русло, если бы кто-то вдруг не уточнил: "Это не тот ли, которого объявили, что он страдал педерастией?"
   "Он. - подтвердила Татьяна. - Правда, прямо так не объявили. Намекали - да. Вот только при нынешнем-то либеральном толке, оно вроде теперь как бы и за добродетель чуть ли не почитается..."
   Веруньчик громко поцокала языком и бросила риторически: "Куда катится Мир?!"

   За столом мимоходом сообщили, что у тёти Оли юбилей грядёт.
   "Конечно готовились отметить, - говорила Татьяна, кивая на яства как на свидетелей, - продукты вот закупили, соки. Да всё одно к одному: недели не дотянула..."
   "Ну так на то и возраст!" - заметил Владимир ("Да-да..." - подтвердили голоса).
   "Когда дядю Германа с Виктором хоронили, - пробормотал Сергей Долгов, - она тогда всё  хозяйничала на поминках, закуску готовила. Думал, поживёт ещё годков эдак..."
   "Да и так уж пожила..."
   Владимир на секунду замялся, ощутив неуместность брошенной только что реплики, и поспешил дать пояснение публике. - Это я к тому, что восемьдесят пять - это, считай, возраст гроссмейстерский... ("Да-да!" - отозвались отовсюду едоки.)"
   "Нынче столько и не живут!" - изрёк Константин Адахиевич, старинный приятель Владимира, и где-то даже родственник, в этот раз обошедшийся без своей черезчур впечатлительной супруги, увядающей женщины с блестящим глазом и змеиной улыбкой, любящей порассказать за столом о Тадж-Махале и вообще об Индии, куда она летала с профсоюзной делегацией  лет двадцать тому.
   "Да-да... Да-да..."
   "А почему?! - Владимир поднял вверх вилку с наколотым набок кругляшом колбасы, покрутил неровной головой, оглядывая присутствующих несколько поверху, и продолжил. - Экология раньше разве такая была?  Сейчас и воздух дурной, и питаемся одной гадостью! Колбасу ту же взять... - ешь её и не знаешь что ешь: мясо или сою крашеную. Да хоть бы и мясо, вопрос - что за мясо? Свиньям, читал, в Штатах червей скармливают, которых на свином же дерьме и разводят. О, до какого круговорота, черти, додумались! Да вы кушайте, кушайте!.. - приободрил несколько затихшую публику Владимир и тут же для примера сунул кругляш колбасы себе в рот, пожевал и сглотнул. - А на комбинатах окорока ещё и соляным раствором для веса спринцуют. А по мне - так лучше тогда вообще мясо не есть - одними овощами со своего огорода обходиться. Да мёдом. Я вот когда пасеку заведу..."
   Тут все заговорили разом и каждый о своём.
   "Брат твой когда в аварию попал?" - попытал Смыслов Сергея Долгова, сидевшего от него по правую руку. Тот болезненно сморщился, переспросил: "Димка?" Смыслов кивнул. Сергей задумался, подсчитывая, повернулся к Смыслову красным печальным лицом, проговорил, чуть запинаясь: "Четыре года как. Он на машине в столб врезался... Сразу насмерть."
   "Я слышал."
   "Родные теперь на печальных событиях только и встречаются, а то ли было прежде... Застолье... - голосила  Веруньчик на том краю стола, где обосновались также пожилая дама и Константин Адахиевич. - Закуски... Виноград... И все помогали друг другу. А сейчас родственники разве кому помогают? На мне сейчас дача, две квартиры - наша и в Люблино, мама больная, машина - и за всё плати! А откуда мне деньги взять с учительской зарплаты, у-у? И никто не помогает. Кстати, машину никто не хочет купить? "Шестёрку"? Никто, нет?"
   "Нет-нет, никто!" - закричали все разом.
   "Жаль. А то машина хорошая. Практически новая. Гаражного хранения. После Юры осталась, потому и продаю... Водить-то некому. Одну зиму всего под снегом и простояла, поскольку гараж мне сейчас не по карману. Я бы её за недорого отдала..."
   Владимир поинтересовался, за сколько, но услышав цену чуть приподнял бровь и протянул:    "А-а-а..."
   "Я бы её легко продала, но ведь хочется, чтобы она перешла в родные руки, чтоб не абы-кому оставлять! И потом - вдруг Наташка память об отце захочет иметь? - тогда бы она могла у родни-то машину обратно выкупить..."
   Владимир вновь акнул - на сей раз довольно насмешливо - и зарылся в тарелке.
   "А денег нет совершенно! - изливалась тем временем Веруньчик, так и всплёскивая локтями. - И кто мне поможет? Никто! Все только брать горазды! На днях тут Наташка клянчит: "Дай, мама, денег. Тысячу рублей. Я потом тебе отдам." Ничего себе заявочки! Эту тысячу, между прочим, ещё заработать надо!"
   "Да ладно - дала бы! - бросила Татьяна. - Вам, учителям, сейчас в первую голову прибавляют."
   "Сущие копейки! Я ж на продлёнке сижу - уроков не веду."
   "А вы бы квартиру в Люблино сдавали - всё равно там не живёте."
   "Абы-кому не хочется. Да и кто мне за жильцов поручится? У нас же там вещи."
   "Боишься - украдут? Пианино твоё, что ль, старое, расстроенное?"
   "Нет, почему? Там и отрезы, и рулоны хранятся, что мама из Монголии привезла."
   "Да кому они нужны - отрезы ваши! Сгнили, поди, за сорок лет!"
   "Чего-то мы не в ту степь... - заговорил, вставая, Константин Адахиевич, в одной руке держа рюмку, а другой то ли приглаживая, то ли отряхивая пиджак от невидимой пыли. - Давайте, что ль, выпьем. Помянем, так сказать, почившую..."
   Выпили. Закусили. Выпили ещё.
   Пожилая дама сначала Веруньчику (но та не слушала, целиком поглощённая разговором с Константином Адахиевичем), затем (за неимением поблизости свободных дам) Сергею Долгову пересказала недавно услышанный рецепт настоящей грибной похлёбки по-русски. Очень просто! Берётся квас, в крайнем случае сок от квашеной капусты, выливается в кастрюлю, в нём варится баранья нога (непременно баранья - без этого нельзя, и непременно нога, а не, допустим, курдюк или яйца, и непременно барана, а не овцы, молодого такого барашка задняя левая ножища!), туда же кладутся можжевеловые ягоды по вкусу, лаврушечка, петрушечка, перчик, ложка свежего гречишного (только такого!) мёда, и наконец, обжаренные на шпике маслята и припущенный лучок.
   Веруньчик почему-то шёпотом принялась рассказывать Константину Адахиевичу про сына, который обходится ей в последнее время слишком дорого: одним врачам за отмазку от армии уйму денег выложила, да штраф за разбитую в кафешке дверь, когда он за водкой для ребят побежал да поскользнулся, да три тысячи дознавателю, когда его с кастетом в кармане у "Локомотива" взяли ("Женька, он теперь налысо стрижётся, говорит, что он спартаковский болельщик, "спартач", а тех, говорит, кто не болеет за "Спартак", того мы будем бить и убивать. Суровый он у меня!").  А это на самом деле и не его кастет вовсе был, а приятеля, просто тот в карман ему кастет свой засунул - на, подержи, мол, - а тут их и накрыли... А в последний раз он с девкой нахальной, не москвичкой, познакомился, переночевал у неё, как у них, у молодёжи нынешней, водится, - так она наутро жалобу в милицию накатала: якобы он у неё телефон украл! - а он не крал, а просто так взял. Автоматически в куртку сунул и пошёл. Она, наглая, в милицию. Там его вычислили по картотеке какой-то, и к ним тем же вечером и нагрянули. Телефон у него, естественно, отобрали ("Жаль! - хороший аппарат"), то есть он не хотел отдавать, но ему пригрозили, что в кутузку его посадят и обыск в квартире учинят - всё перероют вверх дном - вот он и отдал. А девка эта нахальная с неё ещё и компенсацию за моральный ущерб вытребовала ("Много, много взяла!"), и за это расписку оставила, что теперь она к Женечке претензий не имеет, и в Уфу свою укатила. Такая сволочь! Но суд-то будет! И тоже, наверное, плати. Всё плати и плати... И сколько ей ещё платить придётся, если вот такие у неё детишки и других не будет? У-у?
   Выпили. Веруньчик покашляла.
   "Теперь Женька марихуану выращивает! Посадил её в горшок (Ой, косточка!), поставил на подоконник, поливает и любуется - ждёт когда она вырастет!"
   "Да он у Вас садовод!" - вырвалось у Константина Адахиевича.
   "Вот Вы всё смеётесь, иронизируете, а мне плакать хочется..."
   "Вот уж совсем это я не смеюсь... Ещё колбаски?"
   "Спасибо. И тут я говорю ему: "Зачем же ты её растишь, что с ней делать-то будешь?" - а он в ответ: "Я, мам, чай заваривать с ней буду. Чай с марихуаной - он вроде как освежает хорошо, и для головы того... полезно..." Ничего себе заявочки - да?! Но Вы не подумайте: у него с головой и вправду не всё в порядке - он ударялся в детстве часто, с качелей падал..."
   "Лечили?"
   Веруньчик кивнула как-то неопределённо.
   "Ну да. Он раньше всё успокоительное пил... "Трамал", кажется. Их вообще-то для Юры выписывали, но... Вы знаете - я ведь вдова... После юриной кончины кое-что из лекарств осталось, вот он и... Да! "Трамал". Вот такие вот упаковки. - заверила слушателя Веруньчик отмеривая размеры. - Вроде помогало..."
   Замолчала. Отпила "Колы", перехватила закуски, указала мизинцем на салат, который Константин Адахиевич услужливо выложил ей на тарелку, угукнула и продолжила.
   "А теперь, говорит, не помогает. Сами знаете как сейчас лекарства пираты подделывают: и упаковка, и вид - всё вроде одно и тоже, а употребишь - и не помогает!"
   "А я в феврале семечки лимонные в землю сунул. И что ж Вы думаете? - проросли! Я на плоды и не рассчитываю - хоть бы цвели... Да даже если и нет - хоть зелень зимой будет - и то хорошо. У Вас окромя конопли какие-нибудь другие  цветы в доме произрастают?"
   "Ах, какой Вы, право... Красная герань..."
   "Это что за "красная" такая? Обыкновенная, что ли?"
   "Ну... обыкновенная, да. Затем... - Веруньчик прищурила глаз и вытянула вперёд губки припоминая. - Фиалка узамбарская фиолетовая. Махровая. И белая узамбарская. Цикломенчики, золотой ус и другая там трава всякая. Ну и так далее... А у Вас таких нет? Если хотите, я Вам дам. Непременно дам. Вы телефончик мой запишите... Вера Викторовна Варнавская-Протасюк. Протасюк, а не Парасюк. Ах какой вы шутник!"
   Владимир бурно сообщал через стол Смыслову, что в жизни самим надо крутиться, а не на политиков уповать, потому что все политики по уши в дерьме, коррупцией разъедены как ржой железо. Все поголовно! Да даже и подсчитать - а были ли у нас за последние сто, скажем, лет нормальные политики? Да любого возьми, хоть из самых первых: то слабый и нерешительный, то решительный, но идиот, то маньяк, то дурак, то вдруг больные и старые посыпались, потом трепач трон занял, потом пьяница-харизматик его оттуда сковырнул... А что Путин? Путин... Путина он, конечно, уважает, но он и Путину в глаза скажет, что все политики - говно!
   Константин Адахиевич слабо закусывал, поэтому быстро захмелел и, казалось, уже не понимал по какому поводу все собрались, за что, собственно, пьём, что это за женщина сидит рядом, с какой-такой стати, и чего это она всё нудит ему в ухо пьяным сопрано? Веруньчик тоже захмелела, голову её повело; язык пошёл заплетаться, пританцовывать, и наконец совсем распустился, то есть пустился в пляс, с присвистом и чечёточным выходом, до того лихо, что один разок она очень даже некрасиво переврала отчество Константина (возможно неосознанно, возможно и нарочно - в отместку за "Парасюк"), на что тот, впрочем, совсем не обиделся.

   В метро все расстались. Веруньчик с Константином (он попросил, чтобы она его вот так, по-свойски, без отчества, называла) вышли на кольце - им, объяснила Веруньчик, по пути, Андрей Николаевич и полная пожилая дама, проследовали дальше.



МЕТРО

   "Ну Веруньчик! - перекрывая рёв метровагона кричала Смыслову в ухо пожилая дама с кочковатым лицом, как выяснилось за столом, родственница с его стороны, дальняя сестра или тётка, имени которой он так и не вспомнил, а теперь поздно было интересоваться. - Адахиевича второй раз видит, и уже ухлёстывает! А мне твердила, что сохнет по своему Полонскому, что у неё теперь один Полонский на уме."
   Заодно он узнал, что сама пожилая дама держит в доме трёх прелестных белых персов, породистых, с документами и голубыми глазами, и дочку Светочку впридачу, девушку тридцати восьми неполных лет, которую, увы, не получилось сегодня взять с собой. Когда-то она держала ещё и мужа, Костю, на коротком поводке ("Нет, нет, он был не злой - совсем тихий спокойный муж, просто его постоянно тянуло налево!"), на даче для него даже выстроили отдельный мужской клозет  (в простом брутальном стиле, деревянный, с дырой; в женский, из монолита, с отделкой и подогревом ему заходить не дозволялось), на самом углу участка, и он туда честно скакал по ночам, - с ним было забавно, но Костя покинул этот мир пару лет как. Костин отец тоже был доктором,  светилой эндокринологии, от него им достался двухтумбовый стол, масса научной литературы и шикарный прибор для письма - целая минискульптура с оленем и охотниками. Но что она всё о себе да о себе - ведь они говорили о Веруньчике. 
   "Она, значит, к Полонскому льнёт, кур варёных ему наготовит - на что-то надеется, а как вечер, так этот профессор её и не приголубит, то есть вообще никаких поползновений, мало того - гонит наверх спать! А то звонит посреди ночи: приезжай, дескать, срочно, у меня приступ, может быть последний, хочу тебя видеть. Ей это его внимание, естественно, льстит, на следующий день с утра она уже на вокзале, берёт билет, приезжает вся из себя расфуфыренная - а у него опять та же песня! Короче, играет с ней как кошка с мышкой. Ненадёжный. А может, и не получается у него. Может, скукожилось это самое... (Здесь пожилая дама, предварив действие дружеским подмигом, тыкнула Смыслова локтем в бок.) Москву на захолустье разменял, хвалился, что в коттедже теперь проживает, а как пенсию выхлопотал, прям расстроился - мало дали. Конечно, мало будет тебе, дураку, без московской-то надбавки!"
   Вставить реплику в этот бурный поток было некуда. Наконец дошло до паузы. Дама зажмурилась, собираясь с мыслями (Он вдруг вспомнил как её зовут - Елена Афанасьевна!), открыла глаза и рот, явно в надежде ещё что-то важное, нужное ему досказать, но тут вагон крепко тряхнуло, и она налетела на Смыслова сходу животом и грудью, отпрянула, налетела опять, ухватила под локоток и прокричала: "А все-таки жаль Веруньчика. Такая жизнь... Дети. Вдовица. Протасюк-то когда её помер? Да, время быстро бежит... Понять-то её можно... Ну всё, Андрюш - мне выходить тут. Увидимся надеюсь! До скорого!" "Всего хорошего, Елена Афанасьевна! ("Осторожно, двери закрываются...") Уфф..."



ВЕРУНЬЧИК

   Метро как транспорт опасно хотя бы тем, что одинокого пассажира в подпитии там размаривает и развозит. А то и укачивает до морской болезни, а это, согласитесь, выглядит совсем уж неприлично, особенно если этот пассажир - несчастная слабая женщина. Обо всём этом и было прямо выложено Константину Адахиевичу в тот самый миг, когда он протягивал уже руку спеша пожелать Веруньчику благополучно добраться до дому. Последние слова попутчицы привели его в некоторое замешательство. Он изменился в лице, до тика, издал звук - нечто вроде "Э-э-э-м-м-м..." - тяжело рассмеялся, пробормотал: "Я, пожалуй, Вас провожу, если не возражаете." Она улыбнулась ему очень доверчиво и кивнула одними веками (это у ней хорошо получалось). На улице было по-вечернему свежо и ясно. Константин Адахиевич огляделся, сунул руки в брюки, развернувшись к Веруньчику рассерженным профилем спросил куда теперь. "Отсюда не видно. Давайте перейдём. - щебетала она, втаскивая его за рукав на лестницу перехода. - Нам сейчас на ту остановку. На седьмой выходить. Да и даже если переедем или недоедем одну - не страшно, правда? Сейчас тепло. Ну прогуляемся по воздуху - это так романтично! А вот и мой автобус! Какая удача!"
   Покойный папа, отменный охотник за тараканами, рыбак и изменщик, в погожий день в настроении, продегустировав первый слив, было дело, говаривал ей, - мол, хороший трофей следует помучить, поводить, прежде чем вываживать - иначе сорвётся с крючка. Такая морока!

   В коллективе её недолюбливали. Клеветали завистники. Те - даже имя переиначили: шушукаясь у ней за спиной, называли её не иначе как Засируньчик! Плюс ужасающий моральный климат современной школы, поборы - с этой грязью она не могла смириться, и намёков дирекции не понимала. Да и место было не хлебное - группа продлённого дня. А для ведения полноценных уроков якобы не хватало квалификации. Кроме того, её спелая красота и поигрывание теми частями тела, которыми в процессе эволюции приспособились поигрывать женщины, всё ещё вызывали мужской интерес - вот вам и почва для зависти. Один выходец с Украины  (они встретились банально: в школе, на родительском собрании) отметил эти пышность форм и тонкость черт. Веруньчик была разведённая дама под тридцать, каких пруд пруди в школе, и ничего против знакомства не имела. На третьем свидании ухажёр выказал серьёзные намерения и был приглашён в дом.
   "О! - хвалился Протасюк, после пары рюмашек под хорошую закуску демонстрируя тёте Ж. и ВикВику сомкнутую в кулак широкую ладонь с плоскими пальцами. - Во какой кулачина! Я ж в юности боксом занимался! Мы с братаном тогда весь Харьков вот так вот держали! Нас даже милиция трогать боялась! Нет, ну так-то вы ничего такого не подумайте: я интеллигентный человек, партийный, под судом и следствием, как говорится, не был и не состоял... Просто жизнь знаю не из книг. Я попервоначалу в Москву махнул, на стройку. Меня, как парня сметливого, к бетономешалке прикрепили. Поработал с годик, а параллельно на парикмахера выучился - причём, на женского! - а это, скажу я вам, профессия прибыльная! Но понял вскоре - не моё это всё. Нет! У меня другое призвание - людьми управлять. А тут уже образование требуется, и не простое! И тогда я в Плехановку рванул. Поступил, и между прочем, безо всякого блата! Пять лет в общежитии промыкался. На одну стипендию. Зато, как диплом получил, сразу и должность обрёл, и комнату выбил. Ну и закрутило: женился, сын родился, работа, то-сё.... А! - что говорить? Нет, сейчас-то у меня, вообще, всё в полном ажуре: я и при должности в министерстве состою, и при метраже собственном. Да, пока что в коммуналке обитаюсь, но это, заметьте, только пока! И то - потому как разведённый; а вот когда новую жену, да с новым дитём к себе пропишу - тут же на очередь встану (а очередь, она быстро пойдёт - я законы знаю!)."
   Серьёзным, в общем, старался выставить себя человеком.
   Впрочем,  незадачливый Протасюк женился на Веруньчике с расчётом скорее не на собственную хвалёную вёрткость, при помощи которой он якобы обеспечит семью, а на уже готовую забитую барахлом московскую квартиру, которая останется за ним, когда тёща опочит, да на балычок с икоркой под водочку, на финское салями, на домашние котлетки да на медовый тортик к чаю. К его огорчению сразу после свадьбы все эти разносолы, подаваемые бабой Ж. каждый раз аккурат к его приходу, исчезли как не были, сама же тёща из сладкоголосой сирены с внешностью милой улыбчивой старушки превратилась в весьма скаредную, вздорную, неопрятную фурию, обладательницу - увы! - завидного здоровья и, что хуже всего, сочинительницу отвратительнейших небылиц. У Протасюка был старший брат Эдик, по паспорту сорокового года рождения, но баба Ж. подозревала, что здесь кроется тайна. Начать хотя бы с того, что они непохожи. У Юрия блестела лысина похлеще ленинской, вылезающие горбом из-под вздёрнутого носа челюсти завершались немыслимо сочнейшими, просто-таки зоологическими губами, у брата же его волос был густ и прям, нос уныл, а рот до противности мелок. Да и сама ситуация вызывала вопросы. Эдик - имя европейское, значит зачат он был (скорее всего) в оккупации, немцем, а метрику мать задним числом выправила. Бабе Ж. не верили, пока харьковчанин Эдуард, отчаянно презиравший всё русское (как-то явно это у него проявлялось) посредством фиктивного брака с еврейкой-инвалидом (прекрасный повод расстаться заодно и с прежней женой) не получил вид на жительство  именно в Германии, и сына своего, великовозрастного тонконогого блондина с глазами навыкате, туда же не вывез. Сверх того, баба Ж. подобрала к "Эдику" рифму, намекающую на порочную связь зятя с собственным братом, однако прямыми уликами не располагала, к тому же до конца не определилась - кто какую роль в том содомском тандеме исполнял. "Но!.. - уверяла она слушателей, для достоверности делая большие глаза и энергично жестикулируя пальцами. - Точно говорю - любит он брата грязной любовью, и сам, срамник, в том признаётся! Даже термин такой медицинский есть. Про это сейчас все газеты пишут. Тьфу! - развратничают, а потом умирают неизвестно от чего чуть не в один день - как Папанов с Мироновым. Отт! А что ещё остаётся думать, когда он с Веруньчиком, как с женой, бывает, неделями не живёт - всё его к брату тянет?! Чуть что: "Поеду-ка я к Эдику... Посоветуюсь с Эдиком..." Да у тебя жена есть - вот с ней и советуйся, умник!"
   До ушей зятя неприятные тёщины фантазии доходили (Веруньчик, бывало, в истерике выбалтывала мужу полишинельные мамины секреты), и тогда баба Ж. стояла как скала: твердила, что никогда и ничего подобного у ней с языка не слетало, да и в мыслях не было - и кому это, интересно, понадобилось вносить раздор в дружную московскую семью (лад в которой, кстати, не на разговорах должен держаться, а на твёрдом материальном достатке, которого нет)?! Она-то как раз за мир, и доченьке, когда та, простирая руки, восклицает: "Мама, неужели Протасюк - моя судьба!?" - чётко объясняет, мол, а как ты думаешь, раз вы сколько лет под одной крышей обитаете и двух детей, последышей,  настрогали? - конечно, судьба. Зять, чувствуя в словах тёщи скрытую укоризну, пояснял тут же, что и рад был бы обеспечить Веруньчика всем необходимым, да не здесь родился - в Америке или в Канаде ему бы точно быть миллионером, орлом парить, а здесь, в Союзе, не развернёшься; и вот ему: умнейшему человеку (когда-то, если помните, классному парикмахеру, делавшему укладки самой Быстрицкой, затем заведующему пленэрной шашлычной при ресторане, а ныне специалисту Госснаба) приходится ползти вверх, как улитке по лезвию, - строго по отточенной партийной линии, и ждать метаморфоза.

   И тут подфартило! - и именно по партийной. В одночасье выпорхнув из мелких лижущих острый металл брюхоногих, минуя пребывающих в постоянном тренинге позвоночника пресмыкающихся, влетел Протасюк в финансовые директора швейной фабрики; т.е. кроме немаленькой зарплаты получил в пользование потрёпанную "Ауди" с шофёром Ваней, на которой семейство выезжало по пятницам на дачу, паёк, презенты от страждущих и твёрдые виды на трёхкомнатную квартиру в строящейся кирпичной крепости на Пролетарке. Веруньчик об эту недолгую счастливую пору мужниного возвышения подплывала к поданной машине с царственной ленцой, то есть вышагивала неспешно, без суеты, но несколько натужно, словно русалка, преодолевающая сопротивление стремнины, и прежде чем упасть на заднее сиденье и сделать вялый жест ручкой, означающий "Трогай!", искоса оглядывала окна их пятиэтажки; замечая в проёмах изумлённые лица соседей она не сдерживала кислой "европейской" улыбки - ужимки с примесью торжества и презрения. Баба Ж. поутихла, - иногда даже прилюдно похваливала зятька, и уж точно не отливала более в его сторону своих непристойных пуль. О, это было чудесное время, но короткое как всякое счастье. Протасюк по-мелкому проворовался, подделав финансовые документы (нолик приписал). Суда, к слову, не было, однако работы управленец лишился; "Ауди" с шофёром Ваней, а также возможная роскошная квартира на Пролетарке растаяли как дым. Промыслом Протасюка стала ночная "бомбёжка" да мелкие аферы - всё это он называл бизнесом.
   Тогда же он отметился и в эпопее по переустройству дачи: подыскивал материалы, нанимал мастеровых и даже целые бригады, торговался с ними до потери голоса, выгонял ушедших в запой, оценивал работу. В благодарность всего лишь рассчитывая, что дача, числящаяся за ВикВиком, в конце концов будет переписана на него (на что тёща, как ему казалось, прямо намекала).
   "Участвовал, говоришь?! - переспросила зятя тёща, чуть не смеясь, когда дело дошло до постановки вопроса ребром. - Это как яйца, что ли, в процессе "участвуют"? Типа - рядом болтался? А ничего, что все делалось на мои деньги?"
   "Эта да. Но согласитесь - хозяин в доме должен быть всё-таки один, - в который раз втолковывал зять тёще, кисло улыбаясь, и логике в его словах трудно было отказать. - А то что же получается: жена моя Вас слушает больше, чем меня, своего мужа?! И что же это за семья, где всем заправляет бабушка?! А хозяин - это же прежде всего мужчина. Хозяин имущества!"
   "Ничего не знаю, - отвечала тёща. - Хотите дачу - так постройте-ка свою!"
   "Но это же идиотизм - пытался защищаться Протасюк, балансируя на самом краю здравого смысла. - Зачем же мне строить собственную дачу, коли общая есть?"
   "Так вот ты построй сначала - покажи, что ты мужик, а потом варежку разевай. А то, что ты делал - это ты делал не для себя и не для меня, а для своих детей. Так-то вот! Да-да. Претендует он!.. (Когда баба Ж. не сдерживалась, она переходила на "ты").
   Удивительно, но результат этих, казалось бы, глупых перепалок, был ошеломляющий: Протасюк, как позже выяснилось, приобрёл садовый участок, находящийся в совсем другом месте на карте области, и начал втайне сам его обустраивать, и Веруньчика привёз туда только раз - лет через восемь после начала строительства - показать, что и он что-то может (в смысле создания собственности).
   "Ну и как? Чего там у него?" - тем же вечером поинтересовалась тёща у дочери.
   "Так. Ничего. Домик стоит небольшой. Впрочем, всё аккуратненько, очень чистенько. Даже не знаю, что ещё сказать."
   "Отт чистоплюй слюнявый!.. Ну да, ну да: жены-детей там нет, гадить некому!" - подвела черту баба Ж. Но это были уже совсем иные времена...

   За несколько лет Протасюк скис, ссутулился, всё больше пил, причём, повинуясь разошедшейся вовсю рекламе, налегал на пиво, отчего вечерняя тень на ковре от его голой фигуры из волосатого восклицательного выродилась в волосатый вопросительный знак, расширенный книзу, а вместо точки - две тонких коротких ноги. Вдобавок он здорово вляпался с деньгами - отнёс четыре тысячи долларов в "пирамиду", замаскированную под "Клуб добрых друзей". Чтобы озолотиться ему достаточно было рекрутировать в клуб всех своих наивных знакомых и глуповатую родню жены, но, увы, никто из них на посулы не клюнул, хотя он соблазнял их всеми способами, которыми его обучали в клубе. Эта последняя неудача его подкосила. Пристрастная к зятю баба Ж. между тем копила в памяти все его минусы и просчёты, а по ночам прислушивалась к звукам.  "Вот чего твой Юрка там, в ванной, раз по пять за ночь заседает, а? Чего он там позабыл? Я думаю: у него чего-то с задницей не того - долго моется. Нет, не жилец он на белом свете..." Когда у зятя определили онкологию, тёща воскликнула: "Вот! А что я говорила!?" Веруньчик покивала - все знали, что диагнозист её мама прекрасный. После операции ему оформили инвалидность, и где-нибудь на поминках (он страшно любил ходить на поминки: там полный стол обходился ему всего в две гвоздички и будто смахнутую с глаза слезу) хлопнув под закусочку рюмашку-другую он с наслаждением описывал сотрапезникам и свои прежние страдания, и удачно проведённое лечение (хирурги отхватили одиннадцать сантиметров прямой кишки; не скроет - было неприятно, зато теперь он совершенно здоров). "Одиннадцать сантиметров!" - заглаза посмеивалась над зятем баба Ж., указательными пальцами отрубая на воздухе приблизительный размер. "О как! Я-то думала у них Эдик, - тут голос её спадал до громкого шёпота,  - в пассиве был, а оно вон как обернулось! Одиннадцать... Маловато чегой-то для мужика - как думаете? Эх, Эдик, Эдик..." Вскоре она начала заговариваться - теряя память несла откровенную белиберду. В больнице её подлечили, но с того времени Веруньчик уже не знала кто уйдёт раньше - муж или мать. Сама же баба Ж. вопреки логике, казалось, намерила себе семь жизней. "Ты, Наташка, бабушку не уважаешь и не ценишь, - оптимистично объявляла она внучке в минуты редкого просветления, - и это мне очень даже понятно, но пораскинь-ка хиловатым умишком своим: когда твой папа умрёт и мама умрёт - вот с кем ты тогда останешься, а? На кого уповать будешь?" Внучкин ответ звучал здраво, убедительно и жёстко, но как минимум наполовину неверно: "А почему ты, бабуля, думаешь, что папа и мама умрут, а ты нет? Ты-то, пожалуй, пораньше их загнёшься." Баба Ж. возмущённо трясла руками и головой, выводила: "А-а... А-а..." - желая по привычке вставить нечто едкое и сокрушительное, чтоб последнее слово осталось за ней, но так и не вспомнив о чём только что шла речь, замолкала с досады.
 
   Протасюк тем временем угасал. Его снова отправили в больницу, и там врачи открыли Веруньчику неутешительный прогноз. У мужа оставались какие-то ценности - то ли в банковкой ячейке, то ли на книжке; и неприятно маячил на горизонте претендент на наследство - сын от первого брака. Это обстоятельство сильно обеспокоило Веруньчика, да и в целом вся заполошность ситуации требовала принятия решительных мер. Поэтому нотариус был доставлен прямо в больницу. Поэтому Генеральная Доверенность была составлена на имя жены. Тело же мужа до его естественного ухода было определено в хоспис - в надежде на американскую гуманную систему. Неразрешённой оставалась лишь проблема захоронения будущего праха. И тут, как оказалось, должна была помочь добрейшая тётя Люсечка.
   "Тётя Люсечка, а ты не знаешь, где похоронена бабушка?" - как бы между прочим за телефонной беседой однажды полюбопытствовала племянница.
   "Странный вопрос, Вер. Конечно знаю. Ведь я сама её хоронила. Ты что, намереваешься побывать на могиле бабушки?"
   Молчание. Та логическая цепочка, которую выстраивала Веруньчик, не предусматривала её ответы на какие-либо вопросы. Вопросы здесь задавала она.
   "И всё-таки - на каком кладбище она похоронена?"
   "На Николо-Архангельском. А что?"
   "А кто ещё на том участке захоронен, тётя Люсечка?"
   Было очевидно, что Веруньчик знала, кто ещё захоронен на том участке, но по непонятной пока причине ей необходимо было об этом спросить.
   "Ещё дядя Вася и тётя Лида."
   "А почему они там захоронены?"
   "Это долгая история. Когда дядя Вася умер, у тёти Лиды не было денег на покупку участка, вот я и отдала место. Всё-таки это мой брат. А уж когда тёти Лиды не стало... Наверное, это правильно, когда жена покоится рядом с мужем, как ты думаешь?"
   "У-гу..."
   По всему выходило, что Веруньчик не просто так колесит у этого могильного вопроса, что она чего-то хочет, но не решается пока сказать. Всё ползает, ползает и, кажется, уже приподымает головку, пробуя воздух язычком, прицеливается, выжидая момент для нанесения первого робкого выпада.
   "То есть ты пошла навстречу Мише?"
   "Если ты хочешь это так представить..."
   "Я понимаю, - вздыхала Веруньчик. - Ты не могла не пойти навстречу Мише. Ведь бабушка, она не только андрюшина бабушка, она ещё и мишина бабушка. Но ведь она ещё и моя бабушка. Правда?"
   "Никто не спорит. Она ещё и володина бабушка, если ты не забыла. Что ты хочешь этим сказать?"
   "Тётя Люсечка, скоро уйдёт мой Юра, а у меня совсем нет денежек его хоронить..."
   "Вера, если ты намекаешь, что твой муж будет лежать в одной могиле с бабушкой, то этого не будет. Это место для меня."
   "Тётя Люсечка, он тебе совсем не помешает."
   "Ты русский язык понимаешь? Там место на одно захоронение. Это моё место. И больше об этом мы говорить не будем."
   Казалось бы, разговор был исчерпан и тема закрыта, но инерционная Веруньчик всё ходила и ходила по ней кругами. Каждый день она звонила "дорогой тёте Люсечке" и после беседы ни о чём плотно садилась на любимого конька.
   "После кремации мне выдадут вазон. Он совсем небольшой - это не гроб. Может быть можно будет его как-нибудь... куда-нибудь с краю прикопать?"
   "Вера, твоего Протасюка даже в вазоне не будет рядом с бабушкой."
   "Ну тётя Люсечка! В конце концов, если всё дело в вазоне, то можно обойтись и без него."
   "Ты что же, хочешь подсыпать его как удобрение? Высыпать из вазона и смешать с могильной землёй?"
   "У-у... Но ведь прах в таком виде тебе никак не помешает, правда?"
   "Помешает, Верочка. Ещё как помешает! Может быть тебе это неприятно слышать, но я не желаю и праха Протасюка иметь в одной могиле с бабушкой."
   Веруньчик, казалось, обиделась и молчала с неделю, но в конце концов раскрыла карты.
   "Тётя Люсечка, если ты не хочешь иметь праха юриного, то не будет и его. Просто важно оформить всё официально, чтобы была табличка с надписью, что здесь покоиться такой-то такой-то. Чтобы дети могли бы навестить папу, постоять, подумать..."
   "...поставить памятник, посадить цветочки. Кроме твоих детей у него есть брат, племянник, сын от первого брака. Правда, Вер? И все они будут приходить на кладбище и считать это место своим. Именно поэтому никакого официального или неофициального захоронения Протасюка в бабушкиной могиле не будет. Кстати, а почему ты не можешь захоронить прах в колумбарии, как это принято?"
   "Что ты! Это так дорого - я узнавала."
   "А почему у тебя свет клином сошёлся на бабушке? Положи его рядом с папой своим. Ведь вы жили одной семьёй. Где у тебя папа похоронен, на каком кладбище?"
   "Я не знаю, тётя Люсечка."
   "Ничего себе!.. Как это ты не знаешь, где похоронен твой отец, с которым ты жила в одной квартире, который ежедневно бегал за кефиром и гулял с твоими детьми? Ведь он не так давно скончался?"
   "Просто его хоронил Володя, а мне неудобно его беспокоить..."
   "То есть своему брату родному тебе звонить неудобно, а мне удобно? Алло?.. В конце концов, обратись к родственникам Протасюка - пусть соберут деньги на колумбарий."
   "Да? Я подумаю." - сообщила Веруньчик, но через день канючила по-новой.
   "Надо заканчивать эту волынку. - Отрезал Смыслов, когда мать полусмехом-полуплачем объяснила причину столь частых звонков племянницы. - Если ты не можешь послать её куда следует и не разрешаешь это сделать мне, потому что она дочь твоей сестры, а родственников не выбирают и так далее, я отключаю телефон. Думаю, десяти дней хватит, чтобы она успокоилась или направила свои стопы в другое место."
   Десяти дней хватило. Протасюк вскоре скончался; поминок не было, и где покоятся его останки никто не знал. Примерно через год Эдик прозвонился вдове из далёкой Германии, предупредил, что скоро прибудет в Москву, желает лицезреть могилу брата. Тут-то и выяснилось, что урна с прахом ("Да, Эдик, конечно ты можешь приехать, поклониться праху... Он находится...") - урна с прахом нигде не захоронена, а прозябает вместе с другой разной рухлядью у вдовицы на балконе.
   "Тётя Люсечка, - жаловалась несчастная вдовица, - ты не представляешь себе, как он ругался, какие слова нехорошие про меня говорил! Я таких слов в жизни ни от кого не слыхивала! Как же злы люди! Ну почему меня все ненавидят?! Разве я кому-то делаю гадости?"
   Изъятую у неё урну Эдик замуровал в купленное им место в стене колумбария на одном из московских кладбищ, Веруньчику же наказал, чтобы и ноги её рядом с тем колумбарием не было. Страданиям вдовицы, казалось, не будет конца.

   После треволнений, связанных со смертью и непростыми похоронами мужа, Веруньчик неспешно перебирала в памяти всех мужчин, которые когда-либо её прежде близко знали, ухаживали, целовали, отвешивали тяжеловесные комплименты, а то и просто походя цокали языком или щёлкали пальцами. Все они были безусловно достойными мужчинами. Их она определила женихами, себе избрав роль разборчивой невесты. "Я любви жажду! Хочу, чтоб меня любили!" - Объясняла она под руку подвёртывавшимся собеседникам своё теперешнее нервическое состояние.
   Первым в очереди она видела доктора Вячеслава Полонского. В молодые годы тот за ней крепко волочился, восхищался её детским лицом, озарённым улыбкой беззащитности, хвалился коротким знакомством с богемой, и в доказательство перечислял звучные имена собутыльников и любовниц. Это импонировало. Она бы закрутила с доктором, рассуждала она потом, но тут подвернулся этот румяный красавец Олег Варнавский с его заманчивым предложением руки и сердца, и всё пошло кувырком. Девочкой она мечтала о муже из знаменитостей - об артисте или конструкторе ракет - чтобы в случае развода он оставил бы ей квартиру со всем содержимым, кучу денег, бриллианты... То есть ушёл бы красиво. Чтобы он мог себе это позволить. Или о капитане дальнего плавания (тогда бы она одновременно была и замужем, и при маме), - Олег же трудился мелким клерком в какой-то ненужной конторе. И только тыл Олега в виде имущества его родителей, у которых он был единственным чадом - трёхкомнатная в кирпичной девятиэтажке в Гольяново, пятидверная "Лада" гаражного хранения и полностью отстроенная дача на западном направлении, не в сильном отдалении от МКАДа - впечатлил. И даже не столько Веруньчика (чьё сердце больше тронул выставленный в серванте у матери Олега сервиз "Мадонна" - с буколическими сценами, выписанными на каждой тарелке), сколько её, Веруньчика, маму. Та сразу почувствовала превалирование семьи Олега над её семьёй (а значит, над нею!) во всём. И вроде бы и квартира, и дача, и машина у ней тоже имелись, да всё не такие - всё было иной, гораздо худшей выделки. А ларчик просто открывался: пока она одна тащила на себе всю семью, не будучи даже партийной, возможный кум её был человеком государственной карьеры и дорос уже до таких погон, которые автоматически приподымают планку жизни их носителя несколько выше среднего уровня. Такое обстоятельство, конечно, пощипывало нервы и вызывало позывы зависти, но одновременно и вселяло определённую уверенность в будущее хотя бы материальное благополучие дочери. 
   К счастью, несмотря на разницу в доходах, сваты и сватьи быстро обо всём договорились, сложились напополам, и свадьбу детям отгрохали не абы какую из прошлых времян (в квартире с нанятым гармонистом), а по последней моде сняли зал. И абсолютно трезвый с утра дядя Вася в новеньком сером костюме и при белой рубашке с не затянутым галстуком прибыл туда чуть ли не первым, в ожидании начала пиршества много шутил, поглядывал на столы с манящей выпивкой и тёр от нетерпения седую макушку. А когда долгожданная белоснежная "Чайка" наконец-то подъехала, и молодые по выкатанной тканой дорожке, под стрёкот кинокамеры проследовали в зал (а за ними и гости ручейком потянулись), и все расселись по маркированным местам, вот тут-то и закипела-забурлила собственно свадьба: пошли бесконечные тосты, крики "Горько!", призывающий к тишине колокольчик тамады, переборы электрогитар заказанного ансамбля и низкоопущенные пунцовые лица тех из гостей, кто думал отделаться одними подарками, когда по столам пустили поднос. Запомнился Витя, дяди Германа сын, который мрачно глушил водку бокалами, быстро упился до положения риз и был буквально вынесен из зала. Но в целом всё прошло чинно, благородно и без драк.
   "Ах! Пара-то какая! Ведь - поверите? - налюбоваться не могу! Голубки! Головка к головке! А сам-то! - Кучерявый! Высокий! Красавец! И я бы даже сказала: на Петра Первого чем-то похож. А что?! Только усов и не хватает." - нахваливала, бывало-ча, впоследствии любимого зятя тёща, выпрастывая ладонь в сторону застывшей на пианино фотографии молодых в рамке.
   Затем была хитроумная комбинация с пропиской зятя к тёще, чтобы молодые встали на очередь... и вскоре воспоследовавший взрыв: несколько скандалов подряд и тяжёлый мучительнейший развод с выпиской Олега с тёщиной жилплощади через суд. И с тех пор, коли попадалась на глаза тёте Ж. злосчастная фотография, она каждый раз как бы вглядывалась в неё заново, будто не помня, а затем выносила бывшему зятю свой личный профессиональный приговор: "Да он же микроцефал! Ну точно! Вон, здоровый какой телом - бугай! - а головка непропорционально маленькая! А рожа-то какая противная, ой! Это он сразу после свадьбы снимался. И здесь-то он ничего ещё - стройняшечка! А за год разъелся так, что по-новой всю одёжку покупал! Я, значит, ему накладываю в тарелку котлету за котлетой - а всё изделия домашние, на рыночном мясе, вручную сготовленные! - а он мне: "Мало! Ещё давай, тёща дорогая!" Короче, на четыре размера его за год с такой диеты раздуло, - вот те крест! И как он меня с самого начала так крепко в оборот взял, что я уродство-то его не углядела?.. Нет, то что он дурак, я быстро просекла, а вот почему дурак - не сообразила! Всё из-за шевелюры этой его проклятой! Шевелюрой головку свою мелкую прикрыл - я и не догадалась что к чему! А потом, как подстригся - тут-то всё и проявилось! Хотя и на фото, ежели хорошенько к роже его масляной приглядеться, ну видно же, что он никакой не Пётр Первый, а чистый олигофрен в стадии дебильности..."
   Впрочем, фамилия Варнавская Веруньчику пришлась настолько по вкусу, что много позже, потом, когда она сошлась с Протасюком, она хотела было за собой её оставить, но Протасюк тогда настоял. И лишь по смерти мужа, пусть официально и не выправив заново милой сердцу фамилии, в обществе она представлялась уже только так: Вера Викторовна Варнавская-Протасюк. Или просто: Варнавская, урождённая фон Вальц.

   Полонскому она звонила часто, и без церемоний с первой же фразы, с первого тягучего звучного вздоха погружала ошалелого абонента в атмосферу взволнованного беспокойства о маме. Доктора говорят то-то и то-то, выписывают такие вот лекарства, а она вот не знает: стоит - не стоит их ей принимать? А как считает он? Или посылала кавалеру рифмованные эсэмэски (она как раз пребывала в фазе стихосочинительства). К примеру:
   "Вся жизнь мне кажется в цветах,
   Когда звоню я Вячеславу. Ах!"
   Полонский потакал её литературным опытам, иногда приглашал в театр (но теперь строго за её счёт!), а в подпитии манил в жаркие страны. И всегда просил денег. Не в долг, а так. И она давала. Но не те заоблачные суммы, что он называл, а столько, сколько она могла потянуть без ущерба для семейного бюджета.
   Но недавно они рассорились. Буквально насмерть! Полонский своим магнетическим, невероятно густым с хрипотцой баритоном обозвал Веруньчика падлой (и хорошо, что это был всего лишь телефонный разговор!) - из-за её отказа пригреть у себя в Люблино его старинного друга Сашку, которого, со слов Полонского, гражданская супруга Иринка только что выставила из дому, и теперь Сашка - по факту - бомж.
   "Что это за слово такое - "падла"? Что оно означает? - спрашивала в недоумении Веруньчик икающую гудками трубку, одновременно пытаясь собраться с мыслями и удержаться от рыданий. - Хм... Наверняка что-нибудь неприличное! Интересно, "падла" - это от "падаль" производное или от "подлец"? И всё-таки - как это некрасиво с его стороны!"
   Не успела Веруньчик отойти от обиды, как следующим же вечером Полонский позвонил снова - но не затем, чтоб извиниться. "Сашка повесился." - прорычал он и бросил трубку.
   Веруньчик тут же перезвонила Иринке (благо знала и её номер, и её саму). Справилась: "Ира, что там с Сашей приключилось?"
   "С Сашей всё хорошо. - хохотнула Иринка. - Он в кресле сидит - телевизор смотрит."
   "Но как же так? С ним точно всё в порядке?"
   "Ему трубку передать?"
   "Нет-нет! Просто хотела узнать о его самочувствии. Я это к тому, что..." - и тут Веруньчик пересказала Иринке новость от доктора.
   "Да... - невесело процедила Иринка после некоторого молчания. - Похоже, у старого маразматика "белочка" завелась. Совсем с катушек слетел - который ж год не просыхает!"
   "Понятно... -  пробормотала Веруньчик, положив, что ей пора, пожалуй, подыскивать что-нибудь новенькое.

   Кроме доктора вокруг неё в разное время увивались ещё несколько кавалеров. На всякий случай она связалась со всеми. Откликнулись Сергей Морозов, импозантный сосед по даче, и Антон Морозов, однофамилец Сергея, одноклассник Веруньчика. Первый Морозов, который сосед, пригласил Веруньчика в ресторан, там крепко надрался (так вышло), беспрестанно заказывал "Снегопад" и "Погоду в доме" (и там и там Веруньчик упоённо подпевала), плясал с падениями, после чего им в мягкой форме было предложено покинуть заведение. Домой повёз её на такси, уверял, что десять лет разницы (она была старше) любви не помеха и лез целоваться. Это было мило. На прощанье преподнёс американскую купюру с портретом Франклина. Веруньчик валюту приняла, но только - так церемонно она объявила - в долг, насчёт остального обещала подумать. Ах, этот шебутной толстунишка показался ей ещё вполне ничего! Второй Морозов был давно устроен, ценил платонические отношения, но как здравомыслящий человек готов был и развестись с нынешней супругой ради будущей его радостной жизни с Веруньчиком (при условии, одном: она перепишет свою пустующую квартиру в Люблино на его сына). 
   Она позвонила и бывшему, первому из мужей - Варнавскому. Наткнулась на женский голос. "Кто Вы такая?" Она представилась. Голос холодно бросил: "Значит, Вы - его бывшая? Та самая... Что ж... А я, значит, его вдова." Веруньчик разохалась, поинтересовалась когда ("Три года назад.") и где похоронили. "А Вам это к чему? Двадцать пять лет сторонились, носа не казывали, и вдруг об Олеге забеспокоились?" "Да. Вот так... Я ведь ныне тоже вдовица. Понимаю. Можбыть я приеду..." "Не приедете..." - отрезал голос и оборвался нахальными гудками. Несколько месяцев Веруньчик размышляла над словами голоса, вертела их и сяк и эдак, и надумала, что насчёт Олега голос мог и соврать. Как бы узнать? "Ты что - сказать, что ль, ему чего хочешь?" - пытала Веруньчика несмотря на перенесённые инсульты способная иногда к логике баба Ж. "Ах... Мне нечего ему сказать, мама!" - ответствовала Веруньчик, принимая пирожные как успокоительное. "Раз так - тогда и не ищи его. Забудь! Плюнь и разотри!" - наставляла баба Ж. свою беспокойную дочь. "Нет, мамулечка! - не соглашалась та. - Я обязательно должна его отыскать.  Для того хотя бы, чтобы сказать ему (тут она снова вздыхала, делая трагическую мину отправляла в рот очередное пирожное, и, обстучав как следует осыпанные пудрой ладоши друг о дружку, договаривала), фто мне нефефо больфе ему скафать."

   Она заковырялась в завалах своей девичьей памяти, вытаскивая оттуда, казалось бы, ну самых дальних, древних, безнадёжных, недосягаемых. Старика-литератора, этого седовласого сластолюбца, нанятого по весне родительницей подтягивать её к институту. Она тогда как раз развелась с Варнавским, он и подсуетился. "С точки зрения художественного обличения фигура крыловского Осла замечательна резкостью диспропорции, на чём и строится образ-обнажение. Соловью ясно, - "Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье и уши ваших понежней..." Но ясно ли это Ослу? - вот в чём вопрос!" - надиктовывал он поначалу, но скоро перешёл границы: отчаянно комплиментировал Верунчика, бормоча, что она просто близнец пани Зоси из "Кабачка...", и его это возбуждает, смело целовал её в шею, в рот, а однажды пригласил к себе на ночь, пока его все были на даче. Посоветовавшись с мамой (та, поразмыслив, разрешила) она отправилась. Полночи репетитор щупал её нежное тело руками, и это было всё, а потом заснул, и как-то уж больно неспокойно ему спалось: то он заливисто всхрапывал, то рассыпчато пукал, то ворочался, бубня что-то про Осла (он защищал по нему диссертацию), и только под утро утих. За завтраком много говорил о политике (последняя "Международная панорама" была весьма информативна). Удивительно - оказалось, этот курилка до сих пор здравствует, как и его жена, впрочем. Выразил готовность встретиться с Веруньчиком - посидеть, поболтать по-стариковски, эдак, в тёплый день где-нибудь в парке неподалёку от его жилища (он не может гулять подолгу - трагически болят ноги). Или вдруг всплыли, вообще, семидесятые, чёрная в трепещущих бликах гладь Медвежьих озёр, пляж, начинающий певец "Москонцерта" - так, во всяком случае, он представился - Виталий Марков. Тот чудный день, когда они на развёрнутом полотенце резались на пару в дурачка. Он не следил за игрой, много смеялся, шутил, - естественно, продулся. Принёс букетик мокрых волшебно пахнущих кувшинок (Дома после её рассказа мама поправила: "Раз жёлтые, значит кубышки. Кубышки это были, а не кувшинки! Не спорь!"). Покатал на малиновом мотоцикле. Мужчина... Женщина... Всё было так неожиданно, забавно, немного волнительно - как во французском кино: ветер хлестал ей в лицо и растрёпывал волосы. На прощанье пригласил на концерт - обещал достать контрамарку - но она вежливо отказалась памятуя мамин совет ни на что не соглашаться сразу. Когда через какое-то время сладкогубое лицо Маркова запело в телевизоре, в утренней программе "Музыкальный киоск" - вот тогда она и поняла, что он настоящий. Перспективный. Кинулась к афишам. Нашла. Марков В. в числе прочих заявлен был в первом отделении. Узнала его на сцене и чуть не разрыдалась от восторга. На записку с телефончиком, вложенную в букетик астр, певец однако не откликнулся. Было смутное предчувствие, что он её не вспомнил. Или записку утерял. Или не нашёл? Теперь по прошествии стольких лет её жадно интересовало - где он, что он? Кто-то сказал, что он умер. Кто-то подтвердил: да, умер. Так и есть. Но до того успел стать агентом спецслужб. И поэтому очень даже может статься, что и не просто умер, а погиб. На задании. Флиртами с другими знаменитостями она похвастаться не могла.
   Разве что фамилия Стриженов всплывала. Сергей Иванович. Он заведовал кафедрой высшей математики в МИТХАТ, куда Веруньчик (не без протежирования дорогой тёти Люсечки) устроилась лаборанткой после первой неудачной попытки поступить на Литфак. Он был тогда уже пожилым, но интересным господином, с живыми умными, светло-серыми, точь в точь как у его племянника, известного артиста, глазами, а она была семнадцатилетней прелестницей, наивной и очаровательно глупой; ему было приятно с ней беседовать, а ей - находиться в его обществе. "Ой, а что это у Вас за камень в перстне, Сергей Иванович. Извините, просто очень любопытно - Вы этот перстень, не снимая, носите. Он дорогой, наверно? И камень зелёный - это что,  изумруд?" "Что Вы, что Вы, душенька, - отвечал Сергей Иванович, оглядывая Веруньчика с ног до головы, улыбаясь и облизываясь, как кот на сметану, - это хризолит, а никакой не изумруд. И дорог он всего лишь как память. А вообще-то, если хотите знать, между камнями, людьми и звёздами существует связь, и связь безусловная. Такие предметы ни в институте, ни в школе не изучают, но это практически наука. Если желаете, могу рассказать чуть поподробнее." "Да, да!" - восклицала она почти что шёпотом, не в силах справиться с приступом восхищения. И Сергей Иванович рассказывал, впускал её в свой мир, точёным русским языком описывая очень интересные вещи, а она внимала, кивая, в нужных местах всплёскивая руками и хлопая ресницами. И всё, что он ей рассказывал, вылетало из её прелестной белокурой головки мгновенно, прямо по пословице - из одного уха в другое. И прозорливый Сергей Иванович не мог этого не заметить. И тем не менее оба они испытывали удовольствие от общения друг с другом. Но эти их отношения были слишком чистыми, слишком платоническими, чтобы перерасти во что-то большее...
 
   К этой когорте давних ухажёров с натяжкой можно было бы прибавить и Витю, дяди Германа сына, потому как её мамулечка когда-то (во времена царя Гороха, когда Веруньчик была совсем-совсем юной девушкой) имела его в виду, и держала даже не про запас, а активно зондировала возможность брака, и Веруньчика к этой мысли приучая, частенько проговаривала как бы невзначай: "Троюрные... Ну что такое, что троюрные! Вон, господа на двоюрных женились, и ничего! А троюрные! Ха! - тоже мне - родственнички нашлись: седьмая вода на киселе!"
   В одно прекрасное солнечное лето они прямо загостевали у дяди Германа, и после застолий высыпали семьями на прогулку, а молодых высылали вперёд и наблюдали за парой издали. Чрезмерно говорливый за столом Витя в обществе Веруньчика замыкался в себе и молчал, покусывая губы и искоса на спутницу поглядывая. Веруньчик в свою очередь готова была поддержать любой разговор удивлённым поднятием брови и замечаниями типа: "Ой, как интересно!" и "Да неужели!?" -  однако не спешила заводить беседу сама. Так они и шагали молча вдоль набережной, а за ними, дабы не стеснять молодых своим присутствием, на расстоянии метров в пятнадцать тянулись дядя Герман с женой и мамулечка с фотоаппаратом. По указанию мамы Веруньчик присаживалась в томной позе на парапет (выставляя на обозрение полноватые для её возраста коленки), рядом взрослые пристраивали хмурого Витю, старавшегося в сторону Веруньчика не глядеть, и фотографировали их - для истории. Потом фотографировались вчетвером, потом снова вчетвером, причём четвёртый участник каждый раз менялся. Получались странные постановочные снимки на фоне реки. Дело было давнее - ещё до Олега и до доктора, и конечно, до Протасюка с его делишками.
   Но вскоре мама Веруньчика испугалась последствий близкородственного брака и всё переиграла. Получалось, они всё же родня, и не такая уж дальняя: всего лишь троюродная (а седьмую воду более не поминала!). Встречи тут же прекратились. Спустя полгода дяде Герману несостоявшаяся сватья кое-как объяснила подноготную отказа, и тот согласился, что так будет лучше. Однако сумрачный Витя объяснениям не внял, и каждый раз при появлении Веруньчика в обществе начинал бешено вращать цыганскими глазами и то и дело тылом дрожащей ладони смазывать с подбородка истекающую со рта слюну; в какой-то момент он пригубливал рюмашку и заходился в страстном монологе о политике с бросками в историю и литературу. И так было и при Олеге, и после Олега, и до Протасюка, и при Протасюке... А по смерти Протасюка представлений уже не случалось, поскольку бывшие когда-то почти что помолвленные троюродные нигде более не пересекались... А потом дядя Герман и Витя погибли в огне.

   Домой Веруньчик добралась довольно поздно и, как определила столкнувшаяся с ней у лифта соседка с третьего, здорово подшофе, тем не менее настроение её заметно улучшилось. В сумочку, в потайной карманчик запихана была бумажка с телефоном Константина Аху... Ах, она, кажется, опять позабыла это его непростое отчество. Ну ничего - вспомнит. Ей надо обязательно замок врезать в новой квартире в Люблино, и ещё кой-чего предстоит, а мужчины, такого настоящего, кто бы смог со всем этим разделаться, нет. Если  только вот Константина попросить? Конечно, он будет рад, когда она ему позвонит и предложит. Так, наивно, простодушно, с лёгким жеманством: "А не хотелось бы Вам?.." Он мужчина, интересный, образованный, он понимать должен - так что не отвертится... Главное - на жену не нарваться.


АЛИНА

   Дело было в том, что она не носила лифчиков. Совсем. И всякий раз, когда она склонялась над его столом и двигала чуть вытянутыми губами, уточняя нюансы, то, будь она в кофточке или в блузоне, в толстом свитере или в летней майке с рисунком, он не мог не заметить, как груди её под одеждой аппетитно покачиваются. Он заприметил также, что при нём она часто краснеет, столбенеет, покашливает невпопад, и порой смотрит на него как сова - не мигая, - и в этом угадываются знаки!
   В конце концов они сошлись (Алина взяла его штурмом после недолгой осады; производственный, можно сказать, был роман: удачная сделка, ресторан, оба навеселе, и он, непосредственный её начальник, начальничек, и потому инстинктивно лучший самец в их маленьком стаде. Он её о чём-то спросил, а она прошепелявила что-то невпопад, с придыханием, расслаблено отвесив губу. Или просто переспросила, оглядев его маслянистыми глазами. В общем, в переводе на человеческий её мимика означала: "Чего же ты ждёшь? Возьми меня! Я не буду сопротивляться. Ты же видишь: я - твоя..." Чтобы превратить всё в шутку, достаточно было вскрикнуть: "А-га! - повёлся!" - и захохотать в голос, но по её шее нервной зыбью пробежал лишь сухой глоток в тот момент, когда он тронул её грудь. И он оценил. Решил, что "девушка созрела", увлёк в такси, отвёз к себе... К тому времени она как раз оформляла развод, и он даже не понял, как вляпался... В общем, лихо всё закрутилось...), она наоставляла в различных местах его комнаты лак и пенку для волос, тушь для ресниц с обязательным ёршиком, карандаш для подводки бровей, помаду, по темя вкрученную в розовый цилиндр, и разную другую свою мелочёвку. Предметы-обереги, одновременно пароль для возможных соперниц: и не надейтесь - место занято.
   А он легкомысленно полагал ограничить их отношения считанными встречами. Простой секс, без обязательств - как это принято у взрослых людей. Не сбылось. Плюсы, впрочем, были очевидны.
   В отличие от предыдущих его женщин (не натуральных блондинок), предпочитающих, чтобы на свидании мужчина подолгу бы за ними ухаживал, засыпал бы подарками, кормил, поил, приставал, а потом распистонил бы её, бедняжку-недотрогу, раздербанил бы, раздраконил всю до последнего жалкого лоскутка, и наконец оприходовал бы самом несуразным образом в самом неподходящем для этого дела месте (и в конце этот обязательный - "Да!-Да!!-Да!!!" - возглас подтверждения наслаждения, взятый взаймы у фильмов "три креста"), Алина, подобно доброй жене, после ужина с вином деловито стелила постель, неспешно раздевалась, принимала душ и абсолютно голой забиралась под одеяло. Устав от действа, он откидывался на спину, на сбитую ставшую влажной уже простыню, предоставляя ей карт-бланш, и тогда Алина решительно и властно  вскарабкивалась на коня и долго прыгала, вымокая, как в бане, в попытках достичь разрядки. На самом пике она, как и положено блондинкам, здоровым во всяческих смыслах, совсем не кричала и почти не стонала - так, выпускала сдавленное мычание и сразу набрасывала неровные зубки на нижнюю расхлябанную губу, и в этом жесте был её весь видимый сладостный огнь.
   После короткого, но смачного отдыха, отороченного потягушечками и позёвываньями, внимание её вдруг одним невидимым внутренним махом с нынешнего времени и места перескакивало на собственные далёкие интересы; и там уже в одну кучу мешалась и крашеная хохлушка с рынка, что появилась недавно у бывшего (о ней - с нескрываемой злобой, передразнивая говорок), и клянчущие на родительских собраниях деньги учителя. "Всё, я им не буду больше ничего платить! Наглость невероятнейшая! Два месяца назад их классная собирала по две тысячи якобы на карандаши, линейки и контурные карты, а теперь диктует в дневник какие линейки и контурные карты родители должны купить на свои шиши. Я ей прямо так в лицо и выдала, так она юлить начала, чего-то мямлить, про экскурсии плести... Ха-ха! И ведь им прибавили, гадам... Хоть бы сейчас остановились (совесть-то надо иметь) - да где там! Кстати, про экскурсии - на них отдельно собирали. А я тут разузнала через интернет сколько они на самом деле стоят. И что бы ты думал? - в два раза дешевле! Каково?! "Англичанка" свою моду завела: даёт внеклассные уроки, а кто не ходит, в смысле, чьи родители не согласны платить, тех сажает на последнюю парту и занижает оценки! Ну почему, почему мы в такой стране живём!"
   Не иначе, чтобы показать себя перед ним "честной девушкой", обмолвилась как-то, что замуж пошла девственницей, а вот теперь недоумевает - зачем? Поскольку развелась она уже при нём, точнее, незадолго до того, как они сошлись, но буквально при нём она тогда писала заявление о разводе, это её откровение можно было расценить как намёк, этакую намётку всё объясняющего рисунка, пущенную пунктирным абрисом - что он у неё всего лишь второй, зато любимый, и, без сомнения, теперь и навсегда единственный... Не оставляло ощущение, что она хотела прибавить также, что если он её бросит, он поломает ей жизнь...
   При повторных процедурах она залезала под него, и, подбадривая его хлопками, потрагивая и поглаживая пальцами его плечи и локти, нашёптывала ему на ухо: "Тебе хорошо? Хорошо?" - вопросы, не предполагающие обязательности ответа.

   Бесспорно, секс с Алиной был приятен и ярок, однако Смыслов видел в их отношениях также и точки (и во множестве!), в которых их вкусы определённо не сходились. Но всё это были какие-то мелочи.
   С утра Алине хотелось громкой музыки и весёлого бодрого трёпа вперемежку с рекламой, и эту радость ей давало радио.
   "Боже, что за чушь они несут, что за бред вбивают в наши слабые головы!? - ворчал, бывало, Смыслов, ещё не вполне отошед ото сна. - Какая такая "неземная красота" Джулии Робертс!?"
   "Стоп! - вскричала тут Алина, растолкав его за плечо, и таким образом, окончательно его разбудив. - Что, по-твоему, она некрасивая?"
   "Конечно, нет: вобла с огромным ртом и длинным носом! Ни по каким канонам под красотку не подпадает."
   "Угу! - а снималась, между прочим, в "Красотке"! Забыл?"
   "Кстати, довольно гнусный фильм."
   "Это почему же? Мне, например, нравится! Я его могу смотреть не знаю сколько раз!"
   "Это мерзкий фильм по сути. По сам'ой своей концепции. Любимый фильм проституток всего мира. Сказка о шлюхе со счастливым концом. Фильм-призыв: идите, девочки, в проститутки! Это прекрасное, достойное занятие! А главное, там вы, не отрываясь от работы, прямо на панели отыщете жениха-миллионера, который вас, перетраханных, перелапанных многими руками, возьмёт замуж! Наденет на вас белое платье с фатой - символ невинности - и поведёт под венец!"
   "А что, такого не может быть?" - спросила Алина, прищурившись.
   "Подумай сама, что ты городишь! Ну кто возьмёт замуж проститутку?"
   "А что, проститутки не люди?"
   "Бомжи тоже люди... А проститутки с точки зрения моральной деградации практически равны бомжам. Такие же полностью опустившиеся твари."
   "Как ты их назвал?"
   "Твари. Да! - потому что людьми их назвать язык не поворачивается! Чего мотаешь головой? Не согласна?"
   "Да так... А ты - жестокий, оказывается..." - процедила Алина очень серьёзно.
   "Ах, какая у нас тонкая душевная организация!" - несколько издевательски подивился Смыслов, но, взглянув на её побледневшее, вытянутое лицо, тут же и подосадовал на себя за категоричность.
   "Ну здрасте, приехали: женская солидарность во всей красе! Теперь она полдня будет дуться! Она добрая, сердобольная, а я, получается, циник и тиран!" - решил он, и ошибся: Алина к тому же была женщиной отходчивой, и в этом был ещё один её плюс.
   "Послушай, - мягко продолжил он, не желая заминать разговор на середине, - я хотел сказать только, что... чтобы жить с проституткой, а тем более, жениться на таковой, это надо потерять остатки самоуважения."
   "А если вдруг случится любовь?" - откликнулась Алина.
   "Вот! На этом-то посыле вас и ловят, а вы и уши развешиваете!" - вскричал Смыслов, почувствовав, что опять загорячился.
   "Кого это - "нас", и кто ловит?"
   "Вас. Зрителей, которые от этого фильма балдеют."
   "У-у... А если, допустим, она скроет своё прошлое? У ней же на лбу не написано, чем она занималась прежде. И потом, знаешь, бывают ситуации, когда женщине просто некуда деться. Вам, мужикам, этого не понять!"
   "Тоже мне - "некуда деться!" От голода, что ли, пухнут? А насчёт того, чтобы скрыть... Можно, конечно, попытаться, только поведение-то не скроешь. А оно, поверь, у них очень и очень специфическое. "
   "Разве?"
   "За километр видать!"
   "Да ладно!"
   "Представь! Вот вчера... Ехала одна такая в метро - так весь вагон косился! Наштукатурена безбожно, одёжка - "мама не горюй!" Одни колготки белые кружевные чего стоят! По телефону трепится, хохочет в голос... Ну вульгарщина, одним словом. Причём сама она ничегошеньки вокруг не замечала, и смотрела на всех свысока. Будто мы все внизу, а она - принцесса Мира! Королева в хлеву! Прошлась: бедрами виляет, как рыба хвостом бьёт."
   "У-у... Кстати, я тоже частенько виляю бёдрами. Не замечал?"
   "Ну что ты! По сравнению с ней... ты не виляешь - ты повиливаешь!"
   "И ты с такой вот встречаться не стал бы?"
   "Не понимаю, к чему все эти вопросы? Я, если ты не забыла, встречаюсь с тобой!" - несколько пафосно заявил Смыслов.
   "То есть хотя бы в интимном смысле я тебя устраиваю?" - уточнила Алина, улыбнувшись, и ямочки на её щеках призывно заиграли.
   "Вполне! Да, к слову! - не думай, пожалуйста, что я такой жлоб, и только ты одна тонко чувствующая натура, имеющая склонность к сопереживанию. Когда я был совсем наивен и юн, я даже нафантазировал себе подобный опыт. В том смысле, что я схожусь с падшей женщиной."
   "...и что?"
   "Ничего сверхужасного. Никакого "конца света" не происходило. Было даже пикантно: женщина опытная, всё знающая, всё умеющая... Похоже, эти фантазии были чем-то вроде компенсации за девственность, - конечно, ничего общего с реальностью не имеющие."
   "Почему?"
   "Ну... На самом деле, это же такое дно! Дамочки спиваются, скалываются очень быстро. Всё это драматически отражается на внешности..."
   "Да, а что в результате? У тебя были отношения с подобными женщинами? Я имею в виду - взаправду."
   "Бог уберёг." - сказал он сухо.
   "Получается, твои юношеские фантазии вовсе не были вещими..." - подвела итог Алина, хихикнула и раза два звучно хлопнула в ладоши - таким образом, будто сбивала с них пыль.
   "Ох уж эти женщины!" - мысленно воскликнул Смыслов с ленивой усмешкой. А вслух промолвил: "Как знать, как знать... Жизнь ещё не прожита.".
   "Кстати, а у тебя прямо сейчас ничего не чешется?" - спросила она его вдруг.
   "Что? Где?.." - не понял он намёка.
   "Ну... Вот тут. Между лопатками?"
   "Нет. Ничего... А должно?"
   "Говорят, обычно чешется... Если..."
   "Если что?"
   "Если крылышки пробиваются. У тебя не растут, нет?"
   "Это ты сейчас как бы пошутила?" - спросил он.
   "Как бы да. - ответствовала она. - Просто ты такой весь правильный... Прям, ангелочек! Ещё чуть-чуть - и можно будет на Небо отправляться."
   "А не рановато ли?"
   "Ха-ха! Какой серьёзный! Ладно - пошутила... Тем более, что на Небесах мы с тобой не встретимся точно!"
   "Почему так? Ты, вроде, не пессимистка..."
   "Да уж так вот... Просто я знаю, что мне заготовлено место в аду, где меня будут жарить черти."
   "Да?" - переспросил он её, удивляясь мысленно, каким мусором подчас бывает забита женская голова.
   "Угу..." - заключила оттаявшая прекословщица, бухаясь в его объятия.

   Ещё ему претили её странные музыкальные пристрастия, сформированные не иначе как в детстве, во времена царствования синтезаторов и ритмов "120 ударов в минуту", но с этим уже ничего нельзя было поделать! Заслышав вдруг завывания какой-нибудь полузабытой немецкой певички, она, покачиваясь в такт и облизывая губы, тут же сообщала, что решительно без ума от диско, и кроме всего прочего, именно от этой композиции (так и говорила - "от этой композиции"!), поскольку Мария Магдалина - это она!
   "Нет! - ухмыляясь, перечил Алине Смыслов, и бежал к шкафу выуживать кляссер с марками, чтобы, предварительно отерев ребром ладони с дерматина серый прямоугольник пыли, перебрав негнущиеся страницы, развернуть его где-то ближе к концу и торжественно тыкнуть пальцем в Тициана.
   "Вот, смотри! - воскликнул он горячо - больше оттого, что наконец-то нашёл, что искал, - ты даже внешне на неё не похожа!"
   "А чего мне  смотреть? Она - грешница, и я - грешница."
   "Ну не такая же!"
   "Почём ты знаешь? Может, и такая."
   "Вот как?!"
   "А-га..."
   "Что-что?!" - испугался он притворно.
   "Ладно, расслабься! - хихикнула Алина, прицокивая. - Всё нормально... А кстати, разве я не живу греховной жизнью? Мужа нет, а с тобою связь греховная, порочная... Вот что я сейчас делаю в твоей постели, у-у?"
   "Вообще-то, всякий человек грешен..."
   "О, нет! Я - великая грешница!" - провозгласила Алина, оглядывая Смыслова большими коровьими очами.
   "А ты хоть знаешь что в Священном Писании и намёка нет на то, что Мария Магдалина была блудницей?"
   "Как нет? - удивилась Алина. - Это же широко известно!"
   "Кому известно? Тебе? Откуда? - Торопливо справлялся Смыслов, всерьёз втягиваясь в разговор. - Или это известно тем хохмачам, что со сцены выдают так называемую юмористику?.. Или известно вот этой вот певичке? Мария Магдалина была одной из тех, кто свидетельствовал отсутствие тело Иисуса Христа во гробе. В каком-то месте ещё два слова о ней сказано. И всё! Ни в одном из Евангелий нет ни намёка на род её занятий. Это в Средние Века какой-то неуёмный католический фантаст выковырял из носа, что та блудница, что отдала ценнейшее масло на помазание Господа перед его Страстями, и Мария Магдалина - одно и то же лицо. Аргументов, естественно, никаких не привёл, - поскольку их нет в природе! Ох ты, Господи - да как же её звали-то?!."
  "Кого?" - спросила Алина, качнув подбородком.
  "Да ту, что принесла "алавастровый сосуд нарда чистого драгоценного"... Кажется, у Иоанна есть. В Москве же ещё обитель такая... Ах, ну да! - её звали Марией, а сестру её - Марфой. Сейчас!"
   Смыслов схватил с полки Евангелие и принялся листать страницы.
   "Всё правильно. Вот... И она же - сестра Лазаря, которого воскресил Христос. Да, действительно, её звали Марией. Но у Иоанна не сказано, что Мария эта есть Мария Магдалина! Интересно, кстати, что у Иоанна не сказано также, что сестра Лазаря и Марфы - блудница..."
   Алина тем временем мотала головой особым образом - жестом, заменяющим верчение пальцем у виска. 
   "Да! - так вот, - продолжил Смыслов, отложив книгу, - а потом какой-то там Папа эти выковырянные из носа католические фантазии воспринял как данность. А художники закрепили это в сознании католиков. Песенки вот в дело пошли. Верно, и романов понаписывали на тему - не перечесть..."
   "Ну вот! Видишь же! - тема, закреплённая в искусстве!"
   "Но мы же с тобой не католики!"
   "А кто мы?"
   Смыслов вздохнул.
   "Хорошо. Допустим, тебя вообще не образовывали в религиозном смысле..."
   Алина кивнула.
   "...а сама ты - по лености - такими вещами не интересовалась..."
   Алина снова кивнула.
   "Тогда скажу по-другому: разве православные должны следовать католической традиции, тем более, если она не подкреплена никакими намёками на доказательства?"
   "Но ведь это же какие-то мелочи! Она - не она! Не всё ли равно!?"
   "Из-за таких вот мелочей, между прочим, войны велись. Просто всё это показывает, что мыслящие в западной логике люди могут безо всяких душевных терзаний выдавать чёрное за белое и наоборот, а потом такое своё "видение", то есть попросту ложь, навязывать всем. В том числе и нам. И называть это Цивилизацией и Западными ценностями. Получается, нас они считают какими-то недочеловеками. И справедливо, наверное, если мы их стряпню как-то очень легко кушаем?"
   "Ну как же так?!" - фальшиво изумилась Алина. Но Смыслова было уже не остановить!
   "Так... Понимаешь... Мы живём в мире лжи. И это аксиома! Нам все вокруг беспардонно врут. Особенно убойным продукт получается, если его растиражировать телевизором. А потом, чтобы пробиться сквозь нагромождения лжи, надо хотя бы пытаться, что ль, мыслить критически..."
   "То есть - как ты?" - спросила его Алина саркастически улыбаясь и водя головой по сторонам.
   "Из меня, допустим, плохой мыслитель... Уж тем более - в религиозном смысле."
   "Самокритично! Тебе бы с кафедры вещать!"
   "Я понял одно - что все мои слова прошли мимо твоих ушей. В общем, как об стенку горох!"
   "Угу."
   "Ну извини."
   "Ничего, бывает. Ты же знаешь, как всё это от меня далеко. Вот стану бабушкой - буду ходить в церковь каяться!"
   "Ну-ну... Хочешь выпить?" - спросил вдруг Алину Смыслов, отчего та  принялась хохотать и многозначительно подмаргивать...

   Мать старалась не показывать, что ревнует, но у неё это плохо получалось: по прибытии Алины она сразу делала панические глаза, здоровалась, заискивающе улыбаясь, после чего торопливо запиралась у себя в комнате и сидела там тихо, как мышь. "Странно ты себя ведёшь, - попенял он однажды, - из комнаты не выходишь, с ней практически не разговариваешь. Знаешь, это даже несколько неприлично." "Ну а зачем же я буду вам мешать? - парировала мать, глядя куда-то в сторону и вниз. - У вас свои интересы."
 
   Отношения тянулись годами. В какой-то момент Алина, секретничая, вызвала его на свидание на нейтральную территорию (и заранее было понятно зачем), и там, на промозглом бульваре, выждав драматическую паузу, поставила вопрос ребром. "Хорошо, давай расстанемся." - сказал он просто. Негодуя на подобную краткость, Алина что-то быстро затараторила, пришепелёвывая от волнения, и он увидел как на тушёванную ресницу из огромного серого глаза выкатилась дрожащая мутная капля, подержалась, балансируя, и рухнула вниз, растянувшись по румяной щеке блестящей дорожкой. Когда-то он любил мелодраму: ходил на "Даму с камельями" и на "Мост Ватерлоо" в "Иллюзион", - но это было давно, и растянувшаяся свежая капля его не растрогала. Пожелав ей всего хорошего, он поднялся со скамьи, развёл руками и ушёл бодро, не оглядываясь. Спустя два дня, по вечеру она приехала мириться, тихая и угодливая, и он досадовал на себя потом, что, будучи почти свободным человеком, не сделал последнего усилия, не сказал железного "Нет!" - и вот опять, поддавшись на эту сладкую приманку, оказался в том же тупике. Подруга его была неисправимой, местами назойливой оптимисткой, советчицей несносных советских лекал; и даже когда он окончательно свернул бизнес (по своему, в общем-то, хотению) твёрдо верила, что нелепая эта ситуация долго не продлится - стоит его как следует встряхнуть и направить в нужное русло - и хотя бы в смысле материальном у них всё наладиться.  "Ну вот скажи - и кто ты теперь? Просто человек? Просто человек - два уха? Давал бы - что ли - уроки. - Перебирала она варианты его временного спасения, устремляя томный взор в потолок. - Неважно чего. Чего сможешь." Он кивал ей в ответ и горько улыбался...

   Эпизодически, он полагал, она ему изменяла (если можно назвать изменой погуливанье "налево" давней любовницы). Естественно, она не говорила ему об этом открыто, ведь те, кто изменяет, считают, обманывая себя, что они так ловко всё организовали и замаскировали... - так чисто, что теперь и комар носа не подточит! А он их остро чувствовал всякий раз - и когда они только зарождались (сначала в её голове, затем нарастали делами, поскольку для этого ей приходилось прилагать какие-никакие усилия, например, как она, со смешками и шуточками, при нём копалась в рубриках "знакомства" - "так просто"; или как, довольно хохоча, указывала вдруг пальчиком ему на голову: "Ой, а у тебя, оказывается, на макушке волосы рожками вьются! Рожками! - Ха-ха-ха!"), и как потом лопались, оставляя в ней и в нём неприятный осадок... - когда она приходила, потупившаяся, и отводила в сторону глаза, когда он интересовался, что случилось. Или когда при нём, прокалываясь, опять ревновала бывшего (что означало, или, по крайней мере, походило на недавний "дружественный" секс - по традиции или со скуки). Или, оговариваясь, называла его именем бывшего, и тут же ойкала и пыталась объяснить... "Нет, нет, я понимаю... - поддакивал тогда Алине Смыслов. - Это у тебя непроизвольно вырвалось, поскольку вы тесно общаетесь: по поводу алиментов и прочего..." - а сам представлял себе их тесное общение в совсем ином виде. И даже мог её где-то понять, хоть и не без боли: для мужчины и женщины, долгое время живших вместе, имеющих общего ребёнка переход к близости, наверное, не столь проблематичен? - даёт знать память тела, запахов и всего остального, что подчас трудно выразить словами... Эти мысли пощипывали самолюбие, но, в конце концов, он же не собирался на Алине жениться! А то вдруг в приступе болтливости она сообщала ему о каком-то своём нафталиновом однокласснике, который проживает с нею рядом, в том же квартале, и прилично по теперешним меркам упакован, а кроме того, что удивительно, неровно к ней дышит ещё со школы, и умолял её недавно чуть не на коленях быть с ней, но она, как честная женщина, тому однокласснику отказала. Рассказывая всё это, Алина поглядывала с каким-то птичьим любопытством на Смыслова, и как-то при этом нервно покусывала и облизывала губу. И он понял, что если одноклассник не выдуман целиком ради взрыва его ревности, то измена была, уже состоялась, и Алина таким окольным путём ему на неё намекает... Пожалуй, даже хвастает, и любопытствует, как он это проглотит. Вести расследование Смыслов не собирался: было очевидно, что Алина ни в чём ему не признается, а прямыми фактами он не располагал, да и к чему?.. Но раз он её поймал. В обычный момент небольшого скандала, когда женщина упрекает мужчину во всех грехах, он отчеканил: "Хорошо. Согласен: я плохой. Я ужасный. Я бездельник. Я никчёмный. Скажи тогда, какая ты честная и благородная. Скажи, что у тебя, к примеру, никого не было после встречи со мной. Никаких отношений, никакого секса на стороне. Просто скажи это, а я послушаю! Давай!" Красноречивое молчание было ему ответом... А затем она каялась - также молча и чисто по-женски - самозабвенно, самоуничижительно, в постели...
   Он же сделал зарубку: Алина слишком свободная и лёгкая женщина, чтобы связывать с ней судьбу.

   Изредка Алина устраивала им "выход в свет" с "культурной программой" и променадом. У первого же аттракциона или фотографа с животными Санька спускала кучу маминых денег. Кошмарнее всего были, конечно, лошади. Завидя любую прокатную клячу Санька разражалась кличем: "Ах, лошадка!" - и обращала к мамочке тоскливую обезьянью мордашку и ладоши, соединённые в скорбно-молитвенном жесте. Трюк срабатывал: Алина театрально вздыхала (Да, ей жалко денег, но что поделаешь - материнская любовь не знает границ!), лезла в сумку за кошельком, затем, проводив ленивым взглядом во все тяжкие припустившуюся к сонному животному дочь, щурила мягкий нос и как бы невзначай спрашивала: "Ну что, по пивку?".  Он кивал, и вскорости они пристраивались с парой банок где-нибудь на лавчонке. Алина пересказывала ему разную недельную рабочую дребедень, сплошь состоящую из начальственных выволочек, женских склок и интриг, - и всё это: парк, пиво, аттракционы, счастливая Санька на лошади, пустая болтовня, исчезающие деньги, проходящая мимо девица в провоцирующе-короткой юбке (тогда Алина как-то по-бабьи волновалась, старалась поскорее прикрыть ему ладонью глаза или отвести в сторону голову) - весь этот кавардак представлялся ей настоящим праздником.

   Бывало, они ссорились, ругались, как это водится между мужчиной и женщиной. Она вдруг не из чего заводилась, досадливо морщилась, бурно жестикулировала, словно пытаясь вытащить из горла застрявший там ком слов, возмущённо дышала, сопела, хлопала липкими ресницами и, наконец, разражалась скандалом. Послушав с пять минут её гневливое клокотание он подымал в недоумении бровь, вопрошал: "Что?.." "Какой же ты всё-таки - ы! Прямо вот так вот и убила бы тебя!" - признавалась она тогда, сжимая кулачки, и тут же, будто в смущении, отворачивалась. Бывало, ей просто хотелось повыть. Маявшаяся стойкими сердечными перебоями мать его являлась для их отношений очевидной помехой (опасаясь внезапной смерти мать часто вызывала его к себе, чтобы он померил ей давление и, если нужно, дал спасительную таблетку, и как назло эти вызовы  случались именно теми ночами, когда он в своей комнате был не один), но вскорости, Алина полагала, проблема эта должна была как-то рассосаться, что ли, разрешиться сама собой.

   Сама Алина проживала на окраине, в девятиэтажке, длинной и скучной как локомотивный состав, в трёхкомнатной квартире на третьем этаже. 
   Со своей матерью Алина благоразумно его не знакомила, из отрывочных реплик он мог понять только, что та ощущала себя фигурой трагической: ей казалось, что в жизни она многое чего недополучила, что-то важное пролетело мимо, в чём-то она промахнулась, где-то опоздала, а ей, если так рассудить, по её природе и склонностям, наверняка причиталось большее! Выдав Алину замуж, она воспряла было духом, полагая, что вот теперь-то уж она поживёт для себя (но и тут не сбылось - из-за нахлынувших вдруг тяжёлых лет), и когда дочь развелась, обратно приняла без охоты, оговорила, что Алина будет ютиться с девочкой в своей бывшей маленькой комнатке, ей не мешать, кушать раздельно... да! - и оплачивать всю "коммуналку" и телефон.
   Тёплое время мать Алины стоически проводила на даче, куда отец отвозил её в мае и оставлял до осени. В будни отец работал допоздна, а то и вовсе не объявлялся, предпочитая дому университетский гараж, где ночи напролёт резался в домино с такими же как и он шофёрами, в выходные откровенно гостил у любовницы (из-за этой сторонней связи Алина с отцом почти не разговаривала). Таким образом для летней личной жизни квартира эта годилась вполне.

   В то воскресенье они здорово проспали - чуть не до одиннадцати (утренние процедуры в полудрёме особенно освежают женщину). Причём в ответственнейший момент, момент выпускания сквозь зубы заветного "Ы", комната оглашается санькиным писком ("Мама, мама, открой!"). Алина, предварительно прочистив нервным кашлем горло, неохотно  откликается ("Потом, Санька, потом... Иди к себе..."). Такой лаконичный ответ дочь, очевидно, не устраивает. "Открывайте, господа взрослые! - нудит Санька, демонстрируя опытность (давешней ночью, когда по РЕН-ТВ гоняли эротику, из-под двери её комнаты вытрёпывались обеззвученные тусклые блики). - Я знаю, чем вы там занимаетесь!" "Сейчас, лапа, сейчас..." - лепечет несколько удивлённая настойчивостью дочери Алина, выкатывается из под любовника (шепнув на ухо "Лежи!"), запахивается в халатик и отпирает замок. Со стуком подбитой с размаху коленом двери в комнату врывается заинтригованная Санька в майке и чёрных шортиках из лайкры, масластая и загорелая, как головешка. Егозит, ёрзает вокруг постели, вываливает на ковёр разноцветные "паззлики", габаритные книжки с намалёванными на каждой странице рыцарями, и одновременно заводит со Смысловым непринуждённый разговор, сплошь состоящий из бессвязных вопросов и междометий. Вся сцена напоминает идиллию концовок американских фильмов для семейного просмотра. (Санька вообще уважает всё американское. Восхищается "Макдональдсами", куда её упрямо по праздникам водит Алина, чтобы там же отовариться редкой пластмассовой чушью, непременно новой и из новой коллекции, и просто дуреет от бесконечных телевизионных "Зачарованных" - из них она черпает знания жизни и чудно, включая руки, копирует странноватую мимику играющих подростков актрис.) На этой ноте эрзаца семейного счастья, которую хочется продлевать бесконечно, раздаётся предательский звук проворачивающегося в замке ключа. Алина замирает на мгновение. "Ах ты! Родители! - шипит она тоном безупречной жены, застигнутой на месте адюльтера. - Чего они припёрлись в такую рань? Кровать! Не успеем убрать. Всё! Поздно! Давай быстрее одевайся!"
   Несколько нижеописанных событий валятся одно за другим, как кегли под напором шара. Пальцы тянутся за одеждой. Алина исчезает в коридоре. Звучат усталые голоса. Санька с молчаливым восхищением взирает на суетливое напяливание брюк. Появляется женщина - что называется, в телесах, щекастая, с тряским вторым подбородком и редкими короткими уложенными в перманент волосами; презрительно оглядывает Смыслова (он закопался с рубашкой и не до конца застегнул ремень) и, вставив руки в боки и недовольно покачиваясь, отчего кажется ещё шире, беря сразу высокий разгон начинает выпытывать у возникшей снова в комнате Алины почему это, интересно, она тут, на её диване разводит бордель в присутствии малолетней? "А тебе какое дело? - мгновенно парирует Алина наглую атаку женщины, используя те же оголтелые нотки. - Чего это ты орёшь, хотела бы я знать?! Она (тык на Саньку), между прочим, моя дочь, которую я одна одеваю-обуваю, кормлю и воспитываю. А вот чего ты заявилась в такую рань - понять не могу?" "Чёрт знает что твориться! В своём доме появиться нельзя! Разврат!" Обе кричат и жестикулируют синхронно и софазно, как марионетки или пара фигуристов на льду, и без передышки, не теряя темпа переходят чертыхаться на кухню. Пользуясь моментом он бросается по свободному пространству из квартиры вон, где-то на лестнице сталкивается с бесшумно проплывающим призраком алининого отца, вспоминает, что знаком с оригиналом, Алина их знакомила, приветствует призрак кивком и летит дальше. Последнее, что слышит - алинин ор: "В конце концов, какие ты имеешь к нему претензии? Это я его пригласила!" В голове крутится слово "анекдот".
   "Однако! - чуть не вслух воскликнул он, немного придя в себя на воздухе. - Экая злобная фурия!"
   Другими словами, ничегошеньки он тогда так и не понял...
   Август закончился.


ЗИМА

   На Рождество Алина принесла весть.
   "Алло, Андрей, ты? У меня... Короче, с мамой беда... Она в больнице и врачи ничего не гарантируют. Ты слушаешь?"
   "Да. Что случилось?"
   "С головой у ней не всё в порядке."
   "Удар?"
   "Да... Нет. Я тебе потом расскажу... Мне так плохо..."
   "Я понимаю." (На самом деле он не понимал ничего.)
   Она звонила ему каждый вечер, сообщала последние данные.
   "Представляешь? - она не помнит, что было минуту назад. Тяжело это наблюдать - меня прям передёргивает всю! Мы заходим к ней с папой, а она радостно так: "О! Вот и наш Саша приехал!" А он с цветами, значит - взял в палате кувшин, набрал воды в туалете напротив и вернулся. Ну две, ну три минуты отсутствовал, а она смотрит на него словно вот только сейчас увидела и давай по-новой: "О! Вот и наш Саша приехал!" Потом с врачом вышли в коридор, заходим, а она: "О! Вот и наш Саша приехал!" А так: вроде лежит, в сознании. Голова перебинтована. Но вот это... Плакать хочется!"
   На третий день больная впала в кому. Врач посоветовал готовиться к худшему.
   "Он сказал, что мозг скорее всего работать не будет - энцефалограмма на нуле. Там в голове сосуд какой-то лопнул, кровь разлилась... В общем, она пока живёт на инстинктах и сколько ещё это состояние продлится никто не знает, но всем будет лучше, если... О-о... Ты знаешь, у меня, как забудусь, брезжит ещё маленькая надежда, но..."
   "Я подъеду - помогу чем смогу."
   "Не надо! Чем тут помочь? Памперсы для взрослых я купила, на сиделку в больнице дала. Вот так. А денег серьёзных у тебя всё-равно сейчас нет. Ох, как некстати... Боже - что я несу!? Мама пенсию только оформила. Долго ждала... Три раза всего получила. Она так решила, что будет каждый месяц какую-нибудь большую вещь покупать, из тех, что раньше позволить себе не могла. Магнитола теперь в коробке на антресолях валяется, на кухне - электрогриль. Вот и все вещи... А на папу я смотреть не могу - живём вроде в одной квартире, но даже не разговариваем. Я же знаю, что это он. Они в тот вечер в комнате пили (праздник же), потом ругались. Мама у меня та ещё птичка: чуть что - в драку лезет... Рука тяжёлая... Да и он... В общем... Я тогда душ принимала после работы, слышу - они опять лаяться начали. Мама распалилась, чего-то кричит, и вдруг глухой удар - словно шкаф рухнул. Вот прям тогда уже сердце ёкнуло. Масса-то у ней - будь здоров! - сто десять килограммов, так вот и грохнулась всем телом. Я полотенцем кое-как обмахнулась, халат накинула, выбегаю, значит, смотрю: мама лежит на полу без сознания, папа пьяный рядом на коленях - поднять её пытается. "Ленка, вставай давай!" - бубнит. А она всё падает. О край стенки, наверное, затылком стукнулась. Мы ещё какое-то время пытались её в чувство привести, но скоро я сообразила что к чему и "скорую" вызвала. В одеяло её завернули... Холода в те дни стояли, в халате же её не повезёшь. Пока спускали её вчетвером с третьего на носилках, упарились - жуть... Спасибо, Володька-сосед помог. Если что надо поднести - пьющие люди самые надёжные получаются. Санька моя, гулёна, слава Богу, весь этот ужас не застала. "Где бабуля, где бабуля? - В больнице твоя бабуля. - А-а." Нормально всё переносит - хоть тут хлопот нет. Да, вот ещё... Из милиции вчера повестку прислали. Насчёт мамы пытать будут. Меня доктор тогда ещё всё расспрашивал откуда у неё гематома на лице. А откуда я знаю откуда - я в ванной была. Ничего им не скажу - на родного отца доносить не стану. Вот... Сразу всё как-то налетело, навалилось! Мне так плохо - ты представить себе не можешь!"
На пятый день врачи объявили о развитии пневмонии. Обычное дело у больных подключённых к аппарату. Ей будут колоть антибиотики. Они, конечно, помогут... в случае, если больная в ближайшие дни придёт в сознание. Но вы же понимаете...
Больная прожила в коме три недели.
 

ШОУ НА ЛЬДУ

   Снег во дворе был утоптан. Алина зашла внутрь оформлять выдачу тела. Несколько родственников покойной о чём-то живо переговаривались в сторонке. Алинин бывший также пришёл, стоял, курил, покрикивал на притихшую Саньку.

   На кладбище им выдали высокие санки, похожие на больничную каталку с полозьями заместо колёс - на них и установили скорбный груз и, поочерёдно толкая, повезли по дорожкам. У линии стали - дальше саням ходу не было. Вдовец попросил ожидавших у ямы могильщиков, чтобы те подошли, из чего можно было бы заключить, что грядут прощальные речи, однако провожающие обошлись без речей. Сняли крышку. Вдовец вынул мешочек с песком, неряшливо сыпанул на тело, но бригадир могильщиков сказал, что не так, что нужно в виде креста, отнял у вдовца мешочек и посыпал как надо. После минутной молчаливой неразберихи (все, включая могильщиков, ожидали, что кто-то что-то всё-таки скажет) крышку наскоро заколотили. "Ну что, закапывать будем?" - поинтересовался у вдовца бригадир могильщиков. Тот кивнул. Гроб подняли, донесли до места и передали ждущим с ремнями могильщикам, те опустили гроб в яму и зарыли быстро, без задоринки. Провожающие не успели замёрзнуть как лихие копатели побили лопатами глинистый бугорок, поверху набросали снега и застыли в ожидании платы.
  "Не по себе прямо - словно не мать хороню. - Прошептала Алина, зябко передёрнув плечами. - Ну совсем не она! Я в морге сначала даже скандал затеять хотела - не ту дали. Худая, серая, кожа висит, лицо всё опухшее, на подбородке волосы длинные вылезли - да она в жизни никогда такой не была. Я в принципе понимаю, что это она, но..."
   Смыслов выдавил несколько затёртых слов, которые принято говорить в таких случаях. ("Смерть - она никого не красит." - Ничего другого ему на ум не пришло.)
   "Это уж точно! Лечащий мне сказал, что она не цеплялась. Организм её. Цепляться надо было, бороться, а она не цеплялась, мамочка моя..."
   "Проводим, значит, Леночку нашу." Отпустив могильщиков вдовец заковырялся в матерчатой сумке. "Держите!"
   В розданные стопарики полилась водка.
   "Ну, без лишних слов..."
   Закусили варёной колбаской. Процедуру повторили. Кто-то из женщин вспомнил о пухе.
   "Теперь все к нам - помянем."

   В большой проходной комнате накрытый стол уже оккупировали соседи: Володя, который помогал бригаде "скорой", и его жена, Машка, моложавая, худая, похожая на библиотекаршу женщина в очках,  готовившая ночью вместе с Алиной яства; она странно трясла головой и говорила шепелявя и комкая слова словно язык не слушался или был отрезан наполовину. "Чего ты хочешь? - она ж алкоголичка, - вполголоса пояснила Алина. - Да и Володька... Вон и дети их стоят - видишь? Пыльным мешком стукнутые, особенно парень; Светка - та ничего ещё."
   Вдовец разливал стопарики до краёв без роздыха. "Ну, давайте..." - горько сообщал он застольщикам, хватал в кулак полную стопку и, качнув ею от ноздрей вперёд и вверх, на обратном каче вливал содержимое в свой настежь распахнутый рот, затем, закусив как попало, разливал по новой. В этой семье не любили лишних разговоров. Бутылок закупили достаточно, "с прицепом", пустые сразу отправлялись под стол, их место занимали непочатые. От хмеля на щеке у вдовца скоро забился тик, в глазах предательски блеснула влага, рука задрожала, и теперь, разливая водку, он помногу расплёскивал.
   Между тем в воздухе повисло напряжение, и Смыслов чувствовал, что одним из источников этого напряжения по какой-то труднообъяснимой причине является он сам. Подвыпившие присутствующие косились на него с тупым  животным любопытством, разглядывали его, а он никак не мог взять в толк, чем же он так заинтересовал здешнюю публику. Он просто сидит тут же, с ними. Неброско одетый. С неброской причёской. Перед ним стоит такая же стопка, лежит такая же тарелка, и в руках зажаты такие же точно приборы, что и у остальных. Бойкая дама напротив довольно нагло поинтересовалась, кого он, собственно, тут представляет. Он сказал, что не понял вопроса. Не фирму ли ритуальных услуг? Смыслов помотал головой и выдавил краткое: "Нет..." Алина, предвосхищая дальнейшие вопросы, которые, казалось, так и вертелись у бойкой дамы на языке, назвала его своим другом. Всё взгляды сразу перекинулись на неё. Помолчав, уточнила, дабы избежать всякой двусмысленности, что он ей вообще-то не просто друг, а: "...мой самый близкий друг. Надеюсь, теперь понятно?" Дама сказала: "Угу..." - и отправив в рот колбаску с вилки, занялась её активным пережёвыванием. Больше за столом к нему не приставали.
   "Вот грибочки - мама сама их этим летом засаливала." - предложила закуску Алина.
   "Грибочки? - оживился Володя. - Я их, пожалуй, попробую. Но я их больше это... собирать люблю. Пойду, бывало-ча, в лес, а обратно - уж с полной кошёлкой..."
   "Да обратно ты на бровях ползёшь. Ну каждый раз - вдребадан!"
   "Да ладно!"
   "Нет, правда, Володь, Машка дело говорит - с леса ну ни разу трезвый не возвращался."
   "Ну так на то он и лес с грибами. Недаром тихая охота называется! А какая охота в трезвяк?"
   "Тоже верно..."
   "Вот я и говорю..."
   Алинин бывший поднялся, рыгнул, и ушёл в детскую. Алина обернулась к Андрею, оперлась скулой на ладонь и долго смотрела ему в лицо большими нетрезвыми глазами, - то ли сравнивая его сейчас с бывшим, то ли подбирая во фразы ускользавшие от мыслей слова. Наконец рот её зашевелился.
   "Всегда так: как наестся, да с этим делом - сразу на сон его клонит - такой организм. Доберётся до подушки и дрыхнет. А ты бы пока взял Саньку - сходили бы на каток. Она на коньках кататься страсть как любит, а здесь она скучает. Видишь?"

   "Андрей, смотри! - я сейчас на второй круг пойду!"
   Санька с наслаждением нарезала круги в пустой хоккейной коробке, делала прыжки, часто падала на белый, шершавый от коньковых надрезов лёд, но тут же поднималась и, не отряхиваясь и не плача, катила дальше, - видно было, что ей не больно.
   "Вот, я прыгаю. Смотри, смотри!" - закричала Санька, прокатывая мимо, раскрылилась руками, оторвалась от ледяной тверди, крутанулась и приземлилась на коньки.
   "Как можно так кружиться? - размышлял он с томительной грустью. - Меня сейчас, кажется, вырвет..."
   "Получилось! Ты видел, видел? Сейчас ещё попробую... Смотри!"
   "Ну давай." - пьяно пробормотал он, уверенный, что на сей раз упадёт. И точно - шлёпнулась.
   "Не получилось..."
   "Ничего. Отдохни. Отдохнёшь - и всё получится!"
   "Я тоже так думаю. - согласилась она, часто дыша. - Я пока просто покатаюсь!"
   "Ага!"
   Он помахал ей, состроив улыбку. Подумал, разминая плечи: "Хорошо, что прогулялся. Принял бы на грудь лишнюю пару стопарей - неизвестно, чем бы всё это дело закончилось. А так - ничего: подморозило, голова просветлела."


ОХЛАЖДЕНИЕ

   Они виделись всё реже.
   За ребёнком нужен догляд - так объясняла Алина перемену в распорядке их отношений. Бабушка, находясь дома, хоть как-то с Санькой справлялась, а сейчас, когда бабушки нет... В школе сплошные двойки, прогулы; поведения девушка безобразного (уже дерзит, покуривать начала!), а главное, ума своего нет. Деревянный человечек, да и только. Недавно счёт пришёл на три тысячи - за разговор с Колумбией. Секс по телефону. А куда деваться! - призналась, когда надавила. Такие вот денежки платятся за подростковое любопытство.
   Чтобы Саньке не скучалось одной, был куплен ручной зверёк, беленькая крыса-мальчик, которая спустя полгода случайно утонула в ванне (Санька брала её с собой поплавать, и в тот роковой вечер, когда всё уже произошло, и беленькое мокрое тельце недвижимо лежало на газете кверху лапками, билась в истерике требуя от матери скорейшего "оживления" друга). К тому времени у крысы появилась большая клетка с домиком внутри, какие-то одеяльца и приспособления вроде качелей - как у куклы, поэтому сразу же после нелепой  гибели крысы номер один Алина купила крысу номер два - для разнообразия более тёмного, голубого окраса. Ручные крысы тогда были в моде: срок их естественной жизни ограничивался двумя годами, они умирали прежде, чем успевали хозяевам надоесть, к тому же их не надо было выгуливать как, например, собак. Крыса номер два отличалась бойким характером, часто кусалась, царапалась, писалась где придётся и грызла всё подряд, однако Саньку эти мелочи не пугали. В общем, все были счастливы.
   Вечер. Пятница. Метро. Там они встречаются и топают на рынок. Дома (Санька ещё гуляет) Алина влезает в свой махровый, когда-то канареечно-жёлтый, ныне тускло-болотный изуродованный несколькими несмываемыми пятнами халат, и наскоро расправившись с делами - бельём и готовкой - уводит его в родительскую. Кроме широкой кровати с пуховыми подушками и одеялом там присутствуют также комод, двустворчатый платяной шкаф и, в углу у окна, трельяж. Все вещи старомодные, с густой, растрескавшейся от времени полировкой. По стене над кроватью лениво распластался фабричный ковёр в грустной зелёно-коричневой гамме, по свободным местам расползлись когда-то дефицитные чешские полки забитые кассетами с индийскими фильмами и особыми женскими книгами, мягкие и твёрдые обложки которых утомляют однообразием:  мужчина с внешностью стриптизёра, часто голый по пояс, держит в объятиях женщину  в парчовом платье с глубоким декольте и с обязательно распущенными волосами (цвет волос значения не имеет). На центральной полке радует глаз собрание сочинений Дюма последнего времени: изумрудный с золотом переплёт и, как это принято у бедных людей, с неснятым целлофаном для пущей сохранности. Кое-где притулились детективы. Миры грёз. Книгами ведала мать Алины, больше никому они здесь не нужны были (сама Алина литературе предпочитала сканворды и анекдоты), но они оставались в доме как памятные знаки для глаза, как застывшее время, чтобы продлить ощущение тутошности родного человека.

   Посыпались какие-то совершенно необязательные бурные ссоры, коих раньше не случалось, и несколько раз после таких ссор они расставались вроде бы навсегда, и варились неделями каждый в собственной рутине, и когда он вполне отвыкал от Алины, и строил уже какие-то новые планы, тут вдруг трезвонил телефон, он хватал трубку, говорил: "Алло..." "Привет." - говорил санькин скучный голос. "Привет..." - говорил он. И Санька, мимоходом справляясь, как он живёт (словно у него с ней были какие-то особые гумберто-гумбертовские отношения или хотя бы намёки на них!), переходила к главному. Ей хочется сходить в музей (В музей ей хочется - как же!), но без него ей будет там неинтересно - ведь он столько всего знает и может рассказать (Откуда она взяла все эти пошлые фразы!? Что и когда он ей рассказывал!? - при каждом его приходе к Алине Санька спешила на улицу - подальше от взрослых с их интересами!). Или: в Коломенском завтра Масленицу провожают, там будет здорово, и не мог бы он... Ну, ей просто хочется, чтобы он с ними вместе туда пошёл (Правда?). Или: открывается ярмарка мёда - здорово, правда (Ярмарка? - это замечательно! Ярмарка - это прекрасно!)? Или: есть возможность сходить в цирк (А он-то тут при чём?) - мама уже взяла три билета. Конечно, он понимал, что всё это было сплошной глупостью и враньём, домашней заготовкой Алины (а сама Алина, небось, сидит сейчас в кресле в другой комнате, одной рукой держа у уха трубку параллельного аппарата, другой прикрывая микрофон), но даже сознавая всё это, он не в силах был отказать ребёнку, и спрашивал - когда и где они встретятся. И Санька очень по-взрослому называла место и время. "Так ты точно будешь?" - под конец справлялась Санька, и он подтверждал: "Да, точно. Как договорились." "Ну тогда пока." - прощалась Санька, и из трубки неслись короткие гудки.
   Он приходил на место "свидания", здоровался с, как правило, уже прибывшими на место заранее Алиной и Санькой (и Алина почти неслышно здоровалась с ним, делая при этом презрительную гримасу), и они все втроём отправлялись в музей, в цирк, провожать Масленицу, а Санька с момента встречи к нему более не приставала и никак не отмечала его присутствие.


ПО ГРИБЫ

   Летом Алина вдруг стала его вытаскивать по грибы. В сборе грибов она видела какую-то свою особую женскую радость, привет из детства, что ли, когда её отец с матерью были весёлыми и молодыми, как на тех чёрно-белых фотографиях, что хранились, приклеенными,  в старом альбоме, и когда они, все втроём, дружной семейкой только так и отдыхали. Смыслову же те вылазки каждый раз представлялись тяжким, мытарным испытанием.
   Он приезжал к ней загодя, в пятницу, с уложенной в пакет одёжкой для леса и с пластиковым ведром оптимистической раскраски, причём его приезд к ней Алина обустраивала, как маленький праздник, к которому готовилась заранее; войдя, он обнаруживал накрытый в большой комнате столик с закусками и бутылкой вина посередине, и отсутствие Саньки, отправленной мамой погулять. Затем, когда Санька с гульбы возвращалась, Алина удаляла её в "свою" комнатку, а в большой они запирались и пиршествовали дальше, но не за полночь, поскольку будильник заводился на шесть. Всё подбивалось к первой электричке, прибывающей на платформу без десяти семь, но до электрички нужно было ещё топать пятнадцать минут быстрым шагом по дворам и через мост, да всё тягуче - вверх да вверх, да на платформе постоять, чтоб не опоздать, а до того успеть умыться, одеться, прибраться, перекусить, забросить в рюкзак бутерброды и чай, и наконец, выйти.
   Электричка была забита, они с трудом находили места, и публика вокруг оказывалась вся какая-то карикатурно-деревенская (и это в Москве!): сплошной брезент, корзины, кепки да платки, как будто и он, вслед за Алиной, на машине времени, как на салазках, в прошлое съезжал.
   Минут через сорок они добирались до пересадочного пункта, дальше вместе с народом перемещались на другую платформу, где, подрагивая от утреннего холодка, ожидали теперь уже кольцевую электричку, на которой пилили ещё переездов семь, затем, миновав пути, рушились по скату вниз, сквозь траву, и уже мокрыми от росы кубарем врубались в темноту леса, чтобы там, вытянувшись цепочкой из нескольких десятков самых заядлых, знающих заветное место грибников, чесать через лес по единственной глинистой тропке очень быстро и долго, до боли в икрах, пока не открывалось им чистое поле - это и было то самое заветное место и начало начал. Дружно развернувшись направо, словно рыбари, тянущие невод, весь кагал живенько брёл вдоль опушки, выискивая скрытые в траве белые. Исключительно белые - других грибов опушка не давала. У Алины то ли был опыт хождения по этой опушке, то ли сильно зоркий, намётанный глаз... В общем, набирала она грибов в разы больше, чем Смыслов, а бывало, что вытаскивала грибы с мест, которые он только что прошёл, и вроде, смотрел внимательно себе и под ноги, и по сторонам, и приседал, выглядывая, шебуршил зелень палкой, да всё равно не заметил! Постепенно он злился, но оттого, что злился, больше не набирал. Алина же, чувствуя смену его настроения, кричала: "Ой, вон он, там, за корягой - прямо на тебя смотрит. Хватай его скорей!" - а когда Смыслов протягивал гриб ей, она прятала своё ведро, убеждая его, что раз он сорвал, то вот пусть его и будет. За час дело было практически сделано; опушка заканчивалась лесом, в котором тоже были белые, но попадались они значительно реже. Как-то он уговорил Алину побродить в том лесу, но ничего, окромя скрытых листьями папоротника огромных гнилых перестойников, подходящих разве что для семейного фото на фоне, не обнаружил. Алина, правда, и там наковыряла тройку крепеньких боровичков, но для леса это была, по сути, капля. Найдя подходящий поваленный ствол, они присаживались, перекусывали бутербродами и пили из термоса чай, шлёпали  друг на дружке злых комаров, затем подымались и не спеша тянулись к платформе всё по той же глинистой тропке, по которой неслись до заветной опушки с утра. Электричка прибывала в одиннадцать, в половину третьего они уже были у неё и демонстрировали интересующейся Саньке сбор.
   Он оставался у Алины ещё на одну ночь, и лишь в воскресенье возвращался домой.

   После нескольких их отдельных выходов Алина надумала также и Саньку с собою брать, чтоб девчонку не упустить ("Возраст-то самый-самый!").
   Перед сном она охала: Саньку в этакую рань будить жестоко, жалко её, бедняжку, но надо, - и потому поутру, злясь на себя и, одновременно, желая побыстрее покончить с неприятной процедурой, Алина растрясывала спящую дочь, как подушку, крича, чтобы та сейчас же подымалась и отправлялась в ванную ("Что значит "не хочу", а? Ну-ка, марш умываться! В темпе! Времени нет с тобой тут цацкаться!" ), а когда та, понурив голову, обивая плечами препятствия, тащилась в ванную, Алина на секунду показывалась в проёме двери перед лежащим ещё Смысловым, кидала кислую мину, означающую "вот как приходится жёстко с дочерью-то", выдыхивала наверх с выдвинутой вперёд нижней челюсти (так, чтобы заколыхивалась чёлка), разводила руками и исчезала из поля зрения. Слышались нормальные утренние заполошные звуки: дрязг посуды, возгласы Алины и Саньки и свист закипающего чайника.
   С Санькой их походы сделались более основательными: чаю и бутербродов теперь готовили больше, заодно и чего-нибудь вкусненького прихватывали, вроде конфет, яблок или винограда. К обратной электричке на одиннадцать они уже не спешили, боясь опоздать, наоборот, наплевав на грядущее трёхчасовое "окно", шатались по лесам, забраживали в дивные дебри, где чёрные, уже упавшие или всё ещё кое-как воткнутые в мокрый изумрудной раскраски мох, гнили трупы неизвестного вида деревьев, и среди всего этого унылого декаданса, то там, то сям маячили в красных шлемах на рыхлых пегих ногах красавцы-подосиновики, которых поначалу он принял было за мухоморы; или, вообще, забирались в поля, дыша землёй и травами. Санька, шалея от крепких ароматов, бухалась в рослую траву, как в воду. Трава пружинила, Санька, балдея, раскидывала руки и замирала...  Алина умильно улыбалась, обозревая дочь, затем, теряя всю свою утреннюю показную суровость, тянула: "Санька, ну хватит уже разлёживаться! Подъём! Вставай, лапка. (а лапка, естественно, чувствуя материнскую слабину, тут же ломается и кричит: "Не-ет!") Ну пожалуйста!..." "Не-а!"- ответствует лапка. Алина вздыхает, силится поднять дочь, но ничего не выходит, тогда она машет на Саньку рукой и о чём-то справляется у Смыслова. Тут скрывается хитрость: она как бы забывает про дочь, как бы, "занимаясь своими делами", уходит вперёд.  Санька, естественно, тут же подымается и несётся взрослых догонять.

   Раз по какой-то причине обратный их поезд вовремя не подошёл, и они промаялись на забитой грибниками платформе лишних два часа.
   Санька со скуки затеяла игру - отбегала подальше или спрыгивала на рельсы, крича Смыслову: "Догони!" Тогда он мчался по шпалам за визжащей Санькой, нелепо раскидывая ноги в тяжёлой кирзе, догонял и тянул за капюшон к Алине, готовой уже накрыть дочь руками в накатившем приступе материнской любви. Со стороны, наверно, они смотрелись почти что семьёй, а он - почти что отцом и мужем. Мужем, во всяком случае, точно...


ОСВОБОЖДЕНИЕ

   Беда между тем медленно, но неминуемо надвигалась. Раньше он мог запросто "считывать" алинины мысли. Смотрел ей прямо в лицо и, ехидно улыбаясь, сообщал о чём она сейчас думает. Она всякий раз вздрагивала, удивлённо спрашивала: "Как узнал?!" "Как как... У тебя ж на лбу всё написано! Посмотри." - говаривал он тогда. Она делала круглые глаза, хваталась за голову, за зеркальце, водила пальцами по лбу, хмурила бровь, но тут же спохватывалась, тьфукала и заливисто смеялась. Мысли у ней были не ахти какие головоломные, оптимистичные, к тому же их было немного, - он расшифровал их ленивым мимоходом. Теперь же он переставал узнавать её. Из его прежней подружки-хохотушки постепенно, словно в кошмарном сне, который, бывает, стремишься, пытаешься, пыжишься, но не в силах прервать, вырастала и вылезала её погибшая мать: сама она сильно расползлась, до брылей и подбородков, что хуже - озлилась, завела привычку пустопорожне скандалить упирая руки в боки, с обязательным колыханием бёдер, с гневливой истерикой в голосе, и в такие минуты в лице её проскальзывала гримаса презрения к нему, к себе и ко всему на свете... Было ли то надуманной "скорбью по годам, потраченным впустую" (то есть на него), или Алина просто бесилась от отчаяния перед неотвратимо наползающей старостью - кто знает?..
  Преображение коснулось также и чувственной её природы, и вот уже ни через раз, и ни по разу, а, бывало, по нескольку раз за соитие бродил сладостный озноб по всему её телу, завершавшийся неизменным бурным сотрясением.
  Он сознавал, конечно, и не только теоретически, что люди меняются. Он и сам смотрелся в зеркало, и кроме того отслеживал изменения, что происходили во внешности и (редко!) в поведении близких и далёких ему людей, и просто приятелей, но это было заметно лишь в сравнении двух точек, расходящихся во времени многими годами. А тут всё менялось в ней буквально на глазах! Не было никаких точек сравнения. Никаких дискретных скачков. Или то был один скачок, растянутый во времени, и всё никак не кончавшийся. В котором находилась она, но в котором его не было.
  Они ещё встречались. По инерции. Без радости. Во всяком случае, с его стороны. Как можно было жить лишь затем, чтобы есть, спать, мыться, ходить в туалет, сношаться в различных позах и хохотать над пустой словесной эквилибристикой? И суетиться в поисках средств для продолжения подобного животного существования? Такой жизни он не принимал. И когда дело наконец дошло до разрыва (неприятный был инцидент: по-женски брошенная пустая, но репеистая фраза, - не оригинальная и даже нерусская, наверняка калькированная из какого-нибудь дешёвого американского фильма, где герои смачно, с наслажденьем ругаются, - за которую он не преминул уцепиться и выдернуть, и даже, кажется, успел улыбнуться примирительно, но в тот же миг внутри самой его сути - одновременно в голове и сердце - вдруг что-то резко щёлкнуло, прошла электрическая дуга, лопнула пружина...), всё-таки дошло до разрыва, до невозможности ничего дальнейшего, и ничего потом и не было, кроме, может быть, вот этих, последних её опамятовшихся слов ("Ты придёшь ещё?.." - и его скорые, чтобы не начинать по-новой пустопорожних выяснений отношений: "Приду-приду..."), расслабления... - так аматёр-путешественник, устав от дороги, скидывает с плеч неудобью набитый рюкзак - и лёгкой грусти.
   И боли не было. Разве что немного тянуло сердце и страшила уверенность, что она, выдумав предлог, обязательно прибежит мириться, и он опять не устоит, и тогда, кое-как перевалив через очередной ухаб, разболтанный драндулет их отношений покатит дальше по бездорожью - теперь уже совершенно непонятно куда. Так почти и случилось, однако он выдержал ту осаду, - не в малой степени из-за болезни матери. Тревога за мать забрала все остальные чувства - она действительно тяжко болела, и в те дни почти не вставала, поэтому, когда затрезвонил звонок, и, отворивши дверь, он узрел на пороге Алину, сразу потребовавшую от него "серьёзного разговора" (так и сказала, скороговоркой: "В общем так, - нам надо серьёзно поговорить..."), он не пустил её вовнутрь - просто, что-то раздражённо пробурчав, захлопнул перед её мягким, досадливо сморщенным носом дверь. Она позвонила ещё, и он снова отворил ей, но лишь для того только, чтобы сказать, что это конец, и никакого разговора не будет.
   Спустя год из почтового ящика он выудил письмо в пухлом конверте без марок и штемпелей - четыре свёрнутых вчетверо листа... Обычные каракули покинутой женщины, полные недомолвок и тайн. Женщины выбирают мужчину, как собаку: требуют для себя щенка попородистей да подороже, а уж живут с тем, что выросло... И попробуй - убеги (найдут и вернут)! Непонятно, кстати, было: то ли для пущей важности, а то ли от своей пристрастной ко всякого рода загадкам натуры, - Алина подпустила в письмо много туману, и вообще, набросала каких-то странных фраз, которые мужчине, дабы не обабиться, лучше и не пытаться разгадывать. Среди прочих алининых откровений там присутствовали также какие-то мутные намёки на "ужасные годы" до встречи с ним, "ужасные годы", от которых у неё остались лишь "пустота и равнодушие к жизни", и строки про Алину возрождённую: "Той, какой меня знал ты, меня не видел никто..." Признавалась также, что даже характер у неё улучшился, и что, правда, в начале их отношений хотела было женить его на себе, но потом-де раздумала. Читать всё послание целиком было просто невмоготу, да и не имело смысла, а концовка была довольно стандартна для подобного жанра: "Боже, я думаю, что сейчас, написав тебе это письмо, я совершила самую большую ошибку в жизни!" В общем, то был ещё один страстный призыв всё вернуть, на который он не откликнулся.


БОМБА

   Бомба зарылась в землю и затаилась, ожидая часа - и он пробил... Так случается со старыми бомбами, чей корпус окончательно проржавел и стал неотличим от спящих рядом валунов, затащенных на  равнину последним оледенением. А тут вдруг дорогу затеяли строить, или перестраивать: нагнали техники, срывают почву... В результате имеем взрыв, после которого остаются лишь комья разбросанной повсюду земли, искорёженное железо, кровавые лужи и хлопоты оставшихся в живых... Зевака-знайка проворчит: "Стечение обстоятельств! Ну, проехал экскаватор, ну, задел бомбу - она и взорвалась. ." Другой же, мнительный, протянет: "Ой, нет! - сработано-то точно в срок! Поскольку предопределено было..."
   А до того мига она мирно спала, зарывшись в самый перегной...

   Прошли года с тех пор, как они расстались, и даже года с тех пор, как он похоронил мать и давно жил анахоретом с вполне простительной для одинокого мужчины привычкой шляться иногда по порносайтам.
   Для себя он давно уяснил, что порнография - это не просто показ освобождённых от одежд живых человеческих тел, находящихся в фазе совокупления в расчёте на гормональный всплеск в теле зрителя. Это что-то большее; и намного более страшное, чем фильмы ужасов (с бредовыми кошмарами, которым не веришь) или непонарошечные кадры зверств, жертвам которых безусловно сочувствуешь. Тут не сочувствуешь никому. Просто видишь абсолютную, чумовую, беспардонную открытость. Человеческие ощущения такими, какими они есть. Это даже больше, чем "информация" - это сокровенное знание человека о себе самом, раскадровка самого такого, чего хотелось бы скрыть навсегда...
   Вроде бы, и стыдиться нечего - ведь засняли же не тебя, но... Вот в закусе губы или расхлябанном рте, в искривлении черт на пике оргазма ты вдруг угадываешь и "свою" женщину тоже, ту ноту в ней, которую считал единственной и неповторимой, но нет! - вот они, тут - повторы... Всё это оказывается настолько личное, а на поверку - животное, где люди на недолгое время превращаются в самок и самцов, что самому себе признаться бывает почти невозможно: да, и ты такой же! Точно такой, как все они! Ну, вот же: пунцового окраса перекошенная морда человека-самца, испускающая хрипы и булькающее клокотание... - да ведь это же твой близнец! Ну, то есть именно таким ты и бываешь в те моменты, когда (все дальнейшие слова застревают в горле)... В глубине души мы и так всё всегда знали о самих себе, но делатели порнографии нас окатывают прямо-таки волнами саморазоблачения!
   Грех притягателен и обывателен. И сладостен для отцивилизованных душ...
   Нас воспитали по-другому, - думал он. Для нас подобная открытость невозможна. Чтобы снять табу, надобны иные воспитатели, с издетства: те, что врут не по двадцать раз на дню, а просто не переставая. Мерзавцы-мошенники, подлецы из подлецов - никак не мельче! - которые уговорят. Объяснят. Научат. Заставят. Порасскажут, как это просто и совсем-совсем не стыдно. Потом, за какую-то ерунду можно получить неплохой куш. Женщине, конечно же, напоют, что зрителю не интересны исключительно интимные части её тела (подобное есть у всех!), зрителя притягивает её красота, её лицо, её "игра", фактура... Что она будет королевой если не экрана, то, во всяком случае, этой сцены точно! Ведь в любой порносцене главным персонажем является женщина. Мужчина вторичен. Его вообще может не быть - достаточно показывать лишь мужской детородный орган. Всегда важна женщина, её реакция, изгибы и дрожания её тела, её стоны и хрипы. Она обязана быть привлекательной. Поэтому непременно причёска. Макияж. Серьги оригинального дизайна. Длинные холёные ногти (можно накладные, главное - показать, что настоящая женщина чурается черновой работы!), желательно - индивидуальный маникюр; лучше - с авторским рисунком.
   Взрослого человека уговорить на такие штуки трудно. Не поведётся. А "моделей" приучают к этому незаметно, исподтишка - с подростковых, если не с детских лет. Сначала их учат "правильно" ходить по подиуму в любой одежде (т.е. почти что без...), понимать, что значит "фотосессия" (платят не за каждый щёлк, а за любое количество снимков, сделанных в данной обстановке). Объясняют, что реклама белья означает, что в конце фотосессии никакого белья на модели не остаётся. И что это естественно. Что за фотосессии голышом дают деньги, а других фотосессий просто не бывает! Что фотосессия к тому же означает принятие любых поз, затребованных фотографом. А по-другому товар не продать! Что фотосессия двух и более девушек, играющих в "розовые" отношения, также оплачивается. Что можно получить деньги в принципе за ту же работу, т.е. за те же сессии, но только заснятые на видео. Что, если ты всё ещё девственница, то эту несуразность, отпущенную природой, можно с выгодой продать (продюсер поможет!), а там уже (если не получилось зацепить "папика") можно спокойно переходить на съёмки порносцен - модель созрела!
   И кажется: ну, куда уж дальше раскрываться сути человеческой? Куда больше обнажаться? Чем ещё удивить? Разве что вывернуть человека наизнанку, да содрать кожу?.. - дальше ж просто некуда!
   И вот когда захотелось чего-то более натурального: частного, снятого скрытно... - короче, когда засвербило подсмотреть чужой непридуманный секс, вот тогда-то он из навозной кучи "горячего" видео и выковырял тот страшно посредственный, навевающий скуку ролик...

   Зрелище было необыкновенным (хотя любому иному зрителю порно со стажем оно показалось бы даже чрезмерно "обыкновенным" - никаких тебе "игрушек" из секс-шопа, ни экспериментов в стиле садо-мазо, ни хохмо-сценок с эксцентричными актёрами в накладных усах и ресницах)! Итак, две разнополых особи вида Homo sapiens просто совокуплялись на узкой незастеленной кровати в какой-то плохо обставленной конуре, единственное окно которой к тому же выходило на трассу, так что за наружным гулом, скрипом пружин и бурным щебетаньем невидимых птиц в невидимой клетке, практически ничего нельзя было на слух ухватить. Глаз камеры, в начале действа застывший чуть в стороне от изножья кровати, минут через пять махом переместился в противоположную точку, и тогда перспектива конусом сходила уже с голов колыхающихся тел и упиралась в полированную спинку.
   Картинка безбожно плыла, свету явно недоставало - черт было не разобрать, но во всей женской фигуре: ну да! - с её белым грушевидным крупом, с её руками, с её мальчишеской причёской с хохолком, как у цыплёнка со сна, во всех движениях тела, в том, как она, подустав от позиции "сверху", тяжело отвалилась на сторону (чуть не выпав с кровати), чтобы подлезть под партнёра, как, затем, в процессе, подбадривая, поглаживала и потрагивала пальцами его спину, словно играя на аккордеоне, - во всём этом было что-то до боли знакомое! Пересмотрев ролик несколько раз, Смыслов почти уверился в том, что это Алина. Встречаются, бывает, похожие фигуры, одинаковые стрижки, одинаковые движения, но, право, не настолько же кучно! В конце процедуры дама что-то пролепетала дружку - то ли сказала, то ли спросила, - но голос её потонул в общей какофонии звуков. Надеясь на чудо Смыслов врубил громкость на полную, и сквозь хаос бьющего по ушам свиста, скрипа и щебета разобрал негромкие, но слышимые зато теперь им очень отчетливо, с известной интонацией знакомые слова: "Тебе было хорошо, у-у?"
   Теперь Смыслов точно знал, что заснята была именно Алина, поскольку это были её слова, такая её не требующая ответа памятная интимная фраза, причём сказанная не ему.
   Первая мысль, которая всё объясняла, была: скрытая камера! Понятно, что Алина ему изменяла, но, как выяснилось, изменяла по-глупому, с каким-то долгоносым юнцом (а Смыслов-то полагал, что - с бывшим), по виду - чистым жиголо, негодяем, который, получается, смеха ради (а может, и для продажи) установил в сумке камеру и со стула заснял весь процесс, не забыв в перерыве, дабы сменить ракурс, перенести сумку с камерой (а может, и со стулом вместе) в другую точку, и конечно, сама Алина о съёмке не знала! Он помнил её такой - худенькой дамочкой двадцати с хвостиком лет - это были первые годы, если не месяцы их отношений.
   Качество видео было ужасным даже для ролика двенадцатилетней выдержки. Где-то должен был быть оригинал или что-то близкое, во всяком случае, видео с более чётким изображением, решил он, и в тот же вечер засел за поиски.
   Потратив двое почти бессонных суток, он выудил-таки из сети полную версию ролика (с предварительными оральными ласками, которые в первом варианте отсутствовали) в довольно хорошем качестве, а заодно и ещё несколько роликов всё с тем же актёрским составом (Алина и тот самый жиголо), и вопрос, знала ли Алина, что её снимают, отпал сам собой. В роликах обыгрывалась одна и та же ситуация: опытная дама соблазняет молоденького мальчика, чуть ли не мачеха соблазняет пасынка, да чуть ли не мать - дитя, как это принято в порно, где плохим тоном считается недоперчить. И не важно, что разница в возрасте у актёров - лет пять, не более (это же кино!). Вот она входит, расспрашивает переростка о школе, затем, удовлетворённая ответами, раздевается, и остаётся в белье и колготках, а затем, после непременных оральных ласк оголяется полностью. А вот попытка секса на двухместном чёрном искусственной кожи диване в помещении, напоминающим офис, и хорошо слышимая жалоба умаявшегося жиголо после всего лишь пятиминутного секса, что он никак не может кончить, и до мерзости презрительная улыбка Алины в ответ, после которой, если бы она была достойной женщиной, а не, получается, ****ью, а партнёр - мужчиной, а не настоящим жиголо, можно было бы только застрелиться... А вот она входит в комнату, где всё тот же молокосос расположился голым на диване и активно наминает свои довольно жалкие гениталии. "Что это такое ?! - притворно возмущается Алина, разводя руками (её стандартное движение!). - Чем это, интересно, ты тут занимаешься в одиночестве?! А я на что?!" - и тут же стягивает через голову платье, за которым, для ускорения процесса, не оказывается белья.
   Записи Смыслова не впечатлили, поскольку "впечатлили" - не то слово, - он был просто потрясён. Раздавлен. Зарезан. Растоптан. Убит. "Какая гадость... Боже, какая гадость!" - бубнил он, глотая воздух.
   Тем временем при каждой смене позиции, которых в последнем, наиболее откровенном ролике набралось аж с десяток, Алина бросала на камеру дурной взгляд, улыбалась и хлопала ресницами.
   И всё же это не было похоже на индустриальное порно, создаваемое изощрёнными профи, где сношение представлено непременно крупным и сверхкрупным планами, где гениталии актёров выбриты до блеска, да ещё и вымазаны гримом и припудрены, как лица невест, а влагалища спринцуются белёсым, имитирующим сперму клейстером в таком объёме, что, когда он истекает, то впору бежать подставлять стакан! Нет, то было наивное, топорное действо дилетантов. Смыслов даже предположил, что это Алина с любовником так совместили "приятное с полезным": записывали свой секс в виде "сценок", и отправляли всё это туда, где за такое тогда, наверное, платили... - и опять понял, что ошибся, когда заметил мужскую руку в рукаве из джинсы, в середине процесса на секунду предательски влезшую в кадр. К тому же в концовке той самой особо бурной сессии вдруг затрезвонил телефон, и партнёр дёрнул головой, точно испуганный пёс, но после второй трели телефон замолчал - очевидно, кто-то, остававшийся за кадром, либо снял трубку, либо просто отключил аппарат, а жиголо дали знак продолжать...
   А ведь при нём она наотрез отказывалась даже фотографироваться хоть на каплю недоодетой, хотя он её и уговаривал с бесконечными "Давай! Ну, пожалуйста!" - когда она, голенькая, очень эротично куталась в его старый офицерский плащ с блиставшими звёздочками на погонах, или когда просто полулежала на подушках, зарытая по шею в одеяло - и всё было без толку! А он удивлялся, отчего таким категорическим было её тогдашнее "Нет!" Ах, как поздно подчас приходит прозрение!

   Вон те джинсы с тонким тёмным пояском и вон та жёлтая короткая кофточка, что постоянно задиралась со спины, обнажая белый серп её поясницы, были ему давнишние знакомцы! Ведь именно в таком наряде она завалилась к нему как-то на второй недели их близости! По вечеру. Без предварительной договорённости, без оповещения. Заявив о себе простым опасливо-кратким звонком. Он прильнул к глазку, увидел, что это она, удивился немного и распахнул дверь. Алина вальяжно вошла, улыбаясь ярко розовыми, лоснящимися от помады губами и хлопая слипающимися, перекрашенными дешёвой тушью ресницами. Тихо шепнула: "Привет..." - и скинула шубку, оставшись в этом вот одеянии: в жёлтой короткой кофточке и серых джинсах с тёмным пояском. Вздохнула: "Вот... Была в гостях (тут недалеко), и решила к тебе заглянуть. Ты не рад?" Первое, что пришло ему в голову: Алина прибыла к нему с очевидного свидания ради получения новых ярких ощущений (так сказать, из одних жарких объятий - в другие). Он тогда тут же отогнал эту "грязную мысль", но, теперь получается, что так, похоже, оно всё и было.
   Правда, он ни разу не видел того бордового платья, в котором она появилась в самом начале особо пикантного видео, удивляющего зрителя пулемётной сменой поз. Не застал он и того голубого с подставными плечиками, в котором она минуты две, прежде чем приступить к делу, усиленно разыгрывала из себя мамочку, озабоченную школьными успехами "сынули". А при нём она вообще не носила ни платья, ни юбок, предпочитая брюки или панталоны разного кроя и ткани. Он как-то даже поинтересовался этим феноменом... Незадолго перед разрывом, когда они сидели у неё, она подсунула ему альбом со своими старыми фотографиями, и там на нескольких карточках она была в платье. Кажется, даже в том самом голубом, с плечиками.
   "Когда я была маленькая, я обожала папу и всё, что с ним связано. - болтала Алина, пристроившись рядом. - А машину нашу считала... как бы сказать? За своё, родное существо. Типа огромной собаки. Папа как-то завёл машину на холостые, а я подошла к выхлопной трубе, и ну дышать газами! Мама когда увидала - подбежала, подхватила меня, трясёт... А я дово-ольная!!! А платье белое уже всё серое стало, хи-хи! Два годика мне тогда было. Во! О, смотри, какой детёныш! Хрюшечка упитанная."
   "Кстати, тебе идут платья!" - заметил он.
   "Спасибо. Я знаю."
   "Особенно это. Почему ты его не носишь?"
   "Оно вышло из моды." - объяснила она.
   "Ну надела бы какое-нибудь другое. У тебя наверняка их много завалялось. Да просто примерь! Вот прямо сейчас! - я хочу поглядеть на тебя в платье."
   "Мне нечего примерять - все мои старые платья и юбки остались у мужа."
   "Вот как?! - воскликнул Смыслов, сильно озадаченный подобным ответом. - А он, что, тебе их не отдал? Он ведь вряд ли будет их носить..."
   Алина только скривилась и сказала, что не хочет вспоминать о прошлом, что она сожгла все мосты. Почувствовав перемену её настроения, Смыслов спросил, покашляв: "Я что-то не то ляпнул?.."
   "Нет, ничего... Всё нормально." - пробубнила она, и он не стал к ней больше приставать, хоть и сознавал, что ничего "нормального" тут нет, раз она сразу вся потухла, как перегоревшая лампочка в плафоне.

   Смыслов попытался унять эмоции, сосредоточиться и подключить логику. А внутри между тем всё кричало: а сам-то хорош! Слепец! Дурак! Идиот! Как его, оказывается, легко водить вокруг пальца!
   Его Алина... Интересно, а что он вообще знал о ней? Итак, Алина на первый взгляд была совершенно обыкновенная женщина. Шесть лет прожила с мужем, не работала, из дома, как говорила, не выходила. Затем пошла работать, развелась с мужем (уже при нём), переехала к родителям. Точка. И где тут тот временной зазор, в котором она пала?
   А может, все эти съёмки организовывал муж? А её заставлял сниматься? Эдакие странные фантазии троглодита?
   Он бросился перечитывать её письмо. Там были, конечно, мутные намёки, но никакой конкретики, ничего такого, за что можно было бы ухватиться. Может, разве что вот это: "ужасные годы"... Годы?! Что, получается, "этим" она занималась годами?!
   А как она дичилась его друзей, их жён и подруг, под разными предлогами уклоняясь от их общих выездов, пикников, застолий с трёпом, ото всех этих "дней варений", где он бывал, а она - нет! Пропустила даже пару свадеб, и он - не то что ей! - себе не задал ни разу вопроса: "Почему?.." Выходит дело, боялась, что кто-то её узнает, и ему донесёт?.. Такое объяснение её странноватой нелюдимости?
   Тут же сам собою выстроился уходящий вдаль целый штакетник из новых вопросов. Подрабатывала ли она ещё и проституцией (хотя порноактрису как назвать ещё? - в каком-то смысле она даже хуже самой развратной шлюхи...)? Практиковала ли групповой секс с так называемыми двойными (и тройными) "проникновениями"? Есть ли ещё ролики с её участием или то, что он наковырял за двое суток - это всё? Продолжалось ли это при нём? А может, все эти её "измены" с её точки зрения были и не "изменами" вовсе, а всего лишь халтуркой на стороне? Как и когда это началось? Просто так, из дома, в такой "бизнес" не приходят - до этого же надо докатиться!
   Стоп! А её скандальная мать, получается, вовсе не была злобной фурией, исчадием зла, психологический портрет которой был нарисован в его мозгу? Она всё знала, и приняв его за очередного клиента дочери, вполне естественно возмутилась тем, что "разврат" происходит на её кровати, днём, в присутствии внучки? Получается, так.

    Он припомнил, как в давнем разговоре (после секса Алине часто свербило почесать языком) прошёлся насчёт тех, кто снимается в порно -  что он о них думает и кем вообще считает. А она очень странно, как он тогда же мимоходом отметил, на него посмотрела. С явным, даже с нарочитым удивлением. С негодующим взмахом ресниц. И сказала, как отрезала: "Давай-ка сменим тему."
   "Ах, какая ты неженка! - засмеялся он, выглаживая ладонью алинину грудь. - Не выносишь даже упоминания о них!"
   "Я же сказала: давай сменим тему!" - прорычала она, сбросив его руку. А сама-то, наверное, пережёвывала: "А он-то, дурачок, и не догадывается..." И тут же не выдержала и поинтересовалась кстати, а смотрит ли он современную порнографию.
   "К чему этот вопрос? Ты, кажется, хотела сменить тему? Или опасаешься за мою нравственность?"
   "О, нет! - вскричала Алина и замотала головой. - И всё-таки... Смотришь?"
   "Я  уже вышел из этого возраста. - вещал важно Смыслов. - Да и зачем, если вся порнография у меня в реале? Эти вещи интересуют в юности, в качестве учебника, что ли. Меня лично интересовали позы, и то, как знакомятся. Оказалось, в жизни всё происходит сложнее: не так тупо и просто, как на экране. И за всё в конечном итоге приходится платить. А сейчас, к тому же, и некогда - меня занимают другие вещи..."
   Помнится, этот его спич Алина приняла с явным облегчением, и обронила, что он-де - чистый христосик.
   "Это я-то?" - переспросил он.
   "Ты-ты!" - подтвердила Алина.
   "Понимаешь... Как бы тебе это... - Начал он её "образовывать". - Такое сравнение не то что кощунственно, а просто абсурдно. Во-первых, я не Господь-бог. Я вполне обыкновенный человек, притом грешный человек. Я не могу совершить никакого чуда, не могу спасти страну от уродов и воров, не могу указать путь Человечеству. Не способен накормить тысячи страждущих пятью рыбами и семью хлебами..."
   "Ничего не знаю! - заявила Алина очень категорично. - Посмотреть на тебя, послушать, что ты плетёшь - ну чистый христосик!" Окатила его дурашливым взглядом, отвернулась и захохотала.
   Без сомненья, просчитывала варианты, как реагировать, если вдруг всё всплывёт. Как оправдаться так, чтобы он в итоге её "понял и простил".

   А то вдруг возьми да и брякни: "О, у меня была очень бурная молодость!"
   "Ну я, положим, тоже в школе покуривал. Покупали с ребятами пачку "Стюардессы" и шлёпали на пустырь!"
   "Поверь! - в моём случае всё было гораздо круче! Хотя до рождения Саньки я курила. Ага. Зато, как только узнала, что беременна, сразу бросила. Но я не о об этом."
   "Что? Неужели ещё и выпивала с подружками!?"
   "Хуже!.."
   "Слушай! - да ты меня пугаешь, мать!"
   Она инерционно хихикнула, затем, смерив его нарочито пронзительным взглядом актрисы из немого кино (а ещё таковой бывает у ребёнка, когда он рассматривает копошащегося в листве красивого жука, или стрекозу, подсевшую на самый край борщевика, или замершую на припёке ящерку), и состроив соответствующую рожицу, заключила:
   "Ладно, не хочешь знать - как хочешь! Сам будешь виноват!"
   "Нет, почему же "не хочу"!? - подбодрил он Алину, в очередной раз удивляясь про себя, - что за бардак царит у женщин в головах!? - Давай, рассказывай!"
   "Фигушки! Умерла - так умерла!" - выпалила она и, неестественно засмеявшись, выбежала из комнаты вон.
   А в последней ссоре она обозвала его клоуном. Ну и кто у нас в результате клоун?

   Обычные усталые женщины, рабочие лошадки больших городов... С кучей неразрешённых проблем, откровенно выставленных наружу, и с табунами необъезженных развратных тараканов в голове... Вы стесняетесь тёмных сторон своих биографий. При этом вы, верно, думаете, что "никто ничего никогда не узнает"?! Вы ведь и вправду всерьёз все так думаете!
   "Это был просто секс, - считаете вы, - который бывает у всех. Просто весёлое, безумное и одновременно приятное времяпрепровождение, за которое ещё и приплачивают."
   Именно так! И даже сам риск где-то в мозжечке стучащий молоточком, что всё же могут узнать, лишь приятно щекочет нервы.
   Тихо ли, громко ли живёте вы себе, но молчите, как спермы в рот набрали, не расскажете своей родне, тем более сожителям, и ни в коем случае детям о том, что вытворяли и чем кормились вы в развесёлые года юности вашей. Да, высыпают ежевечерне на трассы и в "салоны", как черти табакерочные, десятки, сотни тысяч проституток, разного сорта проституток, терпеливиц, ублажающих любителей любви за деньги, но ведь это всё какие-то другие женщины, а не вы! Они, падшие, со временем сгинут, исчезнут, испарятся, рассосутся (не сочтите за каламбур), утекут на Востоки и Запады, и там осядут, да где угодно будут прозябать, но только не здесь! Не превратятся они, падшие, с годами в благородных сдобных мамаш, вдалбливающих детишкам основы морали. И ведь не раскроете своих тайн, так и умрёте - партизанками. И сожители, и дети ваши так и будут пребывать в наивном неведении, пока не наткнутся случайно на такие вот свидетельства...

   "А впрочем, какая теперь разница?! Какой теперь во всём этом смысл? - утешал себя Смыслов почти что риторическими вопросами. - Разве её вторая, скрытая жизнь, обратная сторона Луны, тяжёлая муть, поднявшаяся со дна казалось бы чистого озера - разве всё это, даже это имеет теперь хоть какое-то значение?"
   Они давно расстались, и чувств он к ней не питал, и восстанавливать то, что женщины называют "отношениями", он в любом случае не собирался. Тут бы впору ухмыльнуться, и перевернуть эти случайно прочитанные страницы...
   "Отчего же так ноет сердце?.."
   Но и на этот, последний свой вопрос ответа не сыскал.


(ПРОДОЛЖЕНИЕ СМ. http://www.proza.ru/2010/08/17/1361)


Рецензии