Солнце обреченных. Гл. 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

9 февраля, понедельник

Итальянская улица


Вечером играли у Павла Жемова. Ротмистр квартировал на Итальянской улице, рядом с  Манежем, поэтому и собрались у него сразу после развода, часов в семь пополудни. Хозяин обитал в одной комнатушке своей большой, но запущенной квартиры, все прочие, в том числе две залы и гостиную, приспособил для карточной игры – поставил несколько ломберных столиков, диваны и десятка три стульев. Больше мебели не было.
Народу, как всегда, набралось много. Дым от трубок и папирос стоял густой, в проходах между столиками было уже не протолкнуться, а гости все прибывали и прибывали. Пришли не только сослуживцы по полку, но и многочисленные знакомые, в том числе и штатские. Жемова в обществе уважали за безукоризненную честность. В том, что касалось денег и карт, он был щепетилен до крайности. Об этом все знали, и его слово в спорных случаях являлось решающим.
Жемов слыл везунчиком – как в картах, так и в жизни. Он добровольцем ушел на турецкую кампанию и под Плевной попал в самое пекло. Половина полка полегла, а у него не оказалось ни одной царапины. За храбрость Павел получил высокую награду - государь лично вручил золотую саблю.
После возвращения с войны ротмистр исправно тянул служебную лямку в полку, начальство к нему благоволило и закрывало глаза на страсть к картам. К тому же других пороков у него не было: пил он крайне мало, никогда не буянил и вообще отличался редким самообладанием. Женским обществом ротмистр не интересовался. Говорили, что в юности у него случилась страстная любовь к молоденькой княжне Р., но девица, как это часто бывает, предпочла другого. С тех пор Павел о женитьбе не думает и живет бобылем – к радости многочисленных приятелей.
На вечерах у Жемова часто встречались весьма влиятельные особы, любившие пощекотать нервишки крупной игрой. Однако ротмистр держался со всеми ровно, ни перед кем не заискивал и никого не боялся. За это его любили друзья и побаивались недруги.
…Игра была в самом разгаре. Жемов держал банк, против него понтовал Мишель Романов. Вокруг стола столпились зрители, причем большинство сочувствовало поручику – он уже успел спустить немалую сумму. Мишель явно нервничал – его лоб покрылся крупными каплями пота.
- Однако здесь душно, - сказал поручик, упирая лицо платком, - нельзя ли приоткрыть окно?
- Отчего же, можно, - согласился Жемов и крикнул: - Эй, Степан, отвори раму!
Слуга, услышав зов хозяина, послушно влез на подоконник и открыл створку. В комнату ворвался свежий морозный воздух, дышать стало немного легче.
- Ну как, хорошо? – осведомился ротмистр.
- Да, благодарю вас.
- Продолжим?
- Разумеется.
С этими словами Мишель вынул из колоды карту и положил перед собой. Жемов метнул направо даму, налево – шестерку. Романов открыл свою карту – это был пиковый валет.
- Не боитесь ставить на пики? – усмехнулся ротмистр. – Говорят, они приносят несчастье.
- Я не верю в приметы, - отозвался поручик, - если уж везет, то везет во всем, а если нет – то и масть не поможет.
- Сегодня фортуна к вам, видимо, не благоволит, - заметил ротмистр, кладя направо бубнового валета.
- Черт, - выругался Мишель, бросая проигравшую карту под стол, - действительно, не идет игра…
Он встал, Жемов спокойно собрал лежащие перед ним ассигнации и жестом пригласил следующего игрока. Мишель отошел к окну, достал из кармана портсигар и вынул тонкую черную сигарку. Закурил от свечки, выпустил струю ароматного дыма и рывком расстегнул ворот мундира – в комнате все еще было душно.
- Не расстраивайся, - подошел к нему Анатоль Теплицкий, - говорят, не везет в карты, повезет в любви!
Мишель скептически усмехнулся:
- Что-то в последнее время мне в этом тоже не везет. Наверное, потерял где-то я свою удачу… Как с Кавказа перевелся, так не идет дело: и в карты проигрываюсь, и в любви получил отставку.
- Ты имеешь в виду свою обоже, Алину Иваницкую? Так у тебя с ней все вроде бы было хорошо…
- Было, - сквозь зубы сказал Мишель, гася сигарку о подоконник, - а теперь нет. Не поверишь, Анатоль, она мне с кем-то изменяет!
- С чего ты взял?
- Позавчера после спектакля зашел к ней, как всегда, в уборную, чтобы пригласить к Максим, а она и говорит: «Не могу сегодня, Мишель, устала очень, давай лучше завтра…» А вчера узнал от горничной, что после моего ухода Алина быстро собралась, села на извозчика (он уже ждал у подъезда) и была такова. Где провела вечер, никто не знает, но вернулась к себе почти под утро. Вот я и хочу выяснить, к кому Алина ездила, а потом вызвать мерзавца на дуэль и пристрелить.
- Тебе нельзя, Мишель, - рассмеялся Теплицкий, - если узнают о дуэли, мигом отошлют обратно на Кавказ.
- Тогда просто набью наглецу физиономию, - решительно заявил Романов, - это-то мне можно?
- Конечно, - согласился Теплицкий, - только стоит ли? Ведь все смеяться станут – Мишель Романов подрался, как извозчик, из-за какой-то танцорки! Брось, забудь про Алину. Вокруг столько хорошеньких девиц, глупо переживать из-за одной.
- Ты не понимаешь, Анатоль, - вздохнул Мишель, - я ее, кажется, люблю…
Теплицкий внимательно посмотрел на Романова и предложил:
- Может быть, пойдем, прогуляемся, все равно тебе здесь делать нечего – все уже спустил.
 - Пожалуй, - согласился Мишель.
Приятели вышли на улицу, морозный воздух после душной комнаты был особенно упоителен, а черное бархатное небо над головами сияло тысячами звезд. Вдоль Итальянской улицы горели газовые фонари, под их светом снег сиял  разноцветными искрами.
- Хорошо-то как, - вздохнул Теплицкий, - просто как в рождественскую ночь.
- Подмораживает, - поежился Романов и запахнул шинель поглубже, - завтра, наверное, на разводе заледенеем…
- Ты лишен поэтического воображения, - возмутился Анатоль, - в такую ночь надо стихи слагать, а не о разводах в Манеже думать.
- Этим пусть мой кузен Константин занимается, - заметил Мишель, - а я вирши писать не умею. Пойдем лучше в дом, а то я уже замерз.
- Что ты хочешь, это же не Кавказ, - улыбнулся Анатоль, - кстати, ты уже обдумал предложение Шуваловского?
- А ты откуда знаешь про наш разговор? – удивился Романов.
- Мишель, - снисходительно произнес Анатоль, - я один из тех людей, о которых тебе говорил граф.
- То есть ты - заговорщик? – насторожился Романов.
- Ни в коем случае, – успокоил его Теплицкий, - если хочешь, я – контрзаговорщик. То есть тот, кто выступает против всяких революций и революционеров.
- И много вас таких?
- Поверь, предостаточно. Если я назову тебе фамилии (чего я, конечно, не имею права делать), то ты очень удивишься. Это все люди, обладающие властью и немалым влиянием.
- Но зачем вам я? – спросил Мишель. – Я в столице недавно, большого веса при дворе не имею…
- Нам важно одобрение всех членов царской фамилии, - сказал Анатоль, - только тогда мы сможем добиться нашей цели.
- И чего же вы хотите?
- Прежде всего - убедить государя отказаться от пагубных шагов, к которым его упорно подталкивают. По нашим сведениям, Лорис-Меликов подготовил записку, в которой изложил план неких политических реформ. По сути, это проект будущей конституции. Но согласитесь, Мишель, Россия к ней еще не готова. Попробуй-ка объяснить уездному предводителю, что его бывший крепостной имеет такие же права, как и он. Сразу же поднимется крик о дворянских привилегиях, дарованных еще при царе Горохе! Наши помещики и так весьма недовольны тем, что государь освободил крестьян, а тут еще конституция… Может произойти раскол общества, и тогда 1825-й год покажется детской шалостью. Я понимаю: Александр Николаевич уже не молод, он устал от дел, озабочен семейными проблемами. Так надо помочь ему, принять на себя груз ответственности за будущее России...
- А какая тебе, Анатоль, от всего этого выгода? – поинтересовался Романов.
- Абсолютно никакой, - спокойно ответил Теплицкий. - Пусть это звучит несколько высокопарно, но для меня интересы государства намного дороже личных выгод. Социалисты мечтают уничтожить мой дом, мою России, а я обязан ее спасти. В этом, наверное, и заключается мой интерес.
Молодые люди прошли немного, свернули с Итальянской на Садовую, остановились на углу. Романов достал еще одну сигарку, закурил.
- Может, махнем в Стрельню, к Картрин? – предложил он. –  Нинель Шахова, говорят, чудо как хороша, поет – просто соловьем разливается, а уж как танцует…
- Пожалуй, - согласился Анатоль, - но как же твоя Алина? Разве ты не поедешь к ней сегодня?
- Нет, она весь вечер будет у своей кузины, Магды Войцеховской, поэтому я свободен, как юный корнет.
- Ну что ж, тогда в Стрельню, - решил Теплицкий, и молодые люди направились к саням, поджидавшим их у дома Жемова.


10 февраля, вторник

Зимний дворец


Александр Николаевич читал докладную записку, подготовленную графом Лорис-Меликовым. «Я счел возможным, - говорилось в ней, - предложить Вашему Величеству воспользоваться этою минутою и завершить великие реформы Вашего царствования, остававшиеся еще не законченными и не согласованными между собою. Для чего необходимо предоставить земству и другим общественным и сословным учреждениям возможность пользоваться теми правами, которые даны им по закону, стараясь вместе с тем облегчать по возможности их деятельность. Земство - единственная живая общественная сила, могущая явиться для власти такою же несокрушимою опорою, какою являлось ранее, до освобождения крестьян, дворянство, и притом вполне благонадежною, так как большинство населения Империи составляют русские люди, искренно верующие в царскую власть. Вместе с тем необходимо дать печати возможность обсуждать различные мероприятия, постановления и распоряжения правительства с тем, однако, условием, чтобы она не смущала и не волновала напрасно общественные умы своими мечтательными иллюзиями. Также необходимо привлечь общество к участию в законодательстве и управлении страною в виде представительного собрания по образцу западноевропейского или бывших наших древних земских соборов…»
Александр Николаевич отложил бумаги и посмотрел в окно, выходившее на Неву. Слева, на стрелке Васильевского острова, прямо возле Биржи, горели сигнальные огни, обозначавшие путь для запоздалых ездоков. Справа мрачным силуэтом темнела Петропавловская крепость. Государь поднялся из-за стола и стал мерить шагами кабинет – от окна до двери и обратно.
Это была небольшая комната, расположенная в правом крыле дворца. Раньше ее использовали как малую гостиную, в которой царь принимал самых важных посетителей, но потом переделали в кабинет. В нем Александр Николаевич нередко засиживался допоздна, рассматривая различные указы, представления и постановления, и даже иногда оставался ночевать. Из кабинета можно было выйти на лестницу, ведущую на третий этаж, в комнаты княгини Юрьевской. Княгиня и дети, правда, в них уже не жили - вскоре после смерти Марии Александровны они перебрались в новые апартаменты.
Александр Николаевич очень любил этот кабинет - в нем хорошо работалось и спокойно думалось, ничто не отвлекало от мыслей. А подумать было над чем. В последнее время семейная жизнь государя совсем разладилась. Долгих шестнадцать лет он жил во лжи, являясь мужем сразу двух женщин - венчанной супруги, Марии Александровны, и гражданской жены, княгини Долгорукой. Шестнадцать лет он мучил их обеих…
Но вот, кажется, все уладилось - после смерти Марии Александровны (государь тяжело вздохнул и перекрестился) он наконец смог сочетаться законным браком с Катей. Однако опять все пришлось делать тайно, в присутствии только самых близких людей. Даже свою фамилию свою он дать ей не смог — жена осталась княгиней Юрьевской. Екатерина Михайловна была этим весьма недовольна и не преминула высказать свое мнение. Разумеется, не при всех, но позже, в их личных покоях.
Княгиня говорила обидные слова и, что самое печальное, возразить ей было нечего - она была абсолютно права. Сначала тайная любовница, потом тайная жена, а теперь вообще не пойми кто - вроде бы законная, венчанная супруга, но при этом ее положение при дворе все еще оставалось двусмысленным. Ни выехать, ни принять никого - сразу же за спиной раздается презрительный шепоток, а светские дамы так и норовят сделать вид, что не замечают ее присутствия. Наследник же, Александр Александрович, ненавидит Екатерину Михайловну...
Княгиня тогда говорила долго, нервно, заламывая руки и истерически всхлипывая. Ее лицо покрылось красными пятнами, а из глаз то и дело катились слезы. Александр, как мог, успокаивал жену, убеждал, что все образуется и когда-нибудь обязательно наладится… Но на душе у него было скверно: он так и не смог дать своей любимой женщине того, что когда-то обещал.
Катя настаивала на скорой коронации, а он старался уговорить ее повременить хотя бы полгода. И так многие осуждают его за поспешность - не выдержал положенного траура по Марии Александровне, сочетался браком. И даже то, что он полтора десятка лет являлся фактически мужем Юрьевской, ничего не меняло. Многие считали (и, наверное, не без оснований), что именно княгиня потащила государя под венец, не дождавшись сороковин со дня смерти прежней царицы.
Чтобы успокоить Катю, Александр Николаевич вынужден был пообещать ей, что коронацию проведут в марте, когда закончатся самые неотложные дела, связанные с последними реформами.
…Государь тяжело вздохнул и отошел от окна. Взгляд его упал на доклад Лорис-Меликова. Следовало дочитать бумагу до конца и дать на нее ответ. «Меликов предлагает перевернуть всю Россию, - думал Александр Николаевич, - учредить парламент по образцу земских соборов, дать свободу слова, снизить выкупные для крестьян и разрешить им переселяться в Сибирь… Но примет ли эти реформы общество? Британия сто лет готовилась к конституции, и то не обошлось без крови и насилия. А у нас? Еще двадцать лет назад никто помыслить не мог, чтобы освободить крестьян, а сегодня они строят фабрики и основывают пароходные компании. Бывшие крепостные стали миллионщиками, ходят во фраках, их дети учатся за границей… Но все равно Россия остается дикой, полуазиатской страной, и ничего с этим не поделаешь. Народ привык к кнуту и не понимает ничего другого. Если дать ему слишком много свободы, не обернется ли это новой пугачевщиной? И тогда снова русский бунт, бессмысленный и беспощадный, как писал господин Пушкин. Рабов следует отпускать на волю постепенно, в течение десятилетий, а не за несколько лет… Свобода ведь как молодое вино - может ударить в голову, особенно если головы эти юные и горячие. Как, например, у наших отечественных смутьянов - устроили поход в народ, перебаламутили крестьян, а когда те сдали их капитан-исправникам, решили убить государя и устроить революцию».
Александр нервно заходил по комнате. «Ну что я им сделал! – почти в отчаянии думал он. – Ведь, если посмотреть, при мне Россия получила больше свобод, чем за предыдущие сто лет. Крестьяне стали вольными, суды - независимыми, выборными, гласными. Но нет, им все мало! Организовали на меня охоту, травят, как зайца. Может, действительно, мне надо уйти? Сослаться на здоровье (годы-то уже немолодые), отречься от престола в пользу Саши, уехать с Катенькой и детьми в Ниццу, жить там спокойно, как частное лицо. Вилла на берегу моря, тихие семейные вечера, маленькие радости и легкие тревоги. Никаких государственных забот, реформ, революционеров. Впрочем, княгиня скорее всего не согласится – она мечтает о троне, чтобы стать полноправной государыней и заткнуть рот всем придворным шавкам. Как там, у господина Пушкина, «не хочу быть столбовою дворянкой, а хочу быть вольную царицею»? И чем, спрашивается, все закончилось - разбитым корытом. Не дай бог, у нас так же получится».
Государь сел за письменный стол и взял в руки доклад Лорис-Меликова. Надо заставить себя дочитать его до конца. Через три недели должно состояться заседание Государственного совета, где доклад будет бурно обсуждаться. Следовало решить, что с ним делать - либо принять и тогда идти до конца, либо отклонить и тогда готовиться к самому худшему. Александр открыл очередную страницу и погрузился в чтение.


11 февраля, среда

Трактир «Копейка»


Товарищ начальника Третьего отделения собственной ЕИВ канцелярии полковник Владимир Александрович Геберт ждал своего агента. Встреча должна была состояться в трактире «Копейка» на Васильевском острове. Трактир полностью отвечал своему названию - в нем кормили весьма дешево. В «Копейке» обедали мелкие чиновники, студенты, приказчики из окрестных лавок. Народу всегда набивалось много, но никто ни на кого не обращал внимания, а потому можно было разговаривать спокойно.
Владимир Александрович сидел за дальним столом, в самом углу, и пил чай с сушками. На нем была старая, потрепанная шинель и мятая фуражка, с виду - типичный отставной чиновник. Зато такая одежда делала его совершенно незаметным среди пестрой публики, наполнявшей заведение.
В зал вошел Николай Рысков. Молодой человек подслеповато прищурился и стал всматриваться в полутемный зал. Наконец он увидев Геберта и направился к его столику.
- Садись, Николай, - приветствовал своего гостя Владимир Александрович, - чай будешь?
- Пожалуй, - согласился Рысков, - на улице холодно, замерз совсем, пока дошел. А можно рюмку водки – чтобы согреться? И поесть что-нибудь…
Полковник сделал знак рукой, и у столика возник половой. Геберт заказал маленький графин водки, мясных щей, расстегай и пирогов с яйцом и капустой. И чтобы поскорее! Половой понимающе кивнул и поспешил на кухню.
На столе появилась водка, и полковник налил две рюмки – себе и Рыскову, однако сам пить не стал – не привык употреблять с утра. Рысков же залпом опрокинул свою емкость и закусил хлебом. Принесли щи, и он жадно набросился на еду. Полковник ждал, пока Николай насытится, и ни о чем не расспрашивал. Наконец тарелка опустела. Геберт налил Рыскову еще одну рюмку, и Николай ее тоже выпил.
- Что, у Богданова в лавке так плохо кормят? – поинтересовался полковник, наблюдая, как Рысков расправляется с расстегаем.
- Так, - махнул рукой Николай, - вроде бы и сытно, а невкусно. Анна готовит неважно, а кухарку не держит – конспирация. Да и денег на прислугу нет. Работать приходится целый день, а кормят всего дважды – рано утром и поздно вечером, когда покупателей в лавке уже нет. Все боятся, что могут заметить постороннего человека и донести в полицию.
- Правильно боятся, - заметил Геберт, - околоточным даны строгие предписания - при всяком подозрении докладывать начальству. Кстати, как идет работа?
- Трудно, - Рысков покосился на водку, и полковник налил ему еще, - земля тяжелая, к тому же копать приходится в три погибели, чуть ли не на карачках. За неделю наломался так, что и спина, и руки, и ноги – все болит. А Богданов гонит – давай быстрее!
- Неужели все время один работаешь? – поинтересовался полковник.
- Грановицкий помогает да Кибальчев иногда спускается, но он в основном смотрит, чтобы галерея не обвалилась.
- А Желябин?
- Нет, только распоряжения через Богданова передает. Считает, что ему, как руководителю, нельзя в лавке светиться. А я думаю, что он просто брезгует с нами, простыми членами организации, общаться.
- Сколько уже прошли?
- Саженей десять, не больше. Говорю же – земля тяжелая…
- С такими темпами вы к марту не успеете.
- Ничего, поднажмем. Богданов обещал помочь, как только дела в лавке наладятся. Тогда он Анну за прилавок поставит, а сам в подкоп спустится.
- Кстати, Богданов и Анна живут вместе, как муж и жена?
- Нет, спят раздельно, я точно знаю. У них отношения чисто товарищеские, - ухмыльнулся Рысков. – Я было пытался к ней подкатиться, да она меня сразу отшила. У нее, думаю, на стороне кто-то есть.
- И кто же это?
- Не знаю, она не говорит, но раза два в неделю из дома на несколько часов уходит. Богданов делает вид, что ничего не замечает. Впрочем, мне особо расспрашивать не с руки, может показаться подозрительным.
- Ладно, сами выясним, - заметил Геберт. - А ты, Николай, постарайся поподробнее узнать у Богданова по поводу других членов организации. Скажи, что нужна помощь в подкопе – мол, один не справляешься. Не верится мне, что вас всего семеро, больно мало для того дела, которое вы задумали.
- Был еще Михайлин, - заметил Рысков, подвигая к себе блюдо с пирогами, - но вы его уже взяли.
- Это случайно вышло, - улыбнулся полковник, - считай, сам в руки попал, теперь в Алексеевском равелине содержится. А вот Желябин меня очень беспокоит – отчаянная голова, может выкинуть какой-нибудь фортель.
- Может, - согласился Николай, отставляя пустую тарелку и вынимая папиросы, - он никого не слушает, только Софью. Разрешите курить?
Полковник кивнул, и Рысков с удовольствием затянулся.
-  Желябин все еще любит ее? – спросил Геберт.
- Нет, у них что-то разладилось, - задумчиво произнес Рысков, - по крайней мере, мне так кажется… Может быть, Софья разочаровалась в Андрее – слишком уж самоуверенным стал, считает себя чуть ли не революционным миссией. Впрочем, утверждать не могу.
Полковник задал еще кое-какие уточняющие вопросы, потом достал из кармана несколько купюр и протянул Рыскову. Тот быстро спрятал деньги под пальто.
- Эх, кабы не бедность, - вздохнул Николай, - не стал бы я с вами связываться. Товарищей предаю, как Иуда…
- Бросьте, Рысков, - поморщился Геберт, - вы делаете это не столько из-за денег, сколько из-за страха за свою шкуру. Когда мы вас взяли, вы что говорили? Помните, как рыдали у меня в кабинете, просили не сажать в тюрьму, не ссылать на каторгу? «Я все сделаю, обо всех расскажу, только не губите мою жизнь молодую». Так что бросьте юродствовать и занимайтесь своим делом, а мы займемся своим.
Полковник дал понять, что разговор окончен. Рысков допил водку, поднялся из-за стола и быстро вышел из трактира. Через десять минут заведение покинул и Геберт. Он направился на Литейный проспект, на одну из конспиративных квартир, чтобы переодеться и составить отчет о встрече. Следовало записать разговор с Рысковым как можно более подробно, чтобы позднее еще раз перечитать его и подумать над некоторыми деталями.


Рецензии