Солнце обреченных. Гл. 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


11 февраля, среда

Малая Охта


Желябин ехал на квартиру к Кибальчеву. Сначала долго трясся на конке, потом еще четверть часа добирался пешком. Николай жил на самой окраине Петербурга, на Малой Охте. Прежде это была пустынная местность – кругом одни болота, хилые рощицы да несколько летних дач, но в последнее время землю в пригороде стали бойко скупать застройщики. На пустыре возникли доходные дома, в которых охотно селились мелкие чиновники, приказчики с семьями и студенты – комната в них стоила намного дешевле, чем в Петербурге.
В одном из таких кирпичных «буфетов» (тяжелых, некрасивых, с уродливыми эркерами) Кибальчев снимал полуподвал. Николай представился управляющему ассистентом профессора по кафедре химии Технологического института, а помещение ему якобы было необходимо для проведения опытов. Управляющий, немолодой, одышловатый мужчина лет пятидесяти, обремененный чахоточной женой и несколькими разновозрастными детьми, не возражал – лишь бы деньги платили исправно и не шумели. В полуподвале Кибальчев изготовлял динамит и начинку для бомб.
Красное, мрачноватое здание доходного дома стояло в самом конце Лиственной аллеи. Желябин подошел к маленьким подвальным окошкам и постучал в раму, через минуту из парадного вышел Николай.
- Здравствуй, Андрей, - произнес он, – что-нибудь случилось?
- Нет, пришел просто проведать и еду заодно прихватил, - Желябин протянул небольшую сумку, в которой находились свежая булка, круг краковской колбасы, немного сыра и бутылка вина.
 - Спасибо, - Кибальчев явно был доволен полученными подарками, - но что же мы стоим? Проходи в комнату.
Молодые люди вошли в парадное и спустились на несколько ступенек вниз. Николай отпер своим ключом дверь и пропустил гостя вперед, потом тщательно закрыл замок. Большая, полутемная комната (свет попадал в нее только из подслеповатых окошек, расположенных почти под самым потолком) была вся заставлена столами с ретортами и стеклянными колбами. В одной из них, разогреваемой на спиртовке, булькала какая-то бурая жидкость. Резко и неприятно пахло химическими реактивами, Андрей поморщился, но Кибальчев, кажется, даже не почувствовал запаха – уже принюхался. В дальнем углу подвала находился деревянный топчан, покрытый пестрым одеялом, возле него стояла простая тумбочка с книгами. Больше в комнате ничего не было.
Кибальчев освободил часть большого, квадратного стола и разложил принесенные подарки, потом открыл вино и разлил его по двум стаканам – бокалов не имел. Соратники молча чокнулись и выпили. Николай аккуратно порезал колбасу и принялся поедать ее вместе с булкой. Андрей осмотрел помещение.
- Ты ночуешь здесь же?
- Конечно, до квартиры ехать далеко, да и не всегда удобно.
- А что соседи, не мешают?
- Нет, пару раз заходили какие-то пьянчужки занять денег, и еще одна дама с первого этажа жаловалась, что из подвала плохо пахнет, а у нее от этого голова болит. Но я дал управляющему лишнюю трешницу, и он не стал разбираться. В остальном же здесь спокойно, никто ни к кому в гости не ходит и к себе не зовет не принято. А управляющему главное, чтобы не пришлось околоточного вызывать - не хочет платить за беспокойство…
- Как со взрывчаткой, дело продвигается?
- Я закончил расчеты. Получается, что понадобится не менее полупуда динамита. Взрыв произойдет из-под земли, сквозь булыжную мостовую, и это потребует усиленного заряда. К тому же, говорят, царская карета сделана с защитой – дно и бока обшиты стальными пластинами, как раз на случай покушения. Так что следует перестраховаться, заложить взрывчатки побольше.
- Успеешь до начала марта?
- Постараюсь. Кое-какие запасы остались еще с прошлого раза, а остальное доделаю.
- Нужны еще две-три бомбы, - напомнил Желябин, - а лучше четыре, для верности.
- Изготовлю, - кивнул Кибальчев, - лишь бы материала хватило.
Молодые люди еще выпили вина, закусили сыром.
- Скажи, Андрей, - осторожно спросил Кибальчев, - ты действительно уверен, что убийство царя необходимо? Мы уже два раза на него покушались, и все без результата, он как будто заговоренный. Может быть, это знак, что надо попробовать что-нибудь другое?
- Нет, - твердо ответил Желябин, - только его убийство взбудоражит болото, называемое Россией. Ты помнишь, мы уже пробовали другое – и в народ ходили, и с крестьянами разговаривали, и даже прокламации выпускали. Кончилось тем, что мужики сами сдали нас в полицию, да еще поколотили для порядка. Сейчас требуется что-то такое, что потрясет основание самодержавия, заставит общество ужаснуться и отречься от старой жизни. Убийство Александра Вешателя – самое подходящее дело. Царь виновен в бедствиях народа, в бездарных реформах, разоривших крестьян, в гибели наших товарищей. Нет, - твердо повторил Желябин, - только террор может все изменить, прочее же –  лишь пустая трата времени и сил.
- Мужики, - вздохнул Кибальчев, - опять нас не поймут и, боюсь, поднять бунт не захотят. На рабочих же рассчитывать не приходится – это те же крестьяне, те же бывшие рабы…
- Я и сам бывший крепостной, - ухмыльнулся Желябин.
- Правда? – удивился Кибальчев. – Я не знал.
- Мои родители были дворовыми у помещика Савостина, Владимира Викентьевича, - стал рассказывать Андрей, - его усадьба располагалась возле села Петровского в Херсонской губернии. Это и есть моя родина…
До десяти лет, пока не вышел царский указ, Андрей числился крепостным, бегал среди дворовых мальчишек. И быть бы ему простым хлебопашцем или в лучшем случае мастеровым, если бы не дед, Михаил Афанасьевич. Старик выучил любимого внука грамоте и даже брал для него из барской библиотеки кое-какие книжки для прочтения - Пушкина, Жуковского, Никитина. Барин, узнав об этом, как ни странно, не выпорол холопа за воровство, а даже поощрил просветительство.
Владимир Викентьевич слыл среди местных помещиков либералом, человеком с весьма смелыми взглядами. Он отдал смышленого дворового мальчишку в обучение. Андрей сначала ходил в уездное училище, потом в гимназию, закончил ее с серебряной медалью, затем поступил на юридический факультет Новороссийского университета в Одессе. Однокашники ничего не знали о его крепостном происхождении, считали, что Желябин родом из разночинцев. Но все равно смотрели на бедного сокурсника свысока – плебей, черная кость. Андрей жил впроголодь, кормился копеечными уроками и все мечтал – вот выучусь, стану адвокатом, буду защищать униженных и оскорбленных.
- А потом я прочитал Чернышевского, - продолжил рассказ Желябин, - и понял, что нельзя бороться с самодержавием и одновременно быть его частью. Я пробовал жить, как все, даже женился на дочери одного сахарозаводчика, но не выдержал – бросил Веру, ребенка и ушел из семьи. Может быть, поступил подло, но иначе не мог – задыхался в этой барской атмосфере. Из университета выгнали за участие в студенческих волнениях, закончить учебу не дали. И тогда я решил – нужна революция, народный бунт. В прошлый раз мы действовали неправильно, нерешительно, вот и провалили дело, но теперь, я уверен, что у нас все получится…
- Хорошо, - согласился Николай, - допустим, мы убьем царя. Но ведь на смену Александру с двумя палочками придет Александр с тремя. И еще не известно, кто из них хуже…
- Поэтому и нужен террор, - резко перебил Желябин, - только он сможет уничтожить самодержавие как таковое. А затем предстоит сделать очень многое - провести Учредительное собрание, принять конституцию, избрать парламент, дать обществу свободы, в том числе печати, вернуть крестьянам землю, отобранную во время земельной реформы. Тогда Россия станет по-настоящему свободной страной. А почему ты спрашиваешь, Николай, – удивился Андрей, - разве ты сомневаешься в наших целях?
- Нет, - сказал Киибальчев, - я очень хочу сделать что-то настоящее, что навсегда останется в памяти. Но пока приходится заниматься изготовлением динамита и бомб. Кстати, Андрей, ты не задумывался над тем, что во время наших акций страдают невинные люди? В прошлый раз, когда мы взорвали Зимний дворец, погибло десять солдат и еще сорок были ранены. А это те же крестьяне, только одетые в мундир. Сам царь и его министры не пострадали...
- Революции не бывают без жертв, в том числе случайных, - поморщился Желябин. – Вспомни Мюрата, Робеспьера – сколькио человек они послали на смерть во имя высокой цели – свободы! И среди погибших наверняка были случайные люди.
- Якобинский террор уничтожил и самих его творцов, - напомнил Кибальчев, – верно говорят: всякая революция, как Молох, пожирает своих детей.
- Пускай, - махнул рукой Желябин, - если это потребуется для дела, то я готов принести себя в жертву. 
- А Софья? – спросил Кибальчев. – Ею ты тоже готов пожертвовать?
- Почему ты спросил о Софье? – удивился Николай.
- Брось, Андрей, - улыбнулся Кибальчев, - все давно знают про ваши отношения. Плохие из вас конспираторы…
- И что ты по этому поводу думаешь?
- Не следует посылать Соню на это дело. Я чувствую – наша акция будет последней: или царя убьем, или сами погибнем. А скорее всего и то, и другое.
- Попробуй ее отговорить, - ухмыльнулся Желябин, - лезет вперед, в самое пекло.
- Тогда постарайся убедить ее не участвовать в бомбометании, так по крайней мере останется жива.
- Разве твои бомбы не надежны? – удивился Желябин. – В прошлые акции они не подводили.
- Нет, с бомбами все в порядке, - подтвердил Кибальчев, - но у меня, Андрей, очень нехорошие предчувствия. Поверишь ли – почти каждую ночь снятся ужасы: то отрезанная голова, то туловище без ног… Просыпаюсь в холодном поту, потом до утра заснуть не могу.
- Если хочешь, принесу тебе снотворное, – предложил Желябин, - у меня есть знакомый аптекарь, приготовит порошок.
- Не поможет, - устало улыбнулся Кибальчев, - нам с тобой уже ничто не поможет…
Приятели посидели еще с полчаса, допили вино, доели сыр и колбасу. Потом Желябин стал прощаться. Перед уходом он еще раз уточнил сроки изготовления бомб - Кибальчев обещал снарядить первые уже через неделю и испытать на пустыре за речкой.
Через десять минут Андрей уже шел к станции – ему предстояло ехать через весь город в лавку Богданова. Там тоже было много дел…



12 февраля, четверг

Надеждинская улица


«О сем считаю своим долгом довести до сведения Вашего Высокопревосходительства с тем присовокуплением…» Николай Клеточкин дописал лист и взял следующий. Он обмакнул перо в чернила и принялся старательно выводить первую фразу. Закончив писать, тщательно вытер перо и отложил ручку в сторону. Можно было передохнуть несколько минут.
Документов на переписку ему давали много, поэтому приходилось часть их (конечно, не самые важные и, разумеется, не самые секретные) брать на дом. Начальство всецело доверяло младшему помощнику делопроизводителя и позволяло выносить бумаги из канцелярии. Вот и сейчас перед ним лежала целая стопка бумаг, которые следовало переписать.
Николай задумчиво посмотрел в окно – на улице уже совсем стемнело. Вот уже два года как он служит в Третьем отделении. Служба, конечно, не самая трудная, да и платят прилично – сто рублей в месяц. Но об этом ли он мечтал, когда задумал посвятить себя высокому делу революции? Нет, конечно: ему хотелось совершить нечто необыкновенное, выдающееся, что навсегда впишет его имя в когорту бессмертных борцов за свободу.
Однако руководитель подпольной революционной группы Петр Иванович сумел убедить его пойти на службу в Третье отделение (фактически – в логово врага), чтобы таким образом приносить больше пользы. И Клеточкин действительно приносил - в его ведении находились шкафы с самыми важными бумагами, начальство поручало ему переписывать наиболее секретные документы, поэтому он мог заблаговременно предупреждать товарищей о готовящихся арестах и провокациях. У Николая была отличная память, он легко запоминал имена и адреса, а потом передавал сведения Исполнительному комитету.
С Петром Ивановичем Клеточкин познакомился на одной из петербургских студенческих вечеринок. Николай тогда числился вольнослушателем в Медико-хирургической академии, но к учебе относился прохладно. Во-первых, был намного старше своих сокурсников (ему уже стукнуло 32 года), а во-вторых, врачебное дело его не очень интересовало. Николай поступил в академию главным образом потому, что рассчитывал выйти на социалистов – он слышал, что среди студентов-медиков немало радикально настроенных молодых людей, близких к революционерам.
Николай хорошо знал, на что идет. К тридцати годам он наконец понял, чему должен посвятить свою жизнь - борьбе против произвола и тирании, царивших в стране. Конечно, к этому решению он пришел не сразу: за плечами были два года учебы в Петербургском университете на физико-математическом факультете, поездка за границу и даже непродолжительная служба секретарем в ялтинском суде. Немало было продумано, многое осмыслено, поэтому шаги, предпринятые им в Петербурге, нельзя было назвать случайными. Это были хорошо просчитанные шаги - как почти все, что он делал в жизни.
Клеточкин еще в ранней юности понял, что размеренное существование провинциального обывателя не для него. Он всей душой ненавидел чиновников, с которыми приходилось общаться в родной Пензе - умственно ограниченных, с ничтожными интересами, проводящих жизнь за картами, сплетнями и выпивкой. Долгие годы тянуть служебную лямку, подхалимничать, интриговать, брать взятки, радоваться прибавлению к окладу и очередной награде - нет, увольте, уж лучше сразу в петлю.
Николай с большим трудом вырвался на учебу в Петербург - родители были категорически против. Жизнь в дорогой и опасно-соблазнительной столице казалась им пустой тратой времени и денег. Однако Клеточкину удалось убедить отца пойти на значительные траты ради университетского образования – потом все это окупится сторицей. Не последнюю роль сыграл и отличный аттестат, полученный в гимназии.
Петербургский университет сильно разочаровал Николая. Почти все профессора придерживались утвержденного плана лекций и боялись выйти за его рамки, однокашники интересовались главным образом симпатичными барышнями с Бестужевских курсов, настоящего студенческого братства не было – каждый держался сам по себе. Тесной дружбы он ни с кем не завел – сокурсники почти не замечали тихого провинциала. К тому же здоровье Клеточкина, и так не слишком богатырское, в сыром и холодном Петербурге окончательно расстроилось, появились явные признаки чахотки. Николай отмучился два года и по совету врачей уехал в Крым – лечиться.
Здесь, не берегу теплого Черного моря, в ласковом, благодатном климате, он почувствовал себя намного лучше. Служил в нескольких местах, обзавелся кое-какими знакомствами и даже начал подумывать о женитьбе. Конечно, не на глупой дочери какого-нибудь местного помещика, а на девице из одного московского семейства, регулярно приезжавшего в Ялту на лето. Однако матримониальные планы пришлось временно отложить – внезапно скончались родители, надо было возвращаться в Пензу, улаживать дела. Доставшееся небольшое наследство Николай решил истратить на поездку за границу – он давно мечтал увидеть Вену, Париж, Дрезден, Женеву, побывать в лучших оперных театрах, посетить известные картинные галереи, пообщаться с передовыми людьми.
Путешествие заняло несколько месяцев и принесло немало пользы: Клеточкин осознал, что политическое устройство в родной стране абсолютно неправильное, что Россия отстала от западных стран по крайней мере на полвека и настала пора все решительно ломать. Причем делать социальные преобразования следовало только одним способом – через революцию.
После возвращения в Россию Николай окончательно перебрался в Петербург и начал восстанавливать старые знакомства. Он записался вольным слушателем в Медико-хирургическую академию и стал регулярно посещать студенческие собрания - надеялся найти людей, которые сведут его с революционерами.
И вот в большой и запущенной квартире на Подольской улице он случайно встретился с Петром Ивановичем. На вечеринку, как обычно, пришло человек тридцать, в основном студенты из Медико-хирургической академии и Технологического института. Пили крепкий чай с баранками, до хрипоты спорили о политике и, разумеется, вполголоса тянули под гитару «Дубинушку».
Клеточкин сразу выделил молодого человека с ясными, внимательными глазами и располагающей улыбкой. По годам он был немного младше Николая, но по знанию жизни и зрелости рассуждений - намного старше. Петр Иванович охотно общался на различные темы, но главным образом говорил о политике и социальном устройстве общества. Рассказывал о тяжкой доле народа, вспоминал Пугачева и Стеньку Разина, намекал на необходимость решительных реформ и принятия конституции. Николай кивал головой и соглашался со всеми доводами нового знакомца. Он, конечно, догадывался, что Петр Иванович – не настоящее имя (на самом деле это был Андрей Желябин), но с расспросами не лез, полагая, что, со временем он сам все расскажет.
И время настало. Через пару месяцев Петр Иванович поинтересовался, не хочет ли Клеточкин принять участие в одном деле, которое, несомненно, будет способствовать освобождению России? Николай почти сразу согласился. Задание было довольно простым – перевезти революционные прокламации из Петербурга в Москву и отдать на вокзале нужному человеку. Клеточикин понимал, что его проверяют.
Примерно полгода он был курьером – развозил по российским городам и весям листовки и газеты. Наконец ему доверили более важное дело – изготовление революционных воззваний. Николая поселили на конспиративной квартире и обучили работе на печатном станке. Клеточкин быстро освоил новую специальность и с энтузиазмом принялся за дело. Трудился он в основном один, хотя время от времени его навещал Петр Иванович.
 Опасные задания стали для Николая необходимостью - они придавали его жизни смысл. К тому же не нужно было больше мучиться, думать, кто виноват и что делать, а также сетовать, что годы-то идут, а он так и не смог совершить ничего выдающегося или хотя бы значительного. Все стало просто и понятно - шла борьба, и он принимал в ней самое непосредственное участие.
Однажды Петр Иванович пожаловался, что у жандармов повсюду имеются агенты, собственные глаза и уши, а его организация слепа и глуха. После чего сделал Клеточкину неожиданное предложение – стать информатором, пойти на службу в Третье отделение.
Николай долго отказывался – для него служить в Третьем отделении означало почти предательство. Но Петру Ивановичу удалось его убедить, доказать, что таким образом он принесет еще больше пользы, спасет от ареста многих товарищей. Скрепя сердце, Николай наконец согласился.
Для начала Петр Иванович велел Клеточкину поселиться в доме на углу Невского проспекта и Надеждинской улицы, в котором квартировали многие чиновники Третьего отделения. Николай снял комнату у вдовы жандармского полковника Анны Кутузовой.
Новый квартирант очень понравился Анне Прокофьевне – скромный, вежливый, с тихим голосом и обходительными манерами. Вина не пьет, женщин к себе не водит… Единственным увлечением Николая были карты, и он частенько составлял своей хозяйкой партию в вист «по маленькой». При этом спускал рубль-другой и жаловался на трудности с поиском приличного места службы. Молодому человеку без связей и знакомства трудно устроиться в Петербурге не хорошую должность...
Регулярные стенания, а также проигранные деньги возымели свое действие – Анна Прокофьевна решила помочь новому жильцу, составить ему протекцию. Она обратилась к близкому другу своего покойного мужа, генералу Дубельскому, и порекомендовала «приличного молодого человека из провинции». Генерал с должным вниманием отнесся к просьбе своей давней знакомой и принял Клеточкина на службу. Сначала, разумеется, простым агентом с окладом 30 рублей в месяц, но очень скоро Николай получил повышение – стал письмоводителем. Он буквально покорил начальство трудолюбием, аккуратностью, а главное – красивым, почти каллиграфическим почерком. Его назначили младшим помощником делопроизводителя и поручили переписывать самые важные бумаги. Соответственно вырос и оклад – до ста рублей в месяц.
Клеточкин получил доступ к секретным документам и стал приносить Петру Ивановичу поистине уникальные сведения – результаты агентурных наблюдений, содержание полицейских телеграмм, списки узников Шлиссельбургской и Петропавловской крепостей. Он стал для организации незаменимым человеком и неоднократно предупреждал товарищей о готовящихся облавах и арестах. Правда, общался он с Петром Ивановичем уже не напрямую (это было слишком опасно), а через специально выделенных для этого людей.
Так продолжалось почти дав года, пока жандармам не удалось схватить Александра Михайлина. Точнее, он сам попал к ним в лапы, причем почти случайно. После взрыва Зимнего дворца Александр решил (с наилучшими намерениями, разумеется, - для поддержания высокого революционного духа и пропаганды) разослать по губернским отделениям «Народной воли» фотографии главного героя террористической акции – Степана Халтурова, для чего заказал его фотографические портреты в некоторых ателье города.
В одном из них личность государственного преступника опознали и сообщили в Третье отделение. За необычным заказчиком установили тайное наблюдение и вскоре выяснилось, что это давно разыскиваемый социалист Михайлин. На следующий день его арестовали, а на квартире в Орловском переулке произвели обыск. Его результаты оказались весьма впечатляющими: агенты обнаружили несколько снаряженных бомб, револьвер, революционные прокламации, фотографии, а главное – коленкоровую тетрадь с шифрованными записями. Их удалось быстро расшифровать, и начались аресты по всему городу.
К счастью, благодаря своевременному извещению Клеточкина, большинство членов Исполкома успели скрыться. Но удар по организации был нанесен весьма ощутимый – это был почти разгром, сил оставалось совсем мало.
Николай продолжал исправно служить в Третьем отделении и поставлять информацию уцелевшим товарищам, в том числе самому Петру Ивановичу. Борьба не должна прекращаться ни на минуту. Вот и завтра у него будет встреча с одним из членов организации, и он, как обычно, передаст лист с шифрованными сообщениями. Они касаются планов Третьего отделения по внедрению своих агентов в ряды революционеров – об этом говорилось в документе, который Николай только что закончил переписывать.
Клеточкин вздохнул и собрался продолжить работу, но не успел – в дверь громко постучали.
- Николай Васильевич, Анна Прокофьевна приглашает вас на чай, - раздался голос прислуги.
- Иду, - отозвался Клеточкин, - только лист переписывать закончу.
Николай продолжал жить у Кутузовой (так было лучше для конспирации) и регулярно по вечерам играл с ней в карты. Добрая старушка угощала его вкусным чаем с вареньем и рассказывала занятные истории из жизни своего покойного мужа. Клеточкин делал вид, что с интересом слушает.
Общение с Анной Прокофьевной было необременительным, к тому же она была знакома со многими чиновниками Третьего отделения и могла оказаться весьма полезной.
Николай окончательно отложил перо и стал переодеваться к чаю – Кутузова любила, чтобы гости входили в ее комнаты при полном параде, в мундире или, по крайней мере, в сюртуке.



 


Рецензии