Солнце обреченных. Гл. 7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ


20 февраля, пятница

Зимний дворец


За окнами Зимнего дворца дул холодный, пронизывающий  ветер, а в комнатах было тепло и уютно. Весело потрескивали дрова в камине, мягкий свет лился из настольных ламп, но по углам и под портьерами прятались глубокие, темные тени.
Екатерина Михайловна только что уложила девочек спать и вернулась в гостиную за Гогой. Малыш и не думал отправляться в постель – он ловко оседлал лошадку, подаренную дядей, Константином Николаевичем, и теперь воинственно размахивал игрушечной сабелькой, изображая играя в улана. За ним с одобрением наблюдал Александр Николаевич.
- Саша, Гоге давно пора спать, - строго сказала Екатерина Михайловна.
- Но, дорогая, еще только девять часов, пусть мальчик немного поиграет.
- Ты балуешь ребенка, – с напускной строгостью сказала княгиня Юрьевская, – у детей должен быть режим.
- Ерунда, – отмахнулся Александр Николаевич, – пятнадцать минут вреда не принесут. Скажи, Гога, с кем ты сейчас воюешь? – спросил государь у мальчика.
- С турками, папа, и сейчас возьму Плевну, - ответил Гога и пришпорил лошадку. - Но, вперед, на город!
- Вот видишь, - с укоризной сказала Екатерина Михайловна, – теперь его и через час не уложишь!
- Ну и пусть побудет немного с нами, что в этом плохого? – пожал плечами Александр Николаевич. – В конце концов, нам так редко удается посидеть всем вместе.
- Но режим… - начала было княгиня Юрьевская, однако, заметив, с каким умилением отец смотрит на маленького сына, передумала возражать. - Хорошо, пусть побудет с нами. Ты прав, Саша, мы так редко бываем в последнее время вместе. Мне иногда кажется, что ты специально находишь себе дела, чтобы только не проводить со мной вечера…
- Дорогая, ты говоришь полную ерунду! – Александр Николаевич сердито отбросил бумаги, которые до этого просматривал. – Ты прекрасно знаешь, что я ищу каждое мгновение, чтобы быть почаще быть с тобой и детьми, но вот дела… Ты же понимаешь, что сейчас готовятся новые предложения, и их необходимо прочитать, обсудить. Я же не могу прийти на Государственный совет, не ознакомившись со всеми документами…
- Кстати, Лорис-Меликов вчера еще раз просил меня поговорить с тобой, - заметила княгиня Юрьевская, - по поводу твоего присутствия на гвардейских разводах. Он очень просит отложить хотя бы на пару месяцев твои воскресные поездки.
- Ну вот, ты опять взялась за свое! – рассердился Александр Николаевич. – Я же не раз говорил и тебе, и Михаилу Тариеловичу, что не изменю традиции, которая поддерживается уже более ста лет. Император должен присутствовать на воскресном разводе своей гвардии в Михайловском манеже. И я буду там, чтобы ни случилось! В конце концов, риск – это одна из особенностей той деятельности, которой я занимаюсь. Во все времена находились сумасшедшие, которые считали, что цареубийством можно что-либо изменить. Но история нас рассудит…
- Саша, я так больше не могу! – всхлипнула  Екатерина Михайловна и бросила на кресло вязанье. – Я боюсь за тебя, за себя, за детей. Что будет с нами, если с тобой, не приведи Господь, что-нибудь случится? В каком положении мы останемся? Жалкие приживалки при дворе! Я не хочу ждать суда истории, я хочу жить сейчас, сию же минуту. Я ждала целых шестнадцать лет, разве этого мало? Сколько мне еще нужно ждать? Десять лет, двадцать? Пока я не превращусь в старуху и ты меня не разлюбишь? К тому же я не хочу остаться с детьми нищей…
- Ну, скажем, нищими вы не останетесь, - сказал Александр Николаевич.
Он поднялся с кресла и нервно заходил по комнате. Государь терпеть не мог выяснения отношений и домашних сцен, поэтому встал у окна и сделал вид, что рассматривает что-то за замерзшим стеклом.
- На твое имя в банк положен миллион рублей, - произнес он. - Этого хватит, чтобы дать нашим детям вполне достойное воспитание и образование. К тому же и у тебя, и у них уже есть титул, который откроет двери лучших домов Европы. Я обо всем давно позаботился и, честно говоря, не понимаю твоего беспокойства…
- Я хочу, чтобы Гога был объявлен наследником, - твердо заявила Екатерина Михайловна. – Ты не раз говорил, что недоволен тем, как Александр Александрович подготовлен к управлению государством. У нас есть время, мы могли бы сделать Георгия достойный наследником твоих великих дел…
- Катя, - поморщился Александр Николаевич, - ты же знаешь, что это не так просто сделать. Требуется заручиться согласием Государственного совета, а там далеко не все поддерживают идею смену наследника престола.
- Если ты, как обещал, возведешь меня на трон, то сделать это будет гораздо легче, – заметила княгиня Юрьевская, - тогда точно никто не станет возражать.
- Да я и сам этого хочу, - решительно заявил Александр Николаевич, - по крайней мере, впервые за последние сто лет в России появятся по-настоящему русская царица и наследник, больше чем наполовину русский. Но есть, как я сказал, некоторые препятствия. Однако, думаю, я их преодолею.
- Тогда давай объявим точную дату моей коронации, - предложила Юрьевская, - и пока твои сановники будут над этим размышлять, все успеет завершиться. Им останется только принять мое восшествие на престол как факт. Да и всем остальным при дворе тоже… И тогда я буду полностью уверена, что будущее наших детей обеспечено.
- Хорошо, - слегка поморщившись, согласился Александр Николаевич, - пусть это будет конец марта. Я отдам распоряжение, чтобы издали соответствующий указ и начали подготовку к церемонии. Наверное, так действительно будет для нас всех лучше, - вздохнул он.
Решение было принято, и государь почувствовал, как с его плеч упал тяжелый груз – от него, по сути, теперь ничего не зависело. Судьба все брала в свои руки. Княгиня Юрьевская подхватила сына и подлетела к Александру Николаевичу:
- Георгий, целуй папеньку, он сделает тебя наследником! Ты будешь править целой империей!
Малыш обнял отца за шею и строго спросил:
- Папа, а мне дадут коня и настоящую саблю?
- Конечно, милый, дадут, - растроганно ответил Александр Николаевич, целуя сына в пухлую щеку. – И коня, и саблю, а еще и корону, и скипетр, и державу в придачу.
 «И шапку Мономаха, - подумал по себя Александр Николаевич, - вот только не была бы она для тебя, малыш, слишком тяжела, как для некоторых из твоих предков…»
- Ну, тогда я согласен! – серьезно произнес Гога.
- Вот и отлично, а теперь – спать, - вновь взяла на руки сына Екатерина Михайловна, - а то ты сегодня уже заигрался. Пожелай папеньке спокойной ночи и отправляйся в свою комнату, тебя там, наверное, уже заждались, чтобы умыть перед сном. А мы с твоим отцом еще немного побудем вместе, - сказала княгиня Юрьевская, многообещающе глядя на Александра Николаевича.


21 февраля, суббота

Малая Садовая


Полковник Мезенцев был очень недоволен: его заставили обследовать какие-то лавки и подвалы, да еще в субботний день! Для такой работы, как справедливо полагал Степан Федорович, существовали околоточные и квартальные, но никак не полицейские полковники. К тому же ему, между прочим, исполнилось уже пятьдесят, возраст почтенный, да и комплекция, прямо скажем, была не та, чтобы бегать вверх-вниз по бесконечным лестницам. За последние несколько лет Мезенцев очень располнел, стал одышлив и с трудом поднимался к себе на третий этаж в управлении полиции…
Нет, такая работа была решительно не для него! Но, с другой стороны, существовал личный приказ генерал-губернатора - проверить все заведения по маршруту следования царского кортежа. Главное - выяснить, не ведется ли где-нибудь подкоп с целью заложить мину и взорвать карету государя-императора. Вот и приходится выполнять распоряжение начальства в субботний день, хотя с его, полковника, точки зрения, только сумасшедший рискнул бы устроить подземную галерею прямо в центре города, на глазах у всей петербургской полиции.
В обходе по лавкам Степана Федоровича сопровождали квартальный надзиратель Беляев и околоточный Семченко. Последний прекрасно знал все заведения в округе и всех обитателей Малой Садовой улицы, поэтому без труда находил входы в многочисленные подвалы и погреба. Дело в принципе шло споро. «Еще час, – подумал Степан Федорович, - и можно будет завершать обход». Осталось всего несколько лавок, в том числе недавно открывшаяся сырная лавка купца Кабазова. С нее Мезенцев и решил начать осмотр Малой Садовой улицы.
Хозяин заведения, увидав у себя на пороге не только хорошо знакомого Семченко, но и высокое полицейское начальство, похоже, слегка струхнул. Он залебезил перед полковником, попутно пытаясь выяснить, с чем связан столь неожиданный визит. Но Мезенцев сохранял важное молчание и лишь строго таращил глаза.
- Любезный, – небрежно произнес Семченко, - поступило распоряжение проверить все лавки, расположенные в центре Петербурга. Так что показывай свое заведение.
- Сейчас, один момент, ваше благородие, - засеменил Богданов, изображавший купца Кабазова, - только скажу жене, чтобы за товаром приглядела. А то ведь покупатель пошел такой, что, того и гляди, сопрет что-нибудь…
Семченко поморщился, но возражать не стал. Через полминуты Богданов услужливо открыл дверь в подвал, и проверяющие спустились в полутемное помещение. В нос сразу ударил резкий запах сыра – Мезенцев даже достал надушенный платок и приложил к носу. Вдоль стен стояли пузатые бочки, прикрытые рогожами.
 - Что это здесь у тебя? – небрежно спросил полковник.
- Лучшие сорта швейцарского сыра, – подобострастно ответил Богданов, откидывая одну из рогож.
Под ней действительно оказались круги пахучего сыра.
- Не изволите ли попробовать? – поинтересовался он. – Наисвежайший продукт, полученный недавно прямо из Швейцарии. Есть также прекрасное сливочное масло…
Полковник отрицательно замотал головой и еще плотнее прижал платок к носу. Околоточный и квартальный лицо закрыть не посмели, поэтому старались дышать исключительно через рот, отчего походили на рыб, неожиданно выброшенных на берег.
- Ладно, закрывай, - махнул рукой полковник. – В остальных бочках то же?
- Так точно, ваше высокоблагородие, - поспешно ответил Богданов, – отличный сыр, пикантный, острый, с душком – на любой вкус и кошелек. Покупатели берут очень охотно, недавно даже пришлось новую партию заказывать…
- А это что такое? – неожиданно спросил Семченко, показывая на деревянный пол, – почему доски мокрые?
- Так это жена сметану разлила, – не моргнув глазом, солгал Богданов, – такая, знаете ли, неловкая, почти целую крынку разбила. Одни убытки, прости господи…
- Ладно, пошли наверх, – решил Мезенцев, - здесь нам делать нечего.
Через пару минут полковник и его свита покинули лавку. Богданов перевел дух. Все-таки это была отличная идея – складывать землю в бочки и прикрывать сверху настоящими кругами швейцарского сыра.
Через десять минут после ухода Мезенцева Рысков спустился в подвал, отодвинул одну из бочек, стоящих у самой стены, вынул несколько досок и полез в образовавшийся лаз. До окончания подкопа оставалось совсем немного – буквально несколько дней работы.



23 февраля, понедельник

Пантелеевская улица


- Значит, все-таки это Клеточкин, - то ли спросил, то ли констатировал начальник Третьего отделения генерал Дубельский. – Ошибки быть не может? Вы в этом абсолютно уверены, Владимир Александрович?
- Абсолютно, - четко ответил полковник Геберт, - кое-какие подозрения у меня имелись и раньше, а теперь, после сообщения Рыскова, все сомнения окончательно отпали. Это именно он.
- Каков наглец! – Дубельский возмущенно стукнул кулаком по столу. – Устроиться служить в наше Третье отделение, чтобы передавать своим товарищам-бомбистам наисекретнейшие сведения.
- Я бы сказал – каков храбрец, – уточнил Геберт, - каждый день рисковать жизнью ради идеи, пусть даже ложной. Это могут далеко не все наши агенты. К тому же, заметьте, у Клеточкина прекрасная выдержка, хладнокровие, исполнительность, аккуратность. Мы даже хотели повысить его в должности – сделать старшим делопроизводителем. Хорошо, что не успели…
- Вы, Владимир Александрович, как будто к награде его представляете, - с укоризной произнес Дубельский.
- Я с большим бы удовольствием имел Клеточкина среди своих агентов, чем среди своих врагов, - ответил Геберт, - таких людей очень мало, не больше, чем один на тысячу. Но, к сожалению, Клеточкин оказался нашим противником, и нам теперь придется поломать голову над тем, как лучше его обезвредить.
- А что тут думать-то? – пожал плечами Дубельский. – Арестовать – и дело с концом, а потом допросить по полной форме. Вот он нам все и расскажет…
- Боюсь, что он ничего нам не расскажет, - с сомнением произнес полковник, - я знаю этот тип людей. Это фанатики, и за свою идею они с радостью пожертвуют жизнью. Его не испугаешь и не купишь…
- Что же тогда нам делать?
- Установим пока за ним слежку, очень осторожную, попытаемся выяснить круг его знакомых. Может быть, выйдем на тех бомбистов, кого мы еще не знаем. А там видно будет…
- А если Клеточкин попытается скрыться?
- Тогда мы будем действовать быстро и решительно – нельзя допустить, чтобы он предупредил своих товарищей, - ответил Геберт.
- Кстати, - напомнил Дубельский, - я вспомнил, что этого Клеточкина рекомендовала нам вдова Анна Прокофьевна Кутузова. Вы помните, наверное, ее мужа, жандармского полковника, трагически погибшего пять лет назад? Мне бы очень не хотелось, чтобы ее имя как-то фигурировало в протоколах допросов. Она ведь не знала, кого пускала к себе на квартиру. Всякий может ошибиться в человеке… Вот даже мы почти два года не подозревали, что это за тип. Не стоит, наверное, беспокоить лишний раз старушку…
- Хорошо, я учту ваши пожелания, - деликатно заметил Геберт. – По возможности, мы не будем упоминать этот факт вообще.
- Благодарю вас, - произнес генерал Дубельский, - и желаю как можно скорее взять Клеточкина. Все-таки для нашего отделения это такое пятно на репутации…
Полковник Геберт откланялся и покинул кабинет генерала. Затем он велел вызвать своих лучших филеров – начиналась большая игра, ставки в которой были очень высоки.


24 февраля, вторник

Дворцовый мост


Николай Клеточкин шел в сторону Васильевского острова, где была назначена очередная встреча с Петром Ивановичем. Под мышкой, как всегда, он держал кожаную папку с документами, в том числе весьма секретными и важными.
На душе у Николая было неспокойно: уже два дня, как он чувствовал за собой слежку. Клеточкин буквально затылком ощущал - за ним наблюдают, буквально не спускают глаз, сопровождают повсюду, куда бы он ни шел.
Николай знал, что рано или поздно это должно было случиться, и внутренне был готов к этому. И так почти два года удавалось обманывать всех в Третьем отделении… Главное сейчас – не подвести товарищей, тех, ради кого он, собственно, и пошел служить в канцелярию. Следовало принять очень неприятное, но, очевидно, неизбежное решение.
Клеточкин вступил на Дворцовый мост. В обычных условиях, чтобы попасть на Васильевский остров, он воспользовался бы конкой, но сегодня специально пошел пешком. Краем глаза Николай наблюдал, как с обеих сторон моста за ним безотрывно следуют два неприметных господина в темных зимних шинелях.
Клеточкин неторопливо дошел до середины моста, остановился на самой его высокой части. Под ней внизу чернела вода – в этом месте во льду был пробит узкий фарватер, чтобы баржи могли беспрепятственно проходить в город. Некоторое время Клеточкин смотрел на холодные, неприветливые волны Невы, нагоняемые ветром с Финского залива. До воды было довольно далеко, а Николай всегда боялся высоты. Это была, пожалуй, единственная его слабость.
Клеточкин оглянулся: господа в шинелях, видимо, почувствовали что-то неладное и стали быстро приближаться к нему с двух сторон. Медлить было нельзя. Николай широко размахнулся и бросил далеко в воду папку с документами – еще проследил, как красиво разлетаются по воздуху белые листы и ложатся на темную воду. Потом он вскочил на широкий парапет и кинулся головой вниз, прямо в воду.
Плавать Клеточкин не умел, к тому же тяжелая шинель и сапоги должны были быстро утянуть его на дно. Смерть ожидалась быстрая, хотя и довольно неприятная. Холод обжег лицо и руки, Николай погрузился под воду, над головой сомкнулись темные воды Невы.
На мосту пронзительно закричала какая-то женщина, засуетились люди, раздались полицейские свистки – но всего этого Клеточкин уже не слышал: сильное течение увлекло его под лед. Николай выдохнул оставшийся воздух, зарыл глаза и погрузился в бессмертие.


24 февраля, вторник

Аничков дворец


- Как он мог так поступить? – цесаревич Александр Александрович возмущенно мерил большими шагами свой кабинет. – Чем я ему не угодил? Или я уже не сын ему?
- Саша, тебе вредно волноваться, - пробовала немного успокоить супруга Мария Федоровна, - при твоей комплекции может случиться апоплексический удар. К тому же не кричи так громко – Никки может услышать, подумай о его будущем…
- Так я именно о нем и думаю, - парировал Александр Александрович, - о его будущем, о будущем нашей семьи, о будущем всей России. Разве можно доверять управление империей этой… этой… (наследник запнулся, подбирая подходящее слово) авантюристке? Мы же не в восемнадцатом веке живем, когда судьбу страны решали фавориты и фаворитки. Разумеется, я с самого начала знал, что престол предназначен не для меня, но судьбе угодно было распорядиться, что после кончины моего любимого старшего брата Николая наследником стал именно я. Значит, это промысел Божий… И вот теперь снова наступает неясность. А вместе с ней - и хаос, брожение. И это при нынешних социалистах, давно мечтающих о свержении престола! Неужели отец этого не понимает?
- Что толку пенять на судьбу, над которой мы не властны, - философски заметила Мария Федоровна, - император вправе сам назначать своего наследника. Дай Бог, чтобы государь прожил достаточно долго, чтобы успеть воспитать из Георгия достойного правителя. Но страшно представить, что случится, если жизнь Александра Николаевича оборвется внезапно. Что тогда будет?
- Если отец не успеет объявить наследником Гогу, то править буду я, - пожал плачами Александр Александрович, - если же произойдет коронация княгини Юрьевской, а потом и законное провозглашение нового наследника, то царем станет Георгий. Георгий Первый…
- Малолетний правитель при регентше-матери и всесильном тайном правителе – Лорис-Меликове, - едко заметила Мария Федоровна. – По-моему, в России это называется бироновщиной…
- Посмотрим, что еще скажет гвардия, - помрачив лицом, произнес Александр Александрович, - многим не нравятся те порядки, которые собирается ввести Михаил Тариелович, и у него немало противников в кабинете министров. Мне недавно предавали, что Государственный совет будет против принятия его проекта, поскольку большинство министров понимает, что этот шаг прямо ведет к конституции, которая нам сейчас совсем не нужна…
- Я тоже слышала, что у министра внутренних дел много врагов. Есть даже весьма влиятельная группа людей, готовая открыто противодействовать его необдуманным реформам. Почему бы тебе с ними не встретиться, не поговорить? Они могут оказаться весьма полезными…
- Но это же напоминает государственный заговор, - ужаснулся Александр Александрович, - я на такое пойти не имею права!
- Вовсе нет, - возразила Мария Федоровна. – Что такого, если наследник престола пригласит к себе во дворец на небольшой бал несколько десятков высших сановников и генералов? Пусть они пообщаются, потанцуют и, как говорится, «между делом и обедом» обсудят кое-какие важные государственные вопросы. Одно другому не помеха.
- Но ведь сейчас Великий пост, - напомнил Александр Александрович, - мы не сможем устроить большой бал...
- Тогда пусть это будет прием в честь офицеров, только что вернувшихся с Кавказа, - предложила Мария Федоровна. - Ты дашь торжественный обед в их честь, а заодно поговоришь с нужными людьми.
- Пожалуй, небольшой прием устроить можно, - согласно кивнул Александр Александрович, - думаю, никто меня за это не осудит. А там действительно можно будет кое с кем поговорить.
Мария Федоровна удовлетворенно вздохнула и снова занялась рукоделием – в этом году стало модным вязать небольшие кофты и дарить их бедным детям из сиротского приюта. Жена наследника престола, разумеется, не могла остаться в стороне от столь важного и полезного дела… Спицы быстро замелькали в ловких руках Марии Федоровны.


Рецензии