Мутра

I
Мутра проснулась. Придется последовать за ней, туда, куда ведут ее  следы. Какое-то время придется идти за ней, как Джим Хопкинс шел за Сильвером привязанный веревкой. Пока нет другого способа пробраться туда, куда надо пробраться. Для наблюдателя Мутра, это горящая головешка, сброшенная вглубь провала, в который нужно будет спуститься в поисках того, что находится в глубине провала.
Итак, Мутра выпала из реальности сна, и оказалась в своей кровати, под одеялом, в ночной рубашке, с головой, лежащей на подушке, где же ей еще лежать, и руками, лежащими поверх одеяла, где же им еще лежать? Мутра, женщина пятидесяти четырех лет, невысокая, как ей и положено, с круглой фигурой, соответствующим лицом, светлыми волосами, и прочими особенностями, которые описывать нет никакой возможности. Мутра одинока, проживает в своей квартире, пусть небольшой, но из которой изгнаны все, кто мог бы мешать. Квартира находится в маленьком городке, в таком, где прямые явления жизни не заслонены посторонними предметами, потому Мутра не собиралась его покидать никогда.
Именно последнее обстоятельство способствовало тому, что был выбран именно такой объект для этого тайного наблюдения, с явной, но еще до конца не понятной мыслью. Только такой объект, чистый, изолированный, поместивший сам себя в стерильную среду, может дать верные результаты по завершении исследования. Эти результаты заведомо избавлены от посторонних примесей, от  искажающих влияний, и только такой объект, случайно найденный в неожиданном месте, может служить проводником туда, куда нам надо, независимо от воли объекта исследования.
В маленьком городке никто не маячит между тобой и смыслом, загораживая картину. Такой, маячащий на глазах радуется, думая, что тем, что ты уставился на него, ты проявляешь к нему интерес, разглядывая особенности его жизни, принимаешь в нем участие, тогда как ты, на самом деле, ждешь, когда же он сгинет. Такой застит не из злобы, а скудоумия ради, и наказать его нельзя. Так и живешь рядом с врагом, преломляя хлеб с оным. Приходится мириться, сталкиваться каждый день на кухне, говорить какие-то дежурные слова, пользоваться его же посудой, хранящей еще память о его руках и ложках. От этого пространство, пустившее вас к себе, ветшает. Пространство приходит в негодность, но этой негодностью все равно можно укрываться. Ветхое пространство смотрит себя на свет, видит в себе тысячи дырочек, но сложив себя в четыре раза, все равно может укрыться от холода, уже, правда, сжавшись клубком, согнувшись в три погибели, и заняв ровно в четыре раза меньше места. Пространство дрожит, но не от холода, а от жалости к тебе, которой нет никакого выхода.
Сон, только что отпустивший Мутру, насильно держал ее в клетке выдуманной реальности, развлекая ее разнообразным кормом, чем же еще угодить пленнице? и надеясь продержать вечно, видимо, скрашивая так свое существование. Мутра была помещена в сон без спроса, без ее разрешения, и без какой-либо деликатности, которая требуется в отношении существа разумного. Это показывало условность любых понятий о свободе воли, о свободе вообще, о неприкосновенности, скорее предлагая мысль о том, что все, являющееся твоим, однажды придется кому-то сдать, да еще и подробно отчитаться, и не дай бог утратить что-то из того, что будет в ведомости. А эту ведомость ты никогда и не видел, только знаешь, что она точно где-то есть. Такое заключение, касательно сна и его последствий, это первый важный объект, который уже удалось найти с помощью Мутры, едва начав исследование. Что-то будет дальше.
Сон втягивал Мутру в ложь, как будто ее не хватало в жизни, добавляя образов, громоздящих загадку на загадку, словно приходя только за тем, чтобы еще больше ухудшить ее положение, как будто кто-то специально послал его мучить Мутру. Находясь внутри сна, надо быть в тысячу раз осторожней, чем наяву, что заставляет быть в напряжении. Упавшая иголка может оглушить грохотом. Вступая в каждый эпизод нужно ждать его окончания, как какой-либо пытки. С каждым шагом нужно замирать, слушая, не привлек ли звук шагов кого-то из темноты, подойдет он просто понюхать воздух, или захочет откусить тебе голову, захватив тебя лапой, и подвинув шею под боковые, мощные зубы. Это хорошая модель для описания других возможностей, в которые можно быть ввергнутым, без всякой деликатности. Раз это модель, свойства которой таковы, каковыми они являются, это ключ для дальнейшего продвижения. Одно это значит, что какой-то ключ уже есть у нас в руках. Ключ является проводником, сейчас еще неизвестно куда именно он заведет, но соблюдая всяческую осторожность, за проводником следует последовать. Осторожность будет идти охранником, тем, кто может предупредить опасность, раз уж мы ввергли себя в это путешествие. Именно с осторожностью следует вести беседы на привалах, и тщательно изучать все ее донесения, которыми она будет пытаться избавить тебя от беды. Осторожность имеет о тебе особое попечение, ты чем-то дорог ей, но исследовать этот момент не стоит, так как придется это,  берегущее тебя создание, сначала убить.
Ближе к утру, после беснования тяжелого, ночного сна, выматывающего душу, и уводящего в темные глубины, пришел покой. Ночной сон сидит на груди, своей обязанностью полагая мучить тебя. Такой даже не знает, зачем ему нужно исследовать тебя, но видит в тебе загадочную вещь, случайно попавшую в его глубины, а значит, ты для него то, что может сказать что-то о мире вне его родных глубин, хотя он вряд ли нуждается в таком знании, оно ему нужно просто для забавы. Точно так, ребенок изучает мертвую кошку, трогая ее палкой. Ребенок ищет для себя что-то новое, именно здесь полагая некоторую тайну, раз она проявила себя смертью животного, и продолжает действовать, разлагая животное. Ребенок заворожен, и не может отойти в сторону, будучи поражен, и загипнотизирован внешней силой, смотрящей на него через мертвую кошку.
Когда сон отпустил Мутру, было зарегистрировано возникновение ясного сознания, как раз на границе сна и бодрствования. Секунда передышки между состоянием беспомощности, возникающей в момент погружения в сон, внутри которого бурлят мощные течения, и бодрствованием, в котором ничего нельзя как следует разглядеть. Возникла ясность. Ясность пришла случайно, сама по себе, не зная, что своим приближением разгоняет злых духов, пьющих кровь, вовсе не занимаясь их судьбой. Ясность остановилась здесь на мгновение, чтобы поправить волосы, как раз напротив места, где ты лежал в засаде. За ней не надо бегать, ее не надо было разыскивать, не требовался корешок о пройденных этапах аскезы. Ощущение света в руках, можно приблизить глаза и рассматривать все в деталях, пытаясь вынуть из шкатулки открывшегося смысла что-нибудь.
Ясность появилась случайно, как свет фонаря сторожа, прошедшего мимо. Сейчас еще неясно, так как цель этого исследования скрывается от самих исследователей, но, возможно, именно этот свет и должен быть изучен, описан, или хотя бы зарегистрирован в результате. Этот свет появился случайно, а значит, можно будет исследовать либо его последствия, либо ждать его появления снова. Ясно только одно, такое явление не может быть заранее предсказано, и ожидать появления его в заранее подготовленном месте нельзя. Хорошо только то, что это явление уже было описано, а значит, исследование на верном пути. Кто-то, не только не желая этого сам, но не имея никакого промышления об нас, появился, показавшись краем, случайно, лишь в виде отсвета от фонаря, который у него в руках. Этот кто-то не только ничего не знает о нас, но вовсе равнодушен к исследователю, а значит, его нельзя будет ни загнать в ловушку, ни приманить приманкой, что делает задачу его изучения невероятно трудной. Ясно только одно, что ты, как исследователь, несвободен, так как привязан к объекту своего исследования, а он, свободен. В любом случае, нельзя забывать о том, что эта цель может быть обманом. Это значит, что после может появиться что-то еще, какой-то неизвестный пока объект. Если сейчас ты обманут, это значит, что помощников у нас нет, и на какое-то время об этом госте следует полностью забыть, а это значит, что пока нет ничего прочного, могущего служить точкой опоры и направлением для дальнейшего движения.
В момент возникновение ясности произошло пробуждение. Раздался барабанный бой, появился звук, прижимающий к кровати, вызывающий резкую головную боль, но парализующий так, что невозможно поднять руки. Кто-то резко заявил свои права устраивать свой порядок, включив Мутру в его часть, не желая спрашивать на то ее разрешения. Кровать, над ней небольшой полог из занавески, рядом коврик. Прямо напротив кровати стена. Справа окно. Также в комнате находится шкаф, столик, тумбочка, другой шкаф, занавеска, штора, паркет, люстра, салфетки на столе, и ковер, украшающий стену. Эти вещи окружили, и молча, с пониманием, смотрят на Мутру, как добрые сокамерники смотрят на нового брата, брошенного им в камеру, чтобы только одним своим молчанием выразить ему поддержку, и протянуть сигарету, как только он пошевелится.
Мутра испытала острый приступ горя, как только открыла глаза. Это заметно по ее лицу. Наблюдатель вынужден быть внимательным, не пропускать никаких косвенных признаков, и замечать каждую мелочь, так как а. прямого способа проникнуть туда, куда следует нет б. приходится довольствоваться малым в. а и б не должны смущать, так как результат может быть получен все равно. Проследив за выражением лица Мутры можно сделать вывод, что внутри сна она прижилась, и собиралась остаться там надолго. Это значит, что внутри сна Мутра освоилась, протащив туда какой-то фонарик, вокруг которого уже создала какой-то свой уют, рассчитывая отсюда начать вторжение вглубь континента сна, ожидая там для себя какой-то пользы. Это, конечно, лишь догадка, так как внутрь сна Мутры заглянуть не представляется возможным. Наблюдатель мог бы лишь по хаотическому движению глазных яблок и по глубине дыхания пытаться делать какие-то выводы, если бы имел желание к таким наблюдениям. Во всяком случае, право Мутры остаться там, где она хотела, было бесцеремонно нарушено. Это следует отметить.
Теперь чужеродная среда трогает Мутру своим пальцем, не понимая ее гримасы боли, даже не зная, какое она причиняет страдание Мутре. Лучше всего было бы оставить Мутру в состоянии сна навсегда. Этого навсегда хватило бы, чтобы освоиться, и обрести свою самостоятельную жизнь, которая была в руках, как бывает в руках пойманная рыба. Тогда огонек вокруг пронесенного фонарика стал бы лагерем, домом, поместьем. Теперь Мутра жмется в уголке как чужая и ненужная. Теперь она вынуждена вновь обживать пространство дня, в котором нахлебалась уже до этого, и вечером уходила отсюда, не оглядываясь, навсегда. Итак. Неявные, но оказавшиеся явными элементы – ввергание в сон без спроса, потом безжалостное исторжение наружу, проявляют таким косвенным образом все возможные будущие опасности, так что дойти до конца исследования, вслед за этим горящим факелом Мутры, теперь не представляется таким уж простым делом.
II
В отличие от пережитого только что состояния ясности в пределах состояния сна, в котором хотелось остаться, захлопнув дверь, предметы обстановки комнаты вне сна лишь ослепляют. Они подходят к тебе, и закрывают твои глаза, желая как-то убаюкать тебя, заградив от чего-то. Предметы закрывают настоящую реальность, и нагло прыгают перед тобой, задирая ноги, в диком своем танце, истоки которого лежат в каком-то не менее диком прошлом. Они пробрались сюда, из этого своего прошлого, разложили здесь свои вещи, и тихо поджидали тебя, чтобы закружить перед тобой пляску. Это доказывает наличие у этих предметов какого-то промышления о тебе, в отличие от состояния ясности, которое случайно посетило тебя. Теперь дождались.
И шкаф, и стол, и кровать стремятся выдать себя за реальность. Ясная ясность испарилась, не оставив даже следов на руках, не оставив ни тени, ни запаха. Ясность ушла, не оглянувшись. Так уходит тот, кто не заметил твоего желания, чтобы он остался. В этом есть вкус предательства. Тот, кого считал другом, ускользает в приоткрывшуюся дверь, оставляя тебя одного, даже не сказав слова прощай. Сказанное слово подразумевало бы возможность встречи в будущем, как будто уходящий протягивает ниточку к тебе из тех мест, куда он уходит. Слово не прозвучало. Бывшее между вами доверие он снял с себя, и ты видишь его оставленным на лавке в прихожей. Теперь приходиться смотреть в лицо предметам, выдающим себя за вещи, тогда как им самое место на свалке, под открытым небом, с предметами, не имеющими названий. Ты преломляешь с ними хлеб, макая его в масло.
Каждое утро, продеря очи, приходиться упираться взглядом в стоящий перед тобой шкаф. Ограничение пространства сразу ставит рамки, в момент пробуждения, в образе комнаты, не отличающейся от гроба. Одно и то же лицо встречает тебя по возвращении, как лицо сокамерника, которое стало символом твоего ужасного положения, реальности, которая пытает тебя уже одним тем, что повторяется. Само слово никогда должно было примирить тебя с уменьшающейся фигуркой, оставшейся на перроне, прощая все, что ты накопил за годы. Сейчас такой силуэт, уменьшающийся в точку, всего лишь ориентир времени, которое навсегда закончилось. Но шкаф никуда уходить не собирается.
Предметы мебели окружают, скапливаются вокруг тебя, смыкают ряды как солдаты армии, выросшей из зубов дракона. Солдаты с интересом теснятся перед тобой, еще не получив приказа атаковать. Приказ будет получен, оружие будет приведено в боевую готовность, о чем ты узнаешь по характерному звуку взводящегося затвора. Ты смотришь на их лица, и ты как раз знаешь, что приказ будет получен, а пока разминаешь с ними кисет махорки. Ты твердо знаешь, что приказ будет получен, а значит, слышал об этом где-то. Раз ты слышал где-то об этом, то у тебя есть доступ туда, где это можно услышать. Осталось лишь вспомнить о том, где находится вход, найти ключ, и победить привратника. Привратник ждет именно тебя, значит, победить ты его не сможешь, но надежда остается всегда. Память о том, что ты рано или поздно будешь атакован, протягивает руку помощи, хотя эту помощь приходится расшифровывать как секретное  донесение. Пусть так, но сама возможность получать такие донесения уже значит немало.
В глаза прыгают вещи опостылевшие, вызывающие острую тоску, которая является лучшей характеристикой ситуации, которую хочется снять с души как черный, тяжелый налет, отложить в сторону, завернув в бумажку, и после выкинуть. Выбросив эту бумажку, уже потом никогда не встретишься с тем, что в нее завернул. Хуже всего, что воины комнаты окружают вместе с весенним дождем, красной осенью и криками перелетных уток, то есть вместе с тем, с кем хочется сесть рядом.
Крик уток звучит звоном инородной природы, какой не может издавать ничего, из привычного окружения. Странно здесь то, что такой звук тебе хорошо знаком, ты сам не помнишь откуда, и почему-то расследовать этот вопрос не станешь. Не нужно положить такой крик на столе, пытаясь разобрать, где ты это видел. Эта память о том, что крик перелетных уток не надо разбирать на составляющие косвенно роднит тебя с источником этого звука, ведь проверять не надо лишь родственников. В пролетающих утках видишь своих, которые тебя никогда не узнают.
Красота, в которой только и содержится утешение, действует самостоятельно, появляется без спроса, без внимания к тебе, так, что тебе место ее появления можно лишь угадать, и никто не шепнет на ухо координат заранее. Любой, кто ждет крика пролетающих уток, должен понимать, что он покинут красотой, маршрут которой никак не связан с ним, пролегает над горными хребтами, прямо над Гималаями там, где сгинула экспедиция нацистов искавших Шамбалу.
Все вызывающее настоящее глубокое чувство, или щемящую грусть, содержит в себе неизбежный налог в виде морды шкафа, втиснувшего себя в реальность. Шкаф займет место после того как посторонний звук утихнет. Рассветы, закаты, и крик уток, были лишь следами того, что задевает этот мир по касательной, не останавливаясь ни на секунду. Глядя в глаза монстра без лица, но с двумя лакированными дверцами, Мутра чувствовала грусть по оставленному месту, где она только что была. Кто-то уходил от нее, оставив от себя только до боли любимое выражение лица в памяти, которое постепенно стиралось, смешиваясь с другими частями болота этой самой памяти.
Болото памяти брало свое, превращая любимый образ в урода. Так время жует любимый лик, обрастающий жиром, щетиной, тусклым взглядом, плохим запахом, расплывающимися формами, завидуя вашей любви и так убивая ее, делая работу, от которой нет лекарства. Рядом с тобой антипод, вызывающий ненависть по самой своей природе, остающийся лишь указателем на то, что раньше здесь была жизнь. Так стрела Флинта указывала на опустевшую пещеру, где можно найти лишь пару земляных орехов, которые так любят свиньи. Ушедшая жизнь продолжает существование, но уже недоступна, спрятана в пещере полоумого Бен Гана. Мутра почувствовала ярость, но выразить эту ярость было нельзя, так как имя шкафам легион, и на всех не найти свиней, чтобы низвергнуть в бездну. Поднимаясь, слушая скрип досок паркета, шелест заправляемой постели, звон чашек на полках нужно было помнить, что скоро придется готовить завтрак, подружившись с армией, выросшей за ночь из посеянных зубов дракона.
Мутра села на кровати. Теперь она заняла еще более нелепую позу в пространстве. Кто-то хохотал над ней таким образом, заставив раскорячится. Затаившись за занавеской заметить этого кого-то можно только по проявлению его смеха. Мутре пришлось свернуть себя в узел, ибо только такой узел можно просунуть в образовавшуюся щель, называемую днем. Мутра чувствовала себя кем-то, кто унизительно вынужден приспосабливаться, забывая о своих умениях и привычках ради подлых ограничений. Ноги Мутры не доставали до пола, два вершка оставались непреодолимым препятствием. Человек несовершенен, этим несовершенством, как особым приемом, мироздание спрятало от человека лучшую участь, завернуло ее в тряпочку, и положило ее на полку, до которой не достанешь, подарив вместо нее короткие ноги, взяв их, напротив, с нижней полки. Человек наделен свойствами мимоходом, как нищий, а не как царь, как виноватый и забытый, а не как должный к возвеличиванию, или хотя бы имеющий право. Анализ обстоятельств, который весь здесь приводить нет надобности, за его очевидностью и банальностью, показывает произвол случайности.
Глядя вниз, на пол, на короткие ноги Мутры, можно было по одному этому признаку понять, сколько чего и где удалось недополучить. Прямо перед глазами указать на то, сколько чего где и как утекло. Ноги Мутры, это улика. Эту улику стоило упаковать, и сохранить до последних времен, когда, возможно, ее можно будет предъявить, перед последним падением в яму. То есть, перед тем как тебя столкнут, кое-что можно будет показать. Где-то в одиночестве тихо страдало мироздание, так и не дождавшееся своей Мутры, так как Мутра застряла здесь, не в силах преодолеть ступеньки. Ноги коротки.
Прищурившись, легко можно аппроксимировать ситуацию коротких ног, отрешиться от конкретных обстоятельств, и представить себе все, что должно было ожидать Мутру, если таким упражнением хочется разорвать свое сердце напополам. Можно увидеть Мутру шагающей через дома, проходящей моря так, что воды ей оказывается ровно по колено, стоящей в утреннем тумане над целым континентом, хранящей банки с солеными огурцами на Луне в приятной прохладе лунных ущелий. Возможность свободы выбора отрезана, вместе с ногами. Ноги, с толстыми уродливыми ногтями на пальцах, не доставали до пола, все время болели, и были покрытыми уродливой сеткой вен, так что Мутре приходилось их прятать от самой себя, скрывая правду о себе, чтобы не смущать свою душу, не пугая ее детскую доверчивость и нежность. Так даже тело свидетельствует в пользу обвинения. Продолжим.
Слезши с кровати, Мутра заглянула под нее, и долго вглядывалась в темноту. Мутра простерла слегу познания в омут темноты, и шарила там, ожидая либо твердое дно, либо отсутствие результата. Тьма смотрела в Мутру, не мигая, как это делала каждое утро. Мутра изучала темноту, подчиняясь странному инстинкту страха, ожидая явления кого-то. Результат исследования нужно положить перед собой, как вынутую из омута рыбу сом, и внимательно разглядывать его.
Мутра предприняла исследование, стараясь осветить тьму своего незнания, найти хоть что-то, хоть где-то, хоть чем-то, хоть как-то, хоть что-то. Слегой, лотом, фонариком распугать тьму, надеясь увидеть хоть что-то, пока тьма снова сомкнется. Мутра исследовала, надеясь, что тьма это всего лишь тьма, которая испариться, а не враг, проникший сюда ночью, который не отступит всего лишь от света фонаря. Мутра долго вглядывалась в темноту под кроватью, и ничего, естественно, не нашла. Опыт подтверждает, что попытка выяснить правду, как правило, несостоятельна.
Мутра поднялась. Поднявшись на ноги, Мутра приняла вертикальное положение, поза вызова, поза громоотвода, поза человека, готового принять на себя все удары. Даже если удара не последует, все равно чувствуется необходимость принять позу ожидания удара. Удар постоянно находится над головой, и готов обрушиться на тебя, это известное свойство пространства, не требующее доказательств, поэтому надо быть готовым принять удар с честью, даже если ждать придется тысячу лет. Поза поставленной вертикали, должной служить предметом, проходящим миры, расположенные в виде слоев, и достигающей верхних пределов. Мутра служит лишь пародией вертикали, уменьшенной, уродливой копией. Такая пародия вертикали может отомстить тем, кто ее поставил в эту позу своим мышлением, но до конца не ясен вопрос – кому больше удается отомстить, кому-то внешнему, или самому себе. В любом случае, понятие о цели вертикали, прообразом которой ты являешься, надо держать в голове, хоть так цепляясь за астральную родину.
Опять предстоял день в слепоте. Слепота распространила всюду свои права, распоряжалась, как хотела, развесила всюду то, что хотела развесить, и ходила здесь явным хозяином положения. Слепота заправляла тут всем, как заправляет тот, кто заправляет тут всем. Не обойти его указаний, ничто не ускользнет от его внимания, как бы это что не пыталось найти щель, чтобы проскользнув в нее, там обосноваться, избежав диктата диктатора. Там, в щели, можно будет, наконец, обосноваться.
Темнота ночи огорчилась наступлению дня, который отодвинул ее, прогнал. Темнота удивилась появлению дня, как бессмысленной стихии, делающей то, в чем эта стихия ничего не понимает, руша хрупкие замки и целые поселения царства, тщательно выстроенного в течение ночи. Теперь темнота, не видя возможности договориться с бессмысленной силой, ушла под крыши, в щели, в заросли, в пещеры, и затаилась там. Темнота обосновалась всюду, где только можно вырабатывая свои особые формы, которые смогут закрепиться, и выдержать нашествие дня. Темнота обосновалась, завела какой-то быт, явно собираясь вернуться на место, как только представиться возможность. В каждом закутке темнота выращивала своих кур.
Тьма скрылась временно, как вынуждено ушедший в изгнание. Такой собирается, тщательно пакует вещи, и оставляет царство, поправив в нем шторы, чехлы, смахнув пыль и выключив свет. Такой уходит в изгнание с оглядкой, временно, чтоб тем верней вернуться. Вся эта армия, сидящая по щелям, на самом деле никуда не ушла, раз она готова вернуться. Армия, хоть и побежденная, находится в полной боевой готовности. Такая армия немедленно начнет действовать, когда прозвучит приказ, а это значит, что никакой победы не было. Было лишь перестроение войск, и любой вывод, который могла сделать Мутра, исходя из своих ограниченных представлений, покажет лишь ограниченность ее понятий, и условность любого знания Мутры о мире, и о самой себе.
Здесь, на залитом солнцем пустыре, на самом деле царство темноты. Вся обстановка говорит об этом, расставляя акценты по своим местам, расставляя всюду уши теней и прохлады, сколько бы солнце не давило потоком света. Темнота чувствует себя свободно, но она разоблачена, не защищается, и не таится, лишь ведет будничную больную жизнь пораженного в ожидании. Из любой вещи можно вывести доказательство этого положения вещей, так что повода обманывать себе на этот счет не останется. Вся разъяснится, как будто за твой столик подсел кто-то, и все тебе объяснил.
Темнота здесь без спроса, как естество, как тот, кому не нужно извиняться, этим она и отличается от Мутры, которая не знает, куда себя деть, и даже пребывая в спокойствии чувствует беспокойствие. Мы можем только удивляться тому, как Мутра не подходит к положению дел, как бы она не пыталась согнуться. Темнота же, в отличие от, вырастает как факт, как тот, кто может заявить о себе сам, без посредников.
Через час солнце зальет всю комнату. Солнце поднесет сюда золотистый чайник, и тоненькой стройкой нальет полную комнату воды, как будто собралось кого-то мыть или что-то готовить. Сверкающая струйка покажет начало процесса, который идет полным ходом, не спрашивая тебя. Всего час остался на мирную жизнь. Тихий час тишины. Улица будет видна вся, как на ладони. Улица выйдет вперед, уже не таясь, настанет ее время. Небо будет нависать там же, где нависало до этого, и все предметы на этом полушарии Земли, на соответствующем полушарии Луны, Марса, и прочих планет, появятся в прежнем виде, каким они хотели казаться вчера, и чем будут казаться завтра, уже не прячась, хотя им бы стоило прятаться.
Но зрение не должно обмануть Мутру, даже декорация дня, убранство царства света. Никто не сможет подойти к Мутре, сесть рядом, изображая доверие и любовь, и нашептать пару слов, должных сделать из Мутры посмешище. Мутра сама прекрасно знает, что здесь что-то неладно, хотя ей еще не ясно, что именно. Кто-то, кто хорошо к ней относится, дал ей кое-какой знак, и теперь ее не обмануть. Смутное ощущение приходит вестником, садится на краю, перематывает портянки, и поправив обувку уходит, как шпион, который своим появлением должен был о чем-то предупредить.
Ничто не обманет Мутру. В Мутре содержится какой-то минерал, могущий служить индикатором правды, его можно будет поискать в лужице крови. Мутра подозревает неладное, всюду находя его хвост. Это неладное прячется, но ему целиком не поместиться в щели, какая-то часть будет торчать наружу, или останутся следы, которые всегда найдет внимательный следователь, по методу Холма, умевшего читать иероглифы написанные пальцем на пыли комода.
Солнце вползло в комнату, и Мутра уставилась на пятно. Теперь свет дня будет выхватывать, и подсовывать вещи, не отображающие истинную реальность, создающие сказочный искаженный мир. В этой назойливости чувствуется желание скрыть тайну, спрятать, утаить, завесить декорациями нечто. В этом желании скрыть истину таится загадка знания о тебе. Кто-то знает, что ты опасен, и что-то скрывает от тебя. Этот кто-то знает о тебе больше, чем ты сам. Чем ты опасен этому чужому кому-то, тебе неизвестно.
С восходом солнца в глаза бросятся гараж, дерево, дом, фонарь, забор. Виду забора верить нельзя, он подослан. Забор, это лазутчик, стоит, и не таится, думая, что замаскирован. Забор обманет, сделает это легко и просто, не задумываясь о последствиях зла, которое творит, просто выполняя свою работу. Выполняя свою работу, забор вторгается в жизнь Мутры, вмешивается, переворачивает все.
Забор загораживает нечто, по-настоящему ценное. Забор закрывает это нечто ладонью, играя в игры. Забор делает это, не думая о Мутре, просто выполняя свою задачу, развлекаясь. Так охранник не пускает тебя, хотя тебе туда и надо. Тебе остается лишь возможность исследовать нечто нужное тебе по самым несуразным, самим диким правилам, подобно Холмсу. Прямо глядя на забор, вглядываясь в него, можно только утверждать, что скрытое за забором нечто не имеет свойств забора. Приходится брать это малое знание, не имея ничего никакого другого. Дальше, в другом месте ты будешь искать что-то лишь по признаку непохожести на забор.
Закрыв глаза можно почувствовать себя в темноте. Темнота, и это и будет самое лучшее суждение об окружающем мире. Вот эта темнота, оживленная всполохами пятен. В центре есть одно, фиолетовое пятно, обрамленное яркой, желтой каймой, остальные пятна постоянно меняют форму, мерцают и переливаются, даже центральное пятно как следует не разглядеть. Эта темнота и есть самый честный, самый верный образ реальности. Такой образ приходит тихонько, не ломится в дверь, скромно садится с краю, но именно он, во всей своей тихой простоте заставляет остальных молчать. Он не обманывает, и не стремится казаться чем-то иным, потому что он прав. Эта правота служит тем самым ядом, который вычищает, дезинфицирует все до блеска, до абсолютного сияния, так что на поверхности можно увидеть свое отражение.
Ничего нет, Мутра одна. Один, как единственный объект во вселенной. Для одного объекта математики не нужно. Сознание, замкнутое на себя, вынужденное изучать изо дня в день одни и те же коридоры своего я. Эти коридоры могут быть извилисты, длинны, выводить в залы, галереи, узкие лазы, комнаты, но это одни и те же коридоры. Проблуждав там десять лет, все равно натолкнешься на знакомый ландшафт. Мутра одна, как вычленение себя от массы, осознанием бытия ради себя в самом себе. Это вычленение обносит стеной, за которую не перекинуть письма, хотя снаружи есть тот, кто мог бы поднять письмо. Кто-то мог бы шуршать конвертом, одно ощущение плотного письма в руках почитая за счастье, но не дождется, письма никто не бросит. Одна, как осознание своего отличия от природы. Осознание себя, как иного бытия, дикого и несуразного, или все-таки лучшего, хотя и ложащегося клеймом отторжения.
Ощущение отторжения появляется окриком, расставляющим все по местам. Клеймо постоянно дает о себе знать жгучей болью, поэтому лоб постоянно приходится протирать, и искать способа избавления. Эта боль, вычленяющая тебя из ряда в область одиночества, сидит у тебя на плече гостем, который нашел тебя, натолкнувшись где-то на твои следы. Этот, вышедший из леса, бредущий по своим делам, наткнувшись на твой след, бросил все, и двинулся за тобой. В запахе, оставшемся после тебя, он почуял что-то, что чует акула, в кубометре воды, где находится одна миллионная капли крови. Так этот, теперь сидящий на твоем плече, почуял в твоем запахе что-то родное. Теперь этот зверь считает нужным постоянно тебя одергивать, кое-что напоминая, не отпуская тебя ни на секунду.
Это самосознание черная метка, билет в одиночество, даже не билет, а удар под зад, выталкивающий в это самое одиночество, как в холод. Здесь тепло есть, но оно только в твоем дыхании. Тепло уходит от тебя, как будто это твой ребенок, которого ты вынужден был отпустить, так как тебе нечем его кормить.  Самосознание выталкивает Мутру из стаи наружу, и в этом снаружи холод, и голод. Оказавшись там, понимаешь, что вышел общаться с этим пространством без защиты, а значит, можешь быть легко раздавлен любым неосторожным движением этого самого пространства, так как ты случает, и оказался здесь вовсе не по закону этого самого мира. Работающий механизм сознания неизбежно лишает защиты, просто ставя этот факт как факт, как очередную неизбежность. В конце концов, Мутра хорошо знает, что такое неизбежность, она с ней знакома, поддерживает связи, и знает все ее повадки, раз она смогла выжить, хоть нам, смотрящим на ее неподвижное лицо, узнать ее мысли нельзя.
Оказавшись одна, лишенная родной души, ощущая это лишение как рану, с самого утра, едва появилась возможность наблюдать, Мутра наблюдет выжженную землю, которую не имеет возможности не наблюдать. Мы наблюдаем это, заглянув через глаза Мутры как через иллюминаторы. Мутра хотела бы скрыться, но повернувшись так, и повернувшись эдак, этого добиться нельзя. Это желание Мутры исчезнуть, тоже надо отметить. Мутра не хотела терпеть состояние, которое навязывало само себя. Даже если такое положение дел это приговор, терпеть это нельзя, так как положивший такой порядок мог и ошибаться. Где-то допущен изъян в расчетах, и завершив их, виновник отправился спать, думая, что сделал хорошо и крепко.
Из щели пространства, проявив смекалку, опыт, настойчивость, изобретательность, терпение и осторожность, нужно все-таки освободить того, на кого можно положиться. Этот разделяющий образ мыслей, должен однажды оказаться на пороге, в одежде, выдержавшей не один перегон, пропитанной солнцем и пылью, он будет стоять улыбаясь. Ничего не останется важнее, даже если такой будет все время спорить, мешать спать, съедать твою еду, стаптывать твою одежду и красть деньги. Находясь там, где находишься, в тех местах, куда знаешь дорогу только ты, нужно однажды натолкнуться на следы друга. Найдя отпечаток ступни, следует присесть рядом с ним, сначала даже не удивившись, а просто приглядываясь как к странной вещи, потом застыть, оглушенным догадкой. Иначе грозит судьба Мутры.
Только друг знает все, что знаешь ты. Найдя цепочку следов, там, где полагал увидеть целину, вздрагиваешь, ожидая встречу именно с другом. Этот кто-то должен быть, и этого требует высшая справедливость пространства, если она вообще есть. Это тестирование пространства на его способность выполнять требования справедливости. Прибор, измеряющий справедливость, стрелка на котором, молчавшая тысячи лет должна однажды дернуться. Друг, как последний ответ на мольбу, обращенную в стену, иначе, мольба обращена, фактически, в стену. Должна отвориться дверь, и должен выйти некто, наполнив комнату звуками, шорохами, стуками и смехом. Комната оживет, словно, наконец, проснувшись. Такое ожидание ни на чем твердо не обоснованно, то есть, живет тем, кого можно спугнуть неловким движением. Если нет, тогда разум в твоей голове случайная искра пространства, такая же случайная, как и любая другая случайность, которую случайно легко погасить.
Обратимся к Мутре. Отчаявшись ждать, с самого утра, найдя под кроватью только пустоту, которая след кого-то темного и холодного, готового придти сюда снова, Мутра, чтобы сделать шаг вперед должна усилием воли, зажмурив глаза и сморщив лоб, в голове между ушей в области затылка создать друга. Так появляется ангел-хранитель, опершись на руку которого можно сделать шаг вперед. Еще один способ выпытать помощника у пространства, который найден нами случайно в коридорах, в которые мы углубились вслед за Мутрой, исследуя лабиринт с помощью фонаря. Этот способ в том, чтобы выпросить у пространства друга. Слово выпросить здесь не верно, как и слово потребовать.
Друг каким-то образом обещает тебе, что он появится. Создающий идола, примету, ангела, тот, кто протягивает нить в что-то невидимое но загадочным образом осязаемое, каким-то образом получил какое-то уверение. Друг сам позвал его. Друг начинает шевелиться где-то в одном из невидных пространств личинкой, дающей о себе знать тому, кто его вызвал. Он тихонько скребется, постукивает в стенку, надеясь, что с той стороны ты услышишь едва различимый шорох, доверяя пространству. Личинка, желающая родиться на свет, появиться именно здесь, хотя ей здесь, наверное, не место. Еще один неожиданный вывод. Мутра, выбранная для наблюдения, сама того не зная, оказалась кладезем познания. Так в средневековье автор, выкравший труп с кладбища мог знать, что достоин аутодафе, на самом деле занимаясь тем, что внесет его имя в скрижали науки. Исследуя Мутру можно продолжить описание процесса появления друга. Здесь мы наблюдаем то, как открываются ворота, как тибетские монахи, сидя над умирающим учителем могли узнать об обстоятельствах загробных миров, перечислить их количество и описать их свойства.
Друг появляется яркой светящейся точкой. Точка, меньше горящей спички, разрастается примерно до одного метра в диаметре, после обретая фигуру существа, умеющего летать. Эта фигура лишь отражение реального образа, полностью воплощенного в другом пространстве, то есть, до конца он тебе никогда не виден, как бы ты не хотел его видеть, а проявляется следом, отпечатком, частью. Так проявил себя Пятница, еще до того как его самого увидел Робинзон. Нереальность увиденного образа лишь подтверждает происхождение друга из иной сферы, то есть отсутствие обмана, служит паролем, подтверждающим признаком. Этот некто, не должен был появиться здесь, но посчитал нужным приблизиться сюда, покинув свою родину ради тебя. Друг должен приблизиться, и протянуть руку. Только так, имея такого друга рядом, и полагается возможным продвигаться в пространстве дня, являющемся агрессивной средой, что следует из всех рассмотренных выше признаков.
Рядом должен быть кто-то, сам вид которого, профиль и анфас, спасет от бездны. Такой друг должен иметь соответствующий облик, отпугивающий всех заманивающих в бездну, тех, для кого бездна это дом родной, отпугивая, пусть даже не грозным видом, а фактом присутствия. Так медведь-людоед, убивающий одиноких охотников, все-таки не решается напасть на двоих путников. Такие медведи, лезущие отовсюду, обладают всеми понятиями, почерпнутыми в своих охотах и победах, и все-таки предпочитают обходить стороной друзей.
Вступая в светлую воду дня, подобравшуюся уже к кровати, нужно помнить, что человек слаб. Эту память нужно извлекать на свет, как бледного родственника, от которого нет спасения, и сажать перед собой, болея одним его видом. Твое тело дано тебе как пристанище. Это твой дом, тесная нора, где сухо и безопасно. Приходя из леса в промокшей одежде в такой избушке можно вытягиваться на кровати, счастливо улыбаясь и закрывая глаза. Взяв это тело, посмотрев его на свет, можно изучить его, и подвергнуть испытаниям, которые очень точно покажут относительность любых представлений о собственной пригодности. Получается, что тело не годно, не годно с самого начала, а значит, в этом самом начале изъян. Устоявшееся мнение о годности самого себя к жизни, покажет свою истинную условность, при малейшей проверке.
Проверка мнения о себе покажет себя как следователь, который подошлет к тебе человека, обвиняющего тебя в убийстве, и будет спокойно смотреть на твою реакцию из подворотни, тогда как у тебя не может быть никакой реакции, кроме ступора онемения. Лучше сохранить ощущение надежности и уюта самого себя, веря в свое всемогущество и прочность своего тела, так как на поиски более обоснованного ощущения нужно будет потратить не одну жизнь, а две, или две с половиной.
Тело, хоть и не радует, но вызывает удивление одним своим устройством. Это странная неожиданная вещь, явно полученная загадочным образом, выдающим ее инопланетное происхождение. Разбирая странную деталь можно долго удивляться ее устройству. Это устройство дома, полученного взамен чего-то ожидаемого. Ты будешь бродить по доставшемуся тебе жилищу, на каждом шагу делая открытия. Такое исследование проводится исследованием закоулков, изучением коридоров, заглядыванием в каждую комнату и выглядыванием в каждое окно.
Так кидают с наклоненной башни разного веса шары, стоя с секундомером в руке, надеясь все-таки получить ответ или вытащить домового за уши. Так спускают из форточки барометр на веревочке. Поиски истины, которая должна где-то быть, как постоянные изыскания в саду с миноискателем, с надеждой, что прадед не все успел переправить за границу. И вот оказывалось, что этот голем, спасающий тебя, являющийся последним прибежищем, тот, с помощью которого ты искал ответа, раним не менее, чем душа, которую он принялся защищать. Тогда от него нужно не ждать защиты, а можно просто разделить с ним последнюю сигарету.
Достаточно самого простейшего теста, чтобы вместо твердого предмета ощутить в руках рассыпающийся прах, опять вспомнив знакомое чувство обмана. То, что было твоей родиной, что досталось по наследству, должно было стать усадьбой, стало протертым ковром, так пожранным молью, что его не продать даже слепому. Даже проведенный мысленно, тест на качество поражает так, что для нормального дальнейшего существования лучше забыть о его результатах. Нужно выйти в другую комнату, закрыть глаза, закрыть уши, и общаться с мертвым, как с живым, с изменившим, как с верным, с больным, как со здоровым, с пустым, как с полным, соглашаясь на малость, за неимением нужного. Без помощника, который поможет, и окажется рядом, рассчитывать нужно только на себя. В этом ощущении надежды на себя, есть то самое оглушающее одиночество, которое уже раскрывает глаза, бодрствует, и находится рядом.
Такой друг мог бы появиться сам. Кто-то мог почувствовать волнение пространства, передающее твое ожидание, мог начать поиски, наткнуться на твой след, и приблизиться к тебе, хотя бы ради любопытства, словно найдя некоторую странную вещь, которую хочется изучить. Такой друг дружит случайно, но все-таки дружит, все-таки он рядом, и можно ожидать его появления, в опасности. В этом случае оставаясь в состоянии полного комфорта, в одиночестве, среди давно знакомых вещей, например в старом кресле у подоконника с выращенными своими руками цветами, можно было бы почувствовать его присутствие постороннего, раз он все знает о тебе, а сейчас ничто не загораживает ничего.
Если рядом находится какая-то реальность, дружественная к тебе, то, находясь в состоянии наименьшего сопротивления, когда любая защитная реакция организма молчит, когда тебя защищают собственные стены, окружающий мир замолкает, именно в этом возникающем на мгновение ощущении свободы, невовлеченности ни в один из процессов, и можно почувствовать присутствие друга. Но другу неоткуда появиться. Пустота пуста. Окружающий туман пуст, это много раз подтверждалось различными экспериментами, и простым ожидание, на которое никогда не было ответа.
Много раз Мутра, раз речь идет о Мутре, пребывала в спокойствии. В этом спокойствии она, не ожидая никого, изучала не пустоту, и не мир, но состояние чистоты от загрязнения внешним миром. Делала она это, закрыв глаза и сложив руки на животе, научившись некоторым образом изгонять из головы все мысли, на что у иных адептов уходят годы. Мутра, проводившая такие эксперименты постоянно, ни разу за всю жизнь не почуяла присутствия постороннего так, чтобы это присутствие можно было зарегистрировать достоверно. Можно сидеть годами на краю тумана, сложив руки особым образом, бодрствовать, и ждать какого-либо голоса, сохраняя полную способность живо откликнуться на голос того, кто ждет от тебя ответа, но эти меры не пригодятся. Голос, который ты ждешь, звучит где-то в другом месте, с такой же тяжелой тоской, разыскивая тебя, так же как ты ожидаешь встречи здесь, уже почти потеряв надежду. Голос так же погаснет, не найдя тебя, не испытав радость, также как и ты ввергнешься в обстоятельства, не дождавшись друга, советчика, защитника.
По этим причинам приходиться самостоятельно вызывать духа, помогать каким-то образом его появлению на свет, уже не надеясь но самому не плошая. Друга приходится вызывать, надеясь уже на то, что существо получиться годным, каким бы кривым оно не вышло. То, что ты создаешь сам, будет криво, косо, дышать через раз, и скорее всего, через час издохнет, вместо прекрасного духа, который должен был придти сам, которого как раз ты и ждешь. Тот настоящий дух может иметь волосы в виде тысячи змей, каждая из которых наносит смертельный укус, а взглядом может заморозить целое войско. Такой дух может жить своей жизнью, состоящей из тысячелетних циклов, засыпая в первом цикле вселенной, просыпаясь в третьем. Такой дух может быть жалким заморышем, лежащим весь век на полу, под ванной, в самом сыром месте квартиры, питаясь видениями, умея предсказывать все. Такой, умеющий предсказывать все, живой глаз потустороннего мира, упавший сюда, лишенный здесь способности двигаться, но найденный тобой под ванной и тщательно сохраненный, будет спасением, раз он оставил свои небеса и сферы ради тебя. Единственный способ дойти туда, куда надо дойти, это пройти по его следам или подсказкам. Уверенность его походки, его спокойствие, знание, куда нужно ставить ногу, как раз то, без чего тебе не сделать и шага. Только такие следы, на местности, не имеющей никаких примет верного направления, показывающие, что в ледяной пустыне до тебя кто-то был, и могут служить ориентиром. Но их нет, и ты вызываешь того, кто не оставляет нигде никаких следов. Вергилий должен протянуть тебе руку.
Когда, в результате каких-то усилий, ангел-хранитель появляется, ведь речь идет именно о нем, какой бы в этом ни был смысл, после исследования всех возможностей, можно предложить несколько объяснений механизма его появления, откинув все те, которые совершенно неадекватны, даже не пытаясь их рассматривать. В какой-то момент ворота, наконец, открываются, дверь отворяется на самую малость, заколоченная гвоздями форточка оказывается ненадежной, и кто-то наконец проникает сюда. Он ставит на разложенную на столе газету бутылку, и этот простой жест означает долгожданный праздник. День окончания всех работ, день последнего выхода навсегда, день возможности, наконец, заснуть, день разрешения самому себе сесть в глубокое кресло. Шаг сделан, кто-то тихий стоит рядом. Остаются всего несколько вариантов описания причины его появления здесь. Нам здесь легче, так как мы находимся в отдалении от предмета и можем быть объективны, раз уж мы разбираем это явление на примере Мутры, лишенные другого, более благородного примера.
Причины:
а. помощник рожден самой Мутрой
б. кто-то поручил помощнику заступаться за Мутру
в. помощник обязан Мутре чем-то, г. он просто любил Мутру по своим, непонятным никому кроме него, причинам.
Все это требует рассмотрения.
Например. а. Помощник рожден Мутрой. Помощник возник в результате каких-то усилий Мутры, по его призыву. Такой приблизился, привлеченный напряжением Мутры, и возникающей от этого вибрацией. В этом облачке он с удивлением обнаружил что-то манящее его. Облачко мути, которое он видел над городком, как скат видит след дыхания зарывшейся креветки, привлекло внимание обещанием важного открытия так, что этот ангел изменил траекторию своего движения, прервав свои обычные дела. Никакого рождения, в этом случае, не происходит, так как родить живое существо Мутра способна только по воле законов физиологии, скорее, использующих ее для своих целей. Рожденное в этом случае, не будет того сорта, который нам нужен в данном исследовании, а значит, его следует отвергнуть. Рожденный ребенок заранее носит клеймо того, кто не служит ответом, а может быть лишь развлечением, ну, или врагом. Изучая то, что может извлечь из себя сама Мутра, мы будем работать с материалом совсем другого плана, просто зря потратив время на нечто нейтральное, или враждебное. Наше время будет беспомощно наблюдать, как его силы тратятся на что-то несуразное, пустое, но ничего не сможет с этим поделать. Свойства времени в таком приключении прокиснут, испортятся, сгниют, пропадут, останутся невостребованными. Эти свойства были зря вынесены тебе в подарок, подготовлены, очищены, и как следует упакованы и поданы, и вот теперь они пропадут.
Ангел-помощник приближается, как приближается собака из саванны к стойбищу людей, почуяв запах еды приготовленной на огне. Огонь создает пищу. Огонь занимается только пищей, но ненароком привлекает собаку из дикой природы, сам пугаясь появлению этой дикой морды. Собака приходит из тех мест, где человек обитать не может. Собака приспособлена жить там, где человек выжить не сможет. Позвав за собой, она покажет туда дорогу, и поможет освоиться. Собака, приблизив морду к огню, смягчает свои черты, становясь тем, кто может вступать с тобой в общение, теряя дикость и память о ветре. Такая собака не сможет вернуться в стаю. Эти все замечания верны в том случае, если помощник спустился к Мутре, привлеченный колебаниями, возникающими от ее усилий.
Если же помощник иного сорта, и он сам обязан чем-то Мутре, то здесь, скорее, она заступница существа, из более низкого слоя, скажем, найдя погибающего щенка, обязанного с этих самых пор тебе жизнью. Такое существо можно кормить, можно любить, но помощи от него не будет, кроме утешения, от взгляда его слезящихся благодарностью глаз. В этом случае пространство ничем тебе не может помочь.
Кто вообще дал уверенность в том, что помощник есть? Кто, проходя мимо, подтвердил эту гипотезу? Кто вселил эту уверенность специальным, или неосторожным словом, вовсе даже не думая отвечать за него? Уверенности может не быть. Тогда Мутра часть мусора, который несется бушующим потоком, и ничего, кроме цели погибнуть нет, а значит, развлекаться можно только этой целью, а это не лучшая игрушка. Зная это, стоит быстрее править к цели, но ты не знаешь цели. В холодный зимний вечер лучше ожидать визита гостя, чем сидеть в твердой уверенности, что гость не придет, развлекая себя хотя бы обманом. С этим обманом можно выпить чаю, и весело провести время, так что когда гость явится наконец, он попадет на самый разгар праздника. Праздник нельзя делать каждый день.
Снаружи действует холод, не спрашивая, ожидают его, или нет. Холод меняет то окружение, которое ты привык считать своей собственностью. Холод делает свою работу, не интересуясь наличием того, кто может иметь какое-то мнение о его действиях. Он шуршит, копошиться, что-то роняет, и покрывает покрытие покрывалом. Холод проявляет власть, которая тебе, выросшему здесь, даже не снилась. Приходится спасаться, и пробегая по улице закрывать лицо воротником. Спастись можно не договорившись с тем, кто договариваться не собирается, но приняв меры, в виде добротной одежды, теплых батарей, и горячего чая с лимоном. Это и есть причина, по которой требуется проводник-помощник, хотя бы в виде скорлупки ореха постоянно носимой в правом кармане пальто.
Либо и Мутра, и ангел-демон-помощник являются часть всеобщей души, умеющей принимать формы, одна из который, может быть, самая незначительная является Мутрой, а другая ангелом-демоном, либо во всем приходится ошибаться. Такая душа преследует свою цель, вовсе не занимаясь теми объектами, которые неизбежно появляются из нее, в виде и Мутры и любого ее астрального двойника, если  такой вообще есть. То есть это существо, размером со вселенную не знает кто заводится в том корабле, в котором оно это вселенную пересекает, и расследовать этот вопрос не хочет.
В любом случае, остается утешение приобщения к общей цели, пусть даже приобщения общего по категории движения части к целому. Я вижу стул. Стул на самом деле таков, каков стул, а вовсе не то, что я вижу как стул. Если стул нечто большее, чем стул, то когда стул кончится, стул сможет жить лошадью. Отталкиваясь от этого, можно было легко догадаться, что помощник есть, продлив рассуждения на шаг вперед. А такая догадка уже было нечто прочное, твердое, хоть и прозрачное, и хрупкое. Параллельно, в качестве ублюдка – побочного вывода, удалось предположить наличие безликой по отношению к Мутре субстанции, являющееся всеобщей душой, которая должна не заниматься проблемами Мутры, оставляя ее в покое, до тех пор пока Мутра этой субстанции не мешает. Помешать Мутра не сможет никогда.
На тот случай, если помощника нет, следовало все равно аккуратно выполнять все ритуалы общения с ним, так, как будто он есть. Так молят пустое пространство, зачем-то полагая, что там есть тот, кто слышит. Пространство не любят, еще не исследовав его свойства, наперед отвергнув его протянутую руку. Пространство от нелюбви сжимается, глядя, как ты злишься. Нужно стоять перед ровным местом, взывая к нему так, словно там находится тот, кто понимает слова мольбы, и может откликнуться, сделав шаг из тьмы, и взяв тебя за руку. Слова мольбы даже не о помощи, а мольбы, в надежде однажды четко и ясно услышать слово в ответ, не ради ответа, а ради того, чтобы наконец услышать голос.
Для продвижения дальше нужна точка опоры. Плотное, твердое место, куда можно поставить ногу, не почувствовав, как всегда, вязкое болото или вообще неизвестно что, чтобы снова остаться в недоумении. Вязкое болото мягко охватывает тебя, не желая отпускать, предлагая самые выгодные, по его мнению условия, не желая слушать никаких твоих возражений, засасывая тебя в то самое время, когда ты пытаешься как раз возражать. Недоумение останется единственным другом с кем коротать время. Такой друг туп, радуется, видя в тебе собеседника, не имея ни одной мысли, пересекающей границу тюремного забора, и будучи так же уверен, что ты тоже счастлив его обществом, не помышляя ни о чем другом.
Тот, кто дал этот закон, сделал это хорошо, жаль, его самого не видно ни в законе, ни в его последствиях. Последствия проявления этого закона у тебя на руках. Так, например, плащ подозреваемого, находящийся в руках следователей. Плащ, это след, аватар, призрак, голограмма преступника, но ее нельзя допросить. Только мифический сыщик может на основании плаща сделать выводы, в реальности этого нельзя. Нельзя самого преступника вызвать сюда, исследуя свойства этого плаща, нельзя ровным счетом ничего узнать о его хозяине, что утомляет вдвойне, так как доказательство налицо, но доказательство молчит.
На самом деле, никакого помощника нет. Никакой прибор не зарегистрирует движения. Отсутствие присутствия это факт, а наличие помощника рядом, это только успокаивающая гипотеза. Гипотеза сама и становится другом, выходя вперед и предлагая тебе свою руку. Гипотеза таким, парадоксальным образом, доказательством от обратного, все-таки доказывает наличие друга. Самым отчаянным образом, уже потеряв всякую надежду, получив уверения в отсутствии выхода, этот выход, случайно, все-таки был найден. Так запертые в пирамиде почувствовали сквозняк.
Перед тобой не тот, кого ты ждал, но формально, на практике, друг находится перед тобой. Ты видишь не то, что искал, совсем не то, что тебе нужно, но расписываешься в получении. Понадеявшись на помощь пространства, на то, что там, в темноте есть кто-то, кто в нужный момент выйдет из тьмы, и подставит плечо, подаст руку, или откроет тайный проход, ты попадаешь в замкнутый круг, из которого тебя кто-то выводит, но все-таки это не тот, кто должен бы. Нет выхода так, как если бы поблуждав по лабиринту нашел труп самого себя, поняв, что на самом деле уже давно мертв, так и не найдя выхода, однако, ты выйдешь раньше.
Солнце только-только поднялось, а доски еще не начали издавать тот неуловимый треск, который появится лишь в самом разгаре дня. Мутра сморщила лоб, вытаращила глаза, сжала некоторым образом руки, и представила себе некоторое существо. Все. Этого достаточно. Теперь у нее есть собеседник, помощник, тот, кто возьмет на себя ответственность, и разбирать его природы больше нет никакой необходимости, так как явившись, он уничтожил все доводы, гипотезы и сомнения.
Мутра открыла окно. Открыв окно, Мутра давала внешнему пространству доступ внутрь. Холод пролез внутрь комнаты, которая сохраняла тепло ради Мутры и тщательно берегла его, укутывая как ребенка, и дрожа над ним. Теперь тепло уходило, отпуская комнату в холод, отчего комната впадала в отчаяние. Комната считала до этого, что тепло будет всегда, оно обязано здесь быть, сохраняя саму комнату, постоянно находясь рядом, как воин личной охраны.
Теперь этот воин ушел, даже не оглянувшись. Мутра допускала внешнее, в свое пространство. Это внутреннее пространство уже приспособилось существовать с ней вместе. Комната как-то научилась тесниться, складывать свои ладони особым образом, чтобы там помещалась Мутра, которой холодно снаружи. Комната тосковала, когда Мутра долго отсутствовала и радовалась ее возвращению, пугаясь любых сквозняков, вредных для Мутры. Теперь, когда Мутра открыла окно, внешнее могло считать комнату частью себя. Мутра сделала это, просто не имея другого выхода. Пространство, заглядывающее в окно, рано или поздно получит доступ сюда, никого не спрашивая, просто влезет через подоконник. Пространство проявляет тихую настойчивость, залегая возле самой двери, постоянно тихонько в нее скребется, просовывает руку в открытую форточку и щупает то, до чего может дотянуться. Пространство ощущает свое сиротство снаружи, и пытается войти в дом, и оглядеться, как хозяин. Пространство ревнует запертую область.
Перед Мутрой яркое утро, с пустырем, залитым ослепляющим солнечным светом. Внешний мир бесстыдно продолжал свою жизнь, которую в иные моменты следовало скрывать. Сейчас краски резали глаза, звуки оглушали, впечатления были чужие, посторонние, как будто кто-то внешний вторгался не только в комнату, но занимал место внутри Мутры, надеясь если не обосноваться здесь навечно, то хотя бы использовать Мутру, не спрашивая ее согласия. Внешний мир разворачивал деятельность, не заботясь о том, какие наблюдатель делает выводы. Это все ясным образом лишний раз подтверждало полное равнодушие пространства к судьбе Мутры. Кто-то нахально, прямо перед Мутрой, не стесняясь и не прячась, доказывал Мутре, что она никто. Мутра случайна, а значит, ее комната, доступ к которой она только что открыла, это место, откуда в любой момент могут изгнать, уже не показывая издалека, проявив на деле свое отношение к тебе, не умозрительно, а по-настоящему вытолкнув тебя в изгнание. Глядя на этот произвол впечатлений внешнего мира, Мутра могла бы понять, что ждет ее комнату, если бы она хотела заниматься судьбой своего помещения, а не собиралась однажды бросить его навсегда.
Просто глядя на то, что находилось перед ней, Мутра могла бы легко догадаться о свойствах остального мира, аппроксимируя, строя аналогии, анализируя, масштабируя модель, добавляя в нее деталей и вариантов, достраивая образ, или упрощая свойства недоступных объектов до аналогий, подбирая их из числа видимых вещей. Свойства таинственного существа, существующего в тайне, но имеющего настоящее бытие, можно было легко разгадать, вынув какое-то другое существо за уши из числа доступных выниманию, и рассмотрев внимательно его свойства. Весь мир не мог скрыться, как бы он не прятался за ближайшим домом. Весь остальной мир вел свое существование, отгородившись от Мутры, спрятавшись, поставив между собой и ней какие-нибудь горы, реки, долины, время. Изучением пустыря Мутра победила бы Гавайи, Мальдивы, вулканы Полинезии и долины Патагонии никогда не видевшие людей, просто отвернувшись от них, сказав себе, что ничего нового она там не найдет.
Вглядываясь в пустырь, и аппроксимируя его свойства до свойств остальных частей мира, нельзя не догадаться, что где-то должен находиться хозяин, тот, кто даст этому всему призрение, внимание, заботу и уход. Этот кто-то может быть просто хранителем вещей, оказавшихся у него случайно, и вовсе не занимающих его мысли, тогда, это все фактически пытается выбраться из коробки, в которую свалено, где храниться без какой-либо цели. В этом случае, Мутра полноправный участник процесса, цель которого пока совершенно не ясна, но ближайшее дело это выбраться наружу, найти там узкую щель, еще незанятую не кем, чтобы хотя бы как следует оглядеться, избежав диктата вещей посторонних, может быть, застыть там навсегда, найдя, наконец, себе место.
III
Требуется рассмотреть положение дел. Требуется приблизить глаз, поднести объект к лицу, сократить дистанцию, и войти в опасную близость с положением дел, оставаясь по возможности отстраненным субъектом, чтобы быть незамеченным, по крайней мере, до принятия решения, или обретения каких-либо выводов. Остаться тем, кому это положение дел в момент рассмотрения не сможет нанести урона. Требовалось затаиться за портьерой, боясь лишний раз пошевелиться или чихнуть, до появления главного игрока или получения сведений могущих способствовать разгадке. Эти сведения надо будет тщательно записать, и такая запись будет уже весомой уликой. До разъяснения ситуации приходится ждать. Такой отстраненный субъект посторонний, равнодушный, чужой, отторгнутый от своей жизни, сидит на чемоданах в пустыне, в тупом недоумении не ожидая даже никакого поезда, изучает карту, пока его собственная жизнь изнывает без него, не зная, куда девать лучшие свои виды.
Мутра оказалась хорошим примером того, кто находится в этом неестественном, уродливом своей уродливостью положении, вынужденно, как в уродливом свете электрической лампы оказывается тот, кто ночью включает свет, за неимением света настоящего. Все составляющие текущей ситуации нужно разложить на столе, прямо на карте расположения небесных объектов, и всех объектов, имеющих возможность повлиять на ситуацию, на такой же карте можно отметить и положение Мутры. Отстраненный наблюдатель должен хорошо понимать, что взять все составляющие, чтобы изучить их, можно только разъяв на части это целое, лишив его жизни, сделав нечто, так похожее на живую птицу, как тушка в магазине похожа на прячущегося в лесу фазана.
Нельзя упустить ничего. Любой объект, след которого мог просматривается в том, или ином месте, то, все, что может оказаться отражением, нечаянно оставленным отпечатком, рисунком, лишь после специальной обработки получающим реальные контуры – все следует учесть, составляя мозаику, от которой может закружиться голова, открыв наконец то, что не нужно знать. Следы Мутры здесь лучший объект для исследования. Так дрозофила подходит генетикам как нельзя лучше. Прости, дрозофила за все, что с тобой делают. Для ученого такая дрозофила идет впереди него в темноте, держа в руке факел, и бесстрашно входя туда, куда никто другой войти не может. Только так, осторожно крадясь по следам Мутры и можно пройти туда куда можно пройти.
Следовало готовиться к этому возможному кружению головы, и возникающей тошноте. Тошнота показывает тебе содержимое твоих внутренностей, что ты и искал. Содержимое, разложенное в анатомическом тазу, или разбросанное по комнате, показывает то, чего ты не должен был видеть и знать, а теперь знаешь. Все признаки следует разместить на правильной координатной сетке, той самой, которая дает правильный порядок вещей, уточная ценность каждого фактора и взаимное влияние их друг на друга. Над этой картой, нужно было, как следует, изучить текущее положение дел, и рассмотреть все варианты развития событий. Такая карта расставит все точки над и. Карта будет последним фактором, бумагой, за которой уже ничего не может быть, конечно, если она будет составлена как следует. Держа в руке такую карту, бесполезно искать что-то на обороте, на лицевой стороне написано все. Здесь стоянка в северной бухте, здесь остров скелета. Такая карта, это последнее сказанное слово.
Парение над картой дает некоторую власть, но чисто номинально. Власть наблюдателя. Власть того, кто не вмешивается, кто существует отдельно, кто отстранен, может иметь любое мнение, но реализовать выводы не сможет, как бы красиво и витиевато это мнение не было. Паря над такой картой, видя ужасное положение дел, и даже понимая меры, с помощью которых можно исправить ситуацию, можно лишь скрипеть зубами и стонать, но эти стоны никто не услышит, так что ты сам удивишься, повторишь стоны снова, не того, чтобы кто-то дернулся, услышав твой зов. Из числа тех, кто мог бы услышать, принять к сведению, получить приказ, указание, совет, никто не расслышит даже намека, даже малейшего шороха, напоминающего твой голос. Полное бессилие. Сейчас, в самом начале дел, нужно превратиться в такого отстраненного, наблюдающего духа. Такой дух, помимо прочего, оставляет пусть малые, но возможные радости без призрения. Эти радости ластились к тебе мягким животным, стараясь радостно поцеловать тебя, и вот их приходится оставить без внимания, как оставляют чужих. Становясь холодным наблюдателем, вслед за Мутрой приходится подниматься, собрав котому, и выходить наружу, оставив трепетную жизнь, ждущую реального пробуждения, чтобы принять участие Мутры в своих несложных делах, не дав этой жизни ответа, оставляя в недоумении, даже не обещая вернуться. Мутра уже прошла вперед.
Сначала необходимо описать начало начал. На графике движений нужно поставить точку отсчета. Только из этой точки можно строить дальнейшие схемы, только сверяя с началом координат можно надеяться понять все построение. Дальше используется модель так, как будто эта модель поможет оказаться там, где оказаться нужно. Мы влезаем в скафандр, надеясь оказаться в царстве подводного царя.
Начало координат может быть описано следующим образом. Только что, до пробуждения Мутры, здесь, и в комнате, и за окном, ничего не было. Если все элементы находились здесь, они были перемешаны как игрушки в коробке, не составляя единой картины, и не могли действовать согласовано. Находящиеся в коробке элементы могли быть описаны с использованием общих атрибутов.
Никаких тонких нитей связей любви, зависимости, влечения, вражды, нужды между объектами не было. Мы могли только ожидать появления этих связей в будущем. Именно эта модель может быть выбрана в качестве набора понятий, описывающих начало координат. Начало, это ключ, это скрип той самой двери, в которую мы стремимся пройти. Набор понятий верный, это доказывается нижеследующим рассуждением.
Мутра находилась во сне, а значит, она отсутствовала в текущем порядке вещей, а значит, текущего порядка вещей не существовало, а значит, Мутра может все, а значит, ей ничего не нужно. Отступление. Погружением в сон, Мутра уничтожала квартиру, дом, улицу, город, выключая за собой единственный свет. Все вещи в комнате Мутры, глядя на уход Мутры во тьму, сами покорно готовились принять такую же участь, и растворялись в небытии, уйдя вслед за ней, покорно наклонив голову и ступая след в след. Как только Мутра засыпала, на сенсоре исчезало и все остальное.
Дома засыпали, вместе с Мутрой, которая вместо сна могла бы вглядываться в желтые, или черные окна, бодрствуя, и служа строгим наблюдателем. Мутра могла бы служить тем, в чьем окне горит свет, тем, зная о наличии кого, кто-то будет ободрен. Вместо этого, своим сном Мутра сгребала дома в кучу, и эта куча отправлялась на временное хранение в какой-то коробке, или сжигалась дотла. Для доказательства этого положения можно отослать к библиотекам по теории шкал в теории относительности.
Мир уничтожался, испытывал такую участь задолго до водворения этого порядка в окончательном виде, по вине Мутры, не желающей изображать из себя наблюдателя, ради мифического путника готового однажды постучаться в окно. Мысленно взяв пример домов, и улиц в момент ее засыпания, Мутра, если хотела, могла сама подготовиться к такому моменту темноты, чтобы однажды взять, и не проснуться. Мы, вслед за ней, можем тоже самое, использовав ее опыт.
Когда Мутра, лежащая на боку, открыла один глаз, мир Мутры, который является объектом изучения, родился. Мир Мутры почуял, что он кому-то нужен, и тихонько нашел способ выбраться из коробки, и приблизиться и тому, кто нуждается в нем. До этого ему не было смысла вылезать из коробки. Мир лежал, собравшись в калачик, не чувствуя кого-то, кому он нужен. Теперь Мутра зашевелилась, веки вздрогнули, и была зарегистрирована волна, пробудившая живое. Мир посчитал нужным явиться на свет божий, покинув свое уютное место в небытии, где мог бы пребывать вечно. Вечность приходилось вешать в шкаф, и одеваться в старение, начинающееся сразу за гранью. Мир покинул уютную вечность, не в силах обмануть ожидания Мутры, открывшей один глаз, и ждущей места, куда поставить ногу, дабы преклонить главу, прислонив спину.
Доказательства могущества Мутры налицо, но рассмотреть это сейчас вряд ли возможно. Рассматривая, мы можем узнать лишнее. Так, увидев след кого-то, пусть даже того, кого разыскиваешь долго, за кем идешь годами, не уставая и не жалуясь, и наконец, видишь его след, к этому моменту уже начав сомневаться в его существовании. Увидев, наконец, след, следует аккуратно сложить его к остальным доказательствам, боясь спугнуть возможное открытие одним неосторожным движением. Уверение в окончании исследования, утешит тебя, напоит отваром, ты сразу забудешь все, уляжешься спать, и проснешься здоровым.
Мутра открыла глаза. Возникли травы, их стебли насытились соком, кроны деревьев купались в солнечном свете, потоком льющимся с неба, где-то далеко на льдине, проснулись детеныши тюленя, и моргая слезящимися от блеска глазками уставились в сине-голубой сверкающий мир. Прямо рядом с ним зияла сине-зеленая прохладная бездна, предназначенная стать их домом. Мутра вдохнула жизнь в мир, и поднялась на ноги. Тихонько следуем за ней.
Это, разумеется, номинальный взгляд, одна из теорий, точка зрения, способная объяснить кое-какие моменты, пригодная на короткое время, по истечении которого эту теорию нужно будет заменять другой. Для продвижения вперед, в кромешной тьме, нужен прожектор, когда он исчерпал себя, его нужно менять. Прожектор, служивший тебе многая лета, теперь вовсе не думает о тебе, сидя на лавке, глядя пустыми глазницами в нужное только ему пространство, уже недоступное тебе.
Для рассмотрения вещей ближайших, прожектор нужен один, для рассмотрения вещей дальних, прожектор нужно подбирать особым образом. Так, пока прежний прожектор еще жив, пройдя с ним лес и буреломы, оставляешь его навсегда, углубляясь в горы так, как будто до этого он тебе только мешал, и ты не будешь ему благодарен. Сказка о рождении Мутрой целого мира годилась для первых двух минут после пробуждения, пока душа Мутры испытывает радостное удивление, и  это удивление можно легко можно зарегистрировать. Надевая одежду этой теории, исследователь знает, что скоро придется ее снять, и испытывает от этого ужас пустоты под ногами, ужас знания, построенного на песке, соглашаясь на это ради спокойного путешествия первых трех минут.
Тем не менее, именно эта ложная, неоправданная, необоснованная теория позволяла сущности радости получить доступ в утро. Душа приближается к окну, как ребенок приближается к стеклу аквариума, надеясь, что сможет переселиться к рыбам навсегда. Такой ребенок забывает даже свое собственное имя, не в силах оторваться от красоты, которая находится перед ним. Именно ложная теория позволила наблюдателю за Мутрой пережить радость ребенка, на самом деле ни на секунду не забывая об условности, неверности, и готовности ложного представления в любой момент предать, передав ее в руки настоящему положению вещей.
Через несколько минут Мутра окончательно проснулась. Назад пути нет, там каменная стена, точка, за которую еще можно цепляться, пройдена, и даже указатель на нее исчез. Начало начал начато ради начала. Движение сил, для которых Мутра лишь игрушка, уже пару часов идет полным ходом. Такое продолжалось и ранее, но она не понимала всей тяжести своего положения. Сейчас Мутра принимает возможность осознавать за наказание. Сознание, это визит надзирателя с фонариком в руках, специально освещающего твою камеру, чтобы физические мучения усугубить моральными. Движение самостоятельных сил, идущих самостоятельно, идет полным ходом, но до этого Мутра была подобна мертвой, неживой вещи, которая ради ее же счастья лишена способности жизни, а теперь Мутра отверзла очи, и поставлена лицом к лицу со своим положением со всей возможной силой и ясностью ясности. Увернуться она не может, передавая исследователю острую боль.
Можно представить дом, улицу, город, планету, систему, галактику, галактики всей массой нависающие над Мутрой, и заставляющие ее двигаться тем путем, которым ей придется двигаться, в тот самый момент, когда ей хотелось бы двигаться иным путем. Вместо этого, выбранного ей пути, Мутру возьмут за руку, и поведут, без каких-либо извинений или любых других проявлений деликатности. Где-то там, в глубине затаился тот, кто является всему причиной. Про него сейчас можно твердо узнать только наличие у него как раз этого самого свойства отсутствия деликатности. Еще одна гайка, которую можно вынуть изо рта, и положить к остальным доказательствам. Требовалось его найти, чтобы хотя бы поглядеть в его глаза. Может быть, хотя бы выражением глаз он выразит сожаление. Если это будет именно так, вопрос о возникновении Мутры останется открытым, раз создавший ее сожалеет. Сожалеет так, как будто совершил ошибку. Может быть, если тот, кто поместил Мутру в эти пенаты, сделал это не нарочно, его рукой двигала другая сила, которую снова предстоит искать. Это значит, снова надо будет собираться, и двигаться в путь, испытывая раздражение разочарования, разыскивая место, где находится сила. Сила, заставившая совершить эту ошибку. Однако, этот вопрос темен впредь до окончания расследования.
Теперь отступление и фантазия. Теория, которую схоласты не допустили на страницы книг.
Так же, как произошло начало дня для Мутры, начало дня произошло и для того, кто сейчас скрывается в глубинах космоса. Возможно, однажды он тоже проснулся среди скоплений галактик, ослепленный их радиоактивным сиянием. Сияние мира должно было раздавить его, поразить ужасом, так, как будто под этим ярким прожектором нет никакого смысла делать защитные движения, или искать укрытие. Демиург проснулся ошарашенный тем, что видит. Он срочно стал рыть себе нору, пытаясь даже скрыть следы своей деятельности. Демиург стал прятать вынутую землю, унося ее подальше, и маскировать вход ветками. Тогда, вся работа, видимая в этом мире, это мироустройство, идущее по пути усложнения, как выражение ужаса, охватившего того, кто не видел другой возможности выжить, кроме как пытаться создать убежище.
Мир, как убежище, в пестроте которого можно скрыться, как скрываются в лесу. Свойства этого убежища должны описывать дальнейшую судьбу вселенной, раз эти свойства рождены как раз предвидением этой судьбы. Демиург, должен был видеть все дальнейшее как на ладони, и создавая себе нору, фактически, записал на ее стенах то, что видел, вольно, или невольно проявив все свои опасения. Так, измеряя толщину стен бомбоубежища можно понять логику его инженеров. То, что успело стать новым защищенным домом демиурга, норой, остывает, теряет свет, все части разбегаются. В этом убегании нет жажды обретения самостоятельного бытия, но только проявление мертвого сна, бороться с которым просто не хватает сил. Это будущая судьба демиурга, для предотвращения которой почти нет времени. Времени настолько нет, что демиург раб своей идеи, остановить грядущую гибель, которой ему грозить разрушающаяся на его глазах камера его вселенной. Зная это, схоласты жалели создателя, не печатали эту теорию в книгах, и вычеркивали ее из планов дискуссий.
Отступление от отступления. Ангел затрубил. Звезды исчезли, не оставив даже тонкой дымки на том месте, где они только что были. Все небесные светила заняли соответствующий им дневной порядок. Солнце двумя руками взяло хлеб Земли, и начало завтракать, откусывая огромные куски. Откушенное сей же час отрастало заново, и там где оставались капли крови, возникали крохотные поселения, следы будущих городов, рождались люди, или погибали заблудившиеся путники. На месте укусов солнца происходила смена порядка вещей. Реки втиснулись в берега, и стали слепить глаза, отражая солнечный свет, давая возможность небесным прохожим ориентироваться по их блеску, а рыбам жить своей будничной жизнью. Деревья стали лопотать что-то дневное, договариваясь с воздухом, которому протягивали листья. Реки, моря, горы, протянули свои сплетающиеся щупальца, начав самостоятельную жизнь, не подчиняющуюся воле и задачам светила, держащего землю обеими руками, лишь пользуясь возможностью, спеша осуществить свою жизнь, полную загадочных тайн, скрывающихся в пещерах, открытых на ослепительных склонах, формирующих заливы, проливы, заводи, стремясь доесть все остатки солнечного света, пользуясь им для собственной жизни, в которой они надеялись никому никогда не давать никакого отчета.
Где-то должны проснуться другие миры. Не обязательно в этот момент, может быть раньше, или позже, или, возможно, все-таки именно в этот момент. Между этим миром, где находится наблюдатель, и другим миром, где может находиться кто-то еще, нет никакой синхронизации, и нет никакой связи. Это нет настолько определенно, что даже пытаться искать эту связь, рассчитывая на прояснение ситуации нет смысла. Тот, кто проснулся в другой вселенной, проснулся без всякой связи с тобой, и его утро, полное света и смысла, или полное боли и ужаса, или полной животной радости, или полное напряженного ожидания проходит вне всякой связи с тобой, даже если он ждет именно твой голос. Такой ждущий, знает, что ожидание будет тщетно, а значит, его утро лишено смысла, и нужно ждать другого утра.
 Отступление N. Положение. Записи души, в поисках лучшего места. Доказательство. Выход из комнаты заперт потолком, полом, окном, дверью, стенами, и знанием того, что за границами комнаты незнакомый мир, лишь часть возможностей которого исследована. Прогулка по пыльной дороге в ямах, детские игры с изучением травы, из которой на изломе вытекает пенящаяся капля сока, трех растущих возле перекрестка изогнутых сосен, заброшенного сарая, с кучей журналов, пропитанных грязью от многочисленных весенних вод, все равно дадут знание лишь небольшой части возможностей этого мира. Можно долго сидеть возле окна с биноклем, разглядывая малейшие особенности забора, все равно неизвестно, какой гость может спуститься с горы, раз гора а. такая большая, б. так далеко от города, в. покрыта лесом. Продолжать можно долго, даже исчерпав алфавит, что одно доказывает положение. Любые перемещения вне комнаты, до полного изучения всей комбинации возможностей, это всегда соглашение о том, что путешественник готов к неожиданностям, то есть, дал согласие на смерть.
Ты взвесил смерть, осмотрел со всех сторон, и согласился, словно выбирал рыбу. Ты даже приветствуешь эту неожиданность, надеясь в ней различить рану пространства, чтобы заглянуть внутрь, разглядеть устройство. Ты можешь пожалеть пространство, предложив ему бальзам твоей матушки, делая это без всякой задней мысли, не ожидая в ответ ничего, но, кстати, именно так можно стать другом пространства, хотя бы в последний миг. Тогда на прощанье оно тебя пожалеет, проводив до конца. Только глупость здесь способствует утешению, и иногда приходиться к ней прибегать, как к глотку из фляги, чтобы все-таки решиться сделать шаг, и оказаться на улице, покинув пространство, которое привыкло видеть тебя постоянно перед глазами.
После твоего истребления ни одно событие, идущее сейчас, не изменит маршрута, правил, напряжения, глубины, цвета, продолжаясь так, как продолжалось до тебя, подтвердив злое неучастие в твоей судьбе, подтвердив то, что ты здесь элемент лишний, и правильно искал иного места, в котором тебя ждут. Собираясь покинуть тело, нужно помнить эти особенности внешнего мира, держать их в голове, готовясь сделать этот шаг. Остается оставленным все, что любимо, или не любимо, но стало частью тебя. В тот момент, когда решаешь отправиться на исследование новой жизни, должно быть понимание, что связи с привычным окружением, которое уже не мыслит себя без тебя, мертвы. Дергая за ниточку, идущую от тебя к дивану, с которым связано ощущение весны, обнаженной любимой, заболевшего кота, тихих вечеров без единого движения, больше не получишь ответа. Такой диван живое существо, полноправно действующее в твоей памяти, а значит, в твоей жизни тоже. Диван, шкаф, тумбочка, кровать, занавеска, подоконник, это все полноценные существа, принимающие участие в тебе, привязавшие тебя болью, любовью или ненавистью. Любое событие происходило с участием этих существ, они даже ближе чем семья, пусть такая близость пугает уродством. Теперь вместо живых участников, имеющих свое лицо, свой голос, так знакомый тебе, знающий твое имя, только неживая природа. Ты один, окружающее пространство можно мысленно уничтожить, так как оно уже уничтожено a posteriory. Из числа вещей оставленных, тебе уже никто не поможет, причем не как предатели, а как тот, в ком больше нет жизненной силы. Как тот, кто давно покинул это место, оставив тебе на руках лишь пустой кокон. Кокон уродливый и страшный, служит даже не напоминанием о былой дружбе, а грозным описанием ситуации, в которой ты оказался. Едва приняв решение покинуть это место, ты обнаруживаешь, что теперь здесь ничего нет, а значит, это место можно покидать, не оглядываясь назад, что и требовалось доказать.
IV
Мутра поднялась. Любой, желающий наблюдать ее, буде такой наблюдатель нашелся бы, видел бы ее стоящей на двух ногах, в халате, накинутом на ночную рубашку, с растрепанными волосами, и с отверстыми очами. Очи отверсты, то есть, готовы принять весь мир, в таком виде, в котором он соизволит быть. Мутра проснулась, и действовала в пространстве и времени дня, которое действовало здесь само, никого не ожидая, но и не изгоняя. Это пространство потеснилось, приняв нового постояльца, не испытывая от этого ни раздражения ни сожаления, приняв постояльца как должное, как само собой разумеющееся утеснение. Мутре не нужна была такая милость, так как, попадая сюда, пусть даже в хорошие условия, она попала сюда невольно, как ведущийся на веревке под кнутом, и естественно было бы ожидать какого-нибудь клейма на лбу.
Мутра никому не выказывала своего желания оказаться именно здесь. Она не могла припомнить кого-то, кто бы вздыхал за шелковой занавеской, и скучал, запоминая ее пожелания. Такой слушающий добр, и милостив. Его не было. И теперь милость дня, милостиво принявшего её в объятия, не радовала Мутру, знающую кое-какую истину о своем положении. Милость эта была бессмысленна, лишена разума и понимания, глаза этой милости были закрыты, а значит, ситуация требовала особой осторожности. В любой момент милость станет немилостью, не вызвав смущения милостивого автора милости, должного нанизать тебя на шомпол немилости, пусть даже проливая слезы милости.
День принял Мутру на ладонь. День сгреб Мутру как сгребают крошки со стола, как нечто драгоценное, боясь обронить. На своей шершавой ладони день приблизил Мутру к лицу, и внимательно разглядывал. Потом такие крошки забрасывают в пасть.
Наблюдающий за Мутрой мог потерять ее в числе явлений, сгребенных днем на ладонь, но приходится следить тщательно, если есть желание не дать порваться нити исследования. День взял Мутру в свои пенаты, в то, что принадлежит ему, что является его подворьем, местом проявления им своих желаний. Так открывают вечером ворота, и запускают гулявшую живность в тепло, туда, где пахнет кашей и хлебом.
День играет сам с собой, занимается своими делами, ставит опыты лишь для себя, а Мутра лишь атрибут деятельности, часть эманации явления. Атрибут лишен имени, когда он рассматривается в числе атрибутов, а именно так он и рассматривается. Мутра один из камней дорожки, по которой пройдет вельможа. Этот камень, почему-то снабжен глазами и мозгом, которые лучше было бы оставить на входе. Такой камень сам может шевелиться. В пустыне Аризоны есть долина сбегающих камней.
Мутра гость, внешний чужеродный элемент, не нужный дню. Это ясно из того, что без нее, и до нее, день шел таким же порядком как и с ней. Если заменить кур на гусей, ворота двора вечером все равно будут открываться. Как бы после этого факта день не выказывал своего расположения к Мутре, следовало это расположение проверять трижды, и все равно не верить. Здесь дается уникальный шанс из штабного блиндажа наблюдать в действии опасность, нанося ее на штабные карты для будущих компаний. Всюду надо осторожно пытаться заглянуть за декорации, проткнув их носом, чтобы понять, что же там скрывается на самом деле, в общем, не удивившись увиденному.
День бережно поднял Мутру, и перенес в свои владения, подчиняясь странному инстинкту согреть дыханием кого-нибудь, вернув этого кого-то в стадо. День поднес Мутру к губам, вдохнул в нее жизненную силу, и осторожно пытался подобрать ей какую-нибудь погремушку, чтобы увидеть движение на дорогом лице. Если ничего, что пришлось бы Мутре по душе, не нашлось бы, день заболел бы от огорчения. Видя эту заботу, можно только сильнее ощутить бездну, в которой находится Мутра.
День, только крохотный островок в этой ночи, и наличие этого островка не только не уничтожает бездну, но и подчеркивает весь ее холод, как будто день договорился с бездной, помогать пугать Мутру, показывая каждым жестом, что Мутра не вырвется за ее пределы. В милостивых жестах дня, на самом деле, чувствуется сговор, от этого тепла еще холодней. Протягивая руку к очередному подарку дня, лежащему на подносе, Мутра не могла и не хотела избавиться от голоса, расставляющего все на свои места, показывая, кто здесь кто, где здесь где, и как здесь как. Мы, продвигаясь за Мутрой, этот голос запишем.
Даже если Мутра не желала чего-то сбывающегося, видя это сбывающееся, ежилась и морщилась, смущая это расцветающее для нее выражением своего того, на чем у нее могло появиться выражение. Даже если Мутра желала другого не сбывающегося,  желая вывести его за руку на яркий свет из тумана небытия, чтобы увидеть, как его щеки залил румянец радости и стыда. Даже если Мутра считала, что вторжение дня недопустимо без ее воли, которой никто никогда не спрашивал, а ставил галочку против ее имени, просто посмотрев на Мутру мельком, поверх очков, и тут же обратившись к другому объекту. Даже если воля Мутры была несуразнее несуразности, но все равно была высказана. В любом случае сейчас приходилось обживать пространство дня, того самого, которое разверзлось запахом каши и свежего хлеба. Другого ей было не предложено, никто не подвел ее к стенду, показав его, и отойдя в сторону, чтобы деликатно не мешать выбору, одной деликатностью проявляя то отношение, которого Мутра ждала. Такая деликатность проявляет то скрытое уважение, которое не решаются выразить словами, чтобы не спугнуть чувство. Вместо всего этого Мутра открыла глаза там, где она открыла, сразу же скривившись от боли, унижения и позора, желая забиться под кровать, чтобы там, под кроватью, крохотным пространством и тьмой имитировать что должно. Отметим и это.
По сути, это изгнание. Исход из мест лучших, в места которые начались с подъемом солнца над восточным горизонтом. Места начались примерно три часа назад, когда небо ухнуло, и раздался барабанный бой как в цирке. Тому, кого изгнали, вначале приходится сидеть на собственных вещах, с ощущением тупой, немой боли. Места, бывшие лучшими, теперь недоступны. Эту недоступность декларирует тонкая граница света и тени, быстро опускающаяся по горе, которая нависает вдалеке.
Это граница является несомненным признаком, на который можно смотреть, сомневаясь только тому, видишь ты его или нет, но не тому, какое значение этого признака. Эта надпись составлена так, что не вызывает двойного толкования. Дома, рощи, места любви, места радости теперь лишь память, то есть бесполезны. Такие призраки могут стоять, сгрудившись над тобой, но они уже не утешают. Даже если они не призраки, если просто не рассматривать их местоположение, если просто закрыть глаза на память о них, как на вещь бесполезную, останется боль, как вещь, которая у тебя в руках, как то, что есть.
Боль из раны, возникшей в момент отторжения от материнской груди. Эту боль можно только терпеть, что неминуемо оставит след в виде жажды мести. Причина этой мести позже может быть потеряна, недаром она была обнаружена только таким сложным образом. Такая причина живет отдельно от следствия, все-таки управляя им, хоть и забыта. Тем не менее, жажда мести без причины даже еще сильнее. Усиление действия жажды это тот самый неявный признак, по которому можно пытаться подозревать эту самую причину. Как пример можно установить то, как в другой науке астрономические объекты обнаруживаются по следам, оставленным ими в орбите других объектов.
Эта боль, возникшая от жажды мести, этот мутный, черный комок, от которого хочется как можно скорее избавиться, этот лишний жилец в твоем доме, это и есть единственная память о покинутых навсегда местах. Та ниточка, которую удалось обнаружить, которая является тихим голосом кого-то, кто хотел дать знать о себе. В таком комке нет даже понимания, нет возможности его расспросить, попросить оживить дорогие образы, навести на резкость, чтобы видя образы появившимися из тумана на секунду хотя бы так, мысленно, а значит уродливо, ущербно, но все-таки вернуться к ним. Разговаривая с отцом, будешь бояться пожать его руку. Вернуться как слепой инвалид, а не как полный сил сын муж брат. Такая ниточка, должная было указать направление, найденная еще не говорит ни о чем, только заставляет сердце вздрогнуть.
Боль это завершение ситуации, точка, знак окончания, без всяких выводов и продолжений, этот визитер появляется в последний момент, лишь известить тебя о завершении ситуации, не испытывая никаких эмоций и никакого волнения по поводу твоей возможной реакции на его сообщение. Боль нужно только отметить в числе найденных артефактов.
Не только Мутра начинает свой особый процесс с началом дня, с восходом солнца небо обретает завершенную форму. Ночью у неба нет формы, значит, оно бесприютно, так как может быть всюду, и скитается по всей вселенной, находясь сразу везде, а значит, нигде не имея пристанища. Небо ночью это душа, которая не знает, куда деваться от собственной бесконечности, пытается ее сбросить, обрести завершенную форму, чтобы хотя примерно узнать, кто она на самом деле.
Душа ищет места, которого достойна, чтобы изучать свои свойства, хотя бы так получив возможность себя полюбить, после того как хоть как-то себя увидеть, в каком-либо завершенном проявлении. Поход внутри себя с факелом звезды в поисках места, где приклонить главу. Лишь с восходом солнца небо обретает форму, становится ограниченным в размерах, значит может изучать свои появившиеся руки, ноги, голову, туловище. Это тело, наконец, будет завершенным, не будет ускользать от внимания, будет доступно тому, чтобы привязаться к нему, не ожидая его бегства в другой образ, в котором ему, этому убежавшему, лучше и проще.
Только так любовь и может проявиться, если найдет объект, точку закрепления, даже если эта точка любви плюшевая игрушка, затасканная и покрытая пылью, случайно найденная в разрушенном доме. Доска с надписью rosebud. Вечером весь родившийся под ладонью небесного купола мир будет снова разогнан, небо снова бесприютно двинется в поиск, гонимое ужасом этого бесконечного пространства, в котором, по видимому, не найти себе законного места. Но это занятия неба, какими бы они не были. Для нас важно, что небо на Мутру обрушивало подтверждение факта изгнания из мест лучших в места, где Мутра сейчас пребывает, бодрствует, и готовится принять все местные законы к исполнению.
Небо, обретало днем конкретную форму, но вместе с ней тысячу вещей, которых надо согреть, даже если они не вызывают любви. Эти вещи разбегались в разные стороны, как уродливые дети-мыши, которых требовалось кормить, насыпая кашу в корыто, пряча это стадо от случайных прохожих и гостей, стыдясь такой жизни. Точно так, Мутра вынуждена была свыкаться с вещами, образующими день, живущими своей жизнью, не замечая Мутры, и так же случайно попадая в окружение Мутры, как и она сама попалась им на пути. Мутра испытывала такое же тяжелое равнодушие к окружению, какое испытывали и вещи по отношению к ней, вынужденные терпеть Мутру, вместо кого-то другого, что невольно читалось по их лицам. Тяжелое равнодушие нахально развалилось кирпичом там, где должно было быть что-то другое, и сам кирпич, и причина его появления, вызывали недоумение.
Всю память о лучших местах, где она, память, могла бы быть, нужно изгнать, запретить ей возвращаться, плотно закрыть дверь, не пуская больше на порог, стоя за дверью, слушая, как эта память скребется в испуганном недоумении. То есть, самое дорогое, что в тебе есть, призрак друга, самого этого друга, принявшего мысленную форму, нужно заставить замолчать, выгнать на холод, где он будет существовать, забывая тебя. В пустыне с тобой говорит песок, но ты не хочешь слышать этого собеседника.
Друг раньше приходил, сидел рядом с тобой, был в твоем доме, и вот теперь, когда он держит в руках ту часть тебя, которую ты отдал, полностью ему доверяя, теперь действовать надо так, как будто его нет рядом, как будто вообще ничего нет, что стоило бы внимания и любви, хотя это, стоящее любви находится рядом, и ждет только одного твоего приветливого взгляда. Призрак становился фотографией, с которой не связано ничего, просто клочком бумаги, прямоугольником плотного картона, с изображением, на котором не задержится взгляд. Однако память об этом призраке должна оставаться в памяти, иначе, что легко видно всякому, грозит подчинение разума местным законам. Разговаривать этому призраку позволять нельзя, превратив его в немую вещь, и поставив в простенок, как статую, хотя он будет недоуменно моргать, готовясь заплакать. На твоих глазах любимый становится уродом, и ему даже нельзя выражением лица передать подсказку. Ты можешь лишь время от времени навещать этого друга, приносить ему еду и лекарства, на самом деле все больше отдаляясь от него, греша против него просто тем, что твоя жизнь продолжается, тогда как он изолирован от нее, чего раньше представить было нельзя.
В любом случае, даже имея сердце, постоянно обливающееся кровью, необходимо хотя бы внешне сохранять образ согласия, так как это, очевидно, единственный способ рано или поздно отомстить, хотя бы местью почтив память того, кого ты предаешь, делая шаг в надвигающийся день. Делая шаг, зачеркиваешь все, что сзади, даже если сзади рухнет дом, как однажды рухнул дом Ашеров. Носком ботинка проводишь черту на песке, слыша приятный шорох, который в детстве казался самым важным.
Кажется, что день радует тебя, занимая все мысли, словно в них уже полностью уничтожено место, которое раньше занимала память о вещах действительно стоящих любви и внимания. Работа сделана, даже кто-то прошелся, собирая любой, случайно оставшийся мусор. Оглядываться тебе незачем, там только соляная пустыня.
Память о необходимости мести живет внутри тебя зверем, делая из тебя чужого в любой ситуации. Такой зверь строго бдит, постоянно хватая тебя за руку, не давая тебе возможности стать полноправным участником праздника. Каждая вещь, доступная руке или взгляду здесь отторгается этим зверем, он выхватывает ее из рук, и бросает на землю. Этот зверь ни на секунду не даст покоя, готовый в любой момент прошипеть в ухо злобное поучение. В знойный день вдруг охватывает холод, глаза застилает марево, и перед взором проходит мираж. Это этот зверь, непонятно с какой целью однажды пригретый тобой, настораживается, и поднимает уши.
Существование, тем более в описанных рамках диктуемых знанием о причине мести, требовало соблюдения приличий, на самом деле не приличий, а правил, подтверждающих твое подчинение местному закону, хотя бы некоторым внешним образом. Ты должен идти, опустив глаза долу, сгорбив плечи, с кругом на лбу или спине или груди, не забывая кое-что. Это знак, говорящий, что всю рабскую пошлину ты уплатил до последней полушки, или готов ее оплатить при первом же удобном случае. Пусть этот знак невиден, крохотный чип, тайное пожатие, можно обманывать себя, но на самом деле, он есть. Можно разглядывать этот знак, трогать его, изучать скрывшись от всех, так как он не оставляет тебя даже там, куда скрываются ради себя.
К примеру, Мутра, как объект исследования, могла бы выпрыгнуть из окна, требуя возможности летать, или захотела бы питаться камнями, желая, чтобы ее желудок переваривал их, и находил в них питательные вещества, но это как раз не было бы соблюдением приличий. Уничтожить эту подпись нельзя, она придет с палачами, доказывая правоту, будет стоять за их спинами наблюдать за твоей горячкой под пыткой.
Уничтожение твоей подписи под законом условностей было бы соблюдением неприличий. Диссонанс с порядком вещей, строго следящим за выполнением своих дурацких постановлений, ничуть не лучших тех, которые могла бы придумать себе, скажем сама Мутра, вынужденная теперь исполнять чужие постановления с самого утра. Носитель этого диссонанса, не соблюдающий правил, будет найден сейчас же, он сам укажет на себя пальцем, словно призывая кару на свою голову. Он является черным среди круглых, белым среди кислых, круглым среди мокрых, квадратным среди теплых, и такой виден сразу. Поэтому следует надеть каску.
На таком черная метка, живущий по законам места, которое он считает родиной, здесь, где для него вовсе не родина, будет отторгнут, как чужеродное тело, с болью, воспалением, гноем, покраснением и повышением температуры, всеми признаками отторжения, за описанием которых можно отослать к соответствующим учебникам, как эту часть уже описали как следует. Мутра, претворяя поведение, которое она могла считать истинным, грозила попасть в число изгоев, чего ей вовсе сейчас не хотелось, хотя мы могли бы наблюдать последствия такого образа действий.
В изгоя могут плевать. Выполнение своих собственных правил, тех, которые знаешь лишь ты, служение тому, что любишь, приносит жертву лишь мертвому призраку, статуе, алтарю. Такой призрак уже равнодушен к твоему проявлению привязанности, отворачиваясь от него, или не отворачиваясь, а разглядывая его с тем же равнодушием, с которым он будет разглядывать любой, ненужный предмет.
Алтарь уже не связан с тем, символом общения с кем он служит, чей статуей он является, чьи слова записаны на нем, пусть даже это слова – воруй, убивай. Тот, ради которого ты этот алтарь поставил, никогда не услышит слов, сказанных в пределе этого храма о верности ему до гроба. Истинный виновник не сможет оценить твою жертву, скорее он старался бы сохранить тебя, так передав тебе свою нить любви, просто зная, что ради него ты готов выброситься из окна, требуя себе возможности летать, предупредив тебя, что летать не стоит.
Требуется соблюдать чужой ритуал, носить жалкую, печальную маску. Маска отодвигает тебя от жизни, в темную комнату, ты будешь лишь слушать звуки чужого пира. Нужно выполнять все действия, которые чужды здоровым инстинктам, воспитанным совсем в других местах. Инстинкты не узнают местность, тоскуют, и начинают болеть, не умея сопротивляться, принимая удар  покорно улегшись посреди пастбища, на котором нет ни единой знакомой им травинки.
Маска делает из тебя чужого. Маска хорошо умеет это делать, у нее большой опыт, руки у нее заточены на это, и обучены во многих опытах. Маска хорошо умеет засучить рукава, протянуть свои ручищи и сработать как заправский хирург. Тебя уже не сможет узнать пришелец из родных мест, проходящий мимо в поисках родной души. Он мог бы, зацепившись взглядом, почуять голос из давно оставленных мест, ради которого он и рыщет вокруг, и понять, что его путешествие закончено, то есть, можно сесть, и отдохнуть, но отдохнуть ему не придется. Теперь ты лишь проводишь взглядом такого, ищущего родную душу, не окликнув его. Даже если на тебе маска раскрашена алмазами и золотыми нитями, и наполняет твой облик благородством и красотой, это чужое благородство, взятое на прокат там, где ты брать что-то не имел права.
Это благородство кого-то иного, чужой мундир, который кто-то заслужил, а ты лишь надел его, взяв на прокат, то есть, должен будешь отдать назад. Всякий узнает самозванца, пряча лицо под маской, приходится чувствовать себя вором. Эту маску тебе предлагают, принимая тебя, встречая тебя в роддоме, склоняясь над тобой, и сразу закрывая твое лицо маской, той самой, что хорошо знает свое дело. Маска, которую предложили тебе на бархатной подушке, воображая, что доставили радость, для тебя является позорным столбом, так что каждый проходящий может плюнуть в тебя, или поднять специально лежащую рядом дубину. Этот удар ты чувствуешь на себе заранее, даже если никто не наклоняется за палкой. Ты станешь безумцем, то есть, начнешь новую жизнь, словно тебя изменили каким-то переключателем. Если есть переключатель, значит, есть ведущие к тебе проводки. Переключатель щелкнул, а значит, все придется начинать сначала, перед тобой чистый лист бумаги там, где раньше были знаки, с любовью написанные тобой самим своей собственной рукой.
Необходимость носить маску для Мутры это лишь подтверждение того, что она вынуждена прятать истинное лицо, отворачиваться от него, отказываться от его дружбы. Мы, как исследователи, можем приподнять эту маску, может быть, найти под ней другую, поднять ее, и так неизвестное число раз, вплоть до обнаружения истинного лица, для чего может понадобиться неизвестное количество времени, например такое, какое нужно для достижения соседней звезды на звездолете неизвестной мощности.
Истинное лицо огорчается, будучи запертое в чулан, изолированное от шумящей рядом жизни. Лицо хотело бы себя явить на празднике, принять в нем подобающее участие, и вот теперь лицо заперто там, где шуршат мыши, невозможно распрямиться, плохо пахнет, и вынуждено искать в памяти место, где оно когда-то провинилось. Сюда доносится звук праздника шумящего рядом. Звук праздника нашел способ явиться сюда, надеясь хоть так утешить тебя, сесть рядом, преломить с тобой кусок хлеба, и вновь вернуться к гостям.
Тебе самому посередине праздника хочется придти в чулан, сесть рядом с изгнанным тобой же твоим истинным лицом, и покаянно плакать, так как сказать просто нечего, но хуже всего то, что выпустить лицо наружу все-таки нельзя. Сердце сжимается до твердости камня, запирая засов за самым близким, оставленным в темноте. Истинное лицо годиться только для того, чтобы носитель такого лица был причислен к преступникам, или пугал им кого-нибудь по ночам, поэтому приходится навещать его тогда, когда ты твердо знаешь, что за тобой никто не следит.
Теперь, соблюдение чужого ритуала требует носить неудобную одежду, ходить, там где можно было бы бегать, есть то, что есть, а не то, что требуется, разрезать помидор ножом, а не взглядом, так, как то нужно по всем правилам места, которое могло бы быть твоей родиной. Так местные жители жарят мясо на фонтанчиках лавы, подающихся прямо к столу. У таких глаза желтого цвета.
Траурная одежда, это уродливый знак, ставший таким после тысячи испорченных телефонов, знак, пришедший из той жизни, которая навсегда удалилась во тьму, и доступна только в качестве мертвого воспоминания, а не живого воспоминания.
Теперь, с восходом солнца, приняв чужой порядок нужно умыться, одеться, приготовить завтрак, его съесть, и какое-то время отдохнуть, насытившись как следует, до низложения риз. И это лишь часть скорбных обязанностей, необходимость следовать которым заставляет кривиться лицом, и сжиматься сердцем, лишь напоминая о том, что все могло быть иначе.
Ритуал, это сжатие живого образа, до сжатого образа, могущего быть описанного двумя-тремя словами, то есть до уродливого уродца. Это создание хирургическим методом обрубка без ручек и ножек, чтобы выдать его за живое. Живой образ отомстить за то, что представлен в таком виде не сможет. Лишь будет смотреть на тебя слезящимися немигающими глазами через окно закрытое бронебойным стеклом. Твое лицо будет смотреть на тебя из леса, как смотрят на того, кто отторг его от жизни, вынудив на этот самый темный лес. Только так, обкорнав реальность, и можно двигаться вперед, не имея других способов. Приходится обращаться с обрубком, не имея способа получить доступ к жизни, отворачивая лицо чувствуя на себе прямой вопрошающий взгляд.
Приходится закрывать глаза на то, что обрубленная реальность нуждается в уходе и долго не проживет, развеявшись по ветру едва потеряв с тобой связь, оставшись лишь в образе птицы, в самом начале ночи садящейся на забор возле твоего дома. Ты создашь нового гомункула, с которым и будешь дружить, даже если этот гомункул не сможет выйти из дома, боясь чистого воздуха. Реальность поморщится, глядя как ты, закрытый доспехами ритуала, перемещаешься по городу, сам себя лишил легкости походки, и задыхаясь под тяжестью железа, поморщится, не зная как пожалеть тебя. Доказанная необходимость ритуала, невозможность без него существовать, обреченность без него на одичание, показывает чрезмерную сложность внешнего мира, что, в свою очередь, доказывает то, что Мутра здесь лишняя. Здесь тебе не место. Кто-то упорно решает теорему, выводы из которой должны показать тебя как существо, являющееся ошибкой.
В любом случае Мутра оказалась ровно в этом месте, ровно в этих обстоятельствах. Никакие параметры этого состояния не были другими. Длинна, протяженность, расстояние, постоянная Планка, заряд электрона и протона, и прочие атрибуты, будь их два, или два миллиона были ровно такие. Просматривая, изучая, исследуя, сравнивая, накапливая данные, пересматривая, возвращаясь назад, неожиданно оборачиваясь, ты увидишь ровно то, что видишь.
V
Нужно приготовить завтрак. Завтрак выступает вперед необходимостью, нуждой. Кто-то выдвинул вперед карту, которую ты не можешь не взять, а кто посадил тебя за сукно, ты не помнишь. Нужда выступает вперед надзирателем. У надзирателя железная морда. Эту морду не уязвишь, не урезонишь. Такой не знает сомнений, и мысль его чиста как нож. Когда на тебя уставятся такие глаза, в них нет сомнения. Всякое сомнение было взято за руку, и выведено за пределы.
Завтрак должен быть приготовлен несомненно. Тело каждый день, с неумолимой последовательностью протягивает руку, ожидая подношения. Неумолимость этого действия завораживает, невольно раскрывая одну из тайн того, кто создал все именно так. Здесь он вынужден был оставить отпечатки пальцев. В этом действии остались следы его дыхания, собрав которые в пакет можно подвергнуть их исследованию. Мутра, как животное, даже не размышляла, и ринулась к холодильнику как стихия, у которой нет разума. Вещи, стоявшие на кухне, помогли ей.
Стакан, стоявший на верхней полке, треснул вдоль в незапамятные времена. Стакан треснул во времена, которые скрывались от негодующего взора за завалами в памяти. Место обитания стакана было хорошо загорожено этими самыми завалами. Там, за завалами, места куда мог уходить стакан вели ту жизнь, которую хотели вести, разлагаясь, деградируя, отдыхая. Этот стакан, при внимательном взгляде на него, напоминал лишь то, каким он мог бы не быть. То есть, после изучения стакан служил лишь уликой того, чем он не является. Стакан явился из тех мест, где он не был. Стакан был из обстановки того дворца, куда тебе вообще нет дороги. Внимательно изучая стакан, треснувший он, или нет, можно было вычислить то, как он выглядел бы, а из этого легко вычислить то, какого мира ты сейчас лишен, поэтому стакан виноват вдвойне. Это и есть анализ одного из тех самых следов дыхания кого-то, требующего сейчас приготовить завтрак.
В любом случае, таков стакан, или нет, есть данность, состояние завершившейся сделки. Конкретные обстоятельства, которые необходимо обживать. Мутра, открыв глаза, увидела то, что увидела, а не то, что могла бы увидеть. Этот пример яснее ясного и однозначней однозначного. Тот, с кем сделка о помещении тебя именно в этот мир заключалась, ушел далеко, даже развеялась пыль после его шагов, сами следы пропали. Неизбежно приходит разочарование, как свойство любой сделки. Всякий каждый раз оказывается обманут. Двери захлопнулись, то, что мыслилось в отрицательном смысле, сбылось как новая реальность. Новую реальность нужно обживать, уже не имея возможности выбора, привыкая любить то, что любить нельзя, хотя эти вещи будут помогать тебе.
Тебя окружат вещи, которые будут тесниться, тянуться к тебе, стараться попасться тебе на глаза, угодливо подставляя стул и накрывая стол, но ни одна из этих вещей не должна вызовать ответной любви, что было показано в предыдущем исследовании, так как ты окажешься обманут. Ты выдавишь лишь кривую усмешку взамен улыбки.
Место нужно согревать дыханием, приучать к себе как дикого зверя, которого хочется любить не из желания выгоды, а потому что это требование самой любви. Такое требование звучит не требованием, а свойством, чтобы рядом находился какой-то объект согретый теплом, иначе любовь оставит тебя, не сумевшего выполнить такую простую просьбу. Зверя нужно кормить, твердые углы стен нужно согреть теплом своего тела, чтобы они начали светиться там, где могли бы светиться, чтобы устроить хоть какой-то уголок, место, где приклонить главу, и знать, что это место после всех усилий будет выглядеть так же, как и в самом начале. Ты в этом всем раб чувства, заставляющего тебя пасти и воспитывать вещи, вызывающие идиосинкразию.
Какое-то место должно запоминать твой визит, должно вставать и настораживаться при твоем появлении. Слыша твои шаги, кто-то должен радостно вздрагивать, так как он тебя уже видел, и знает о тебе больше, чем ты сам. Время, проведенное тобой в таком месте должно оставлять след. След, живущий теплым облаком, готовым протянуть тебе ладонь даже в самой черной ночи. Не только в твоих воспоминаниях, но и в конфигурации самого места, пусть даже это будет душевная конфигурация, должна остаться, застыть твоя память. Если такая память не будет увековечена, она уйдет своими дорогами, и как не стреноженная лошадь за ночь окажется неизвестно где.
Если такого места, запоминающего тебя нет, тогда ты лишен свидетеля, а значит, ни один следователь не примет твои слова всерьез. Никто не сделает шаг вперед, чтобы тихо, но твердо сказать слово в твою защиту. В конце концов, оборудование собственного гнезда, это единственный ответ механизму, который поселил тебя сюда, изъяв из глубин пространства, не спрашивая твоей воли, и заставил смотреть на то, на что ты смотришь. Занимаясь этим приходиться приручать тех, кто не стоит доброго слова, как стакан, треснувший вдоль в незапамятные времена.
Твое собственное место, твое логово, твой дом, это то, что ты делаешь сам, то, чему ты даришь живое дыхание не жестокой волей, заставляющей быть так, а не иначе, а теплом участия, заботы и нежности уговариваешь логово принять нужную форму. Способ организовать гнездо. В гнездах часто живут клещи. Только гнездо сможет как-то свидетельствовать в твою защиту, хотя бы показав, где ты провел время, являющееся временем совершения преступления.
Часть самого себя, умение которой оставаться нетронутой, такой, какой ты оставил ее утром, есть подтверждение твоей жизни, того, что что-то внутри тебя может быть ценным. Единственный способ проверить наличие в тебе этой ценности, найти место, куда ты можешь вернуться. Это парадокс, поскольку это все выращено из закона, нарушившего по отношению к тебе все законы, но эта часть скрыта под твоей ладонью, а значит, есть нечто, что можно скрыть под ладонью. Раз это надо таить, значит, в этом есть некоторая ценность, как и в тебе, что является вовсе уже неожиданным выводом. Это и будет свидетель, на которого можно будет надеяться в последний момент, которого извлекут из под одеяла, когда придут с обыском, разыскивая доказательства твоей вины.
Мутра хорошо организовала свой дом. Она действовала инстинктивно, не имея всех результатов нашего расследования, и изгнала всех, кто мог ей помешать. Лишние ушли, забрав с собой все следы своего вторжения, как то, что Мутре больше не пригодиться. Мутра проследила за этим. На девственно чистом пространстве, появляются следы, как отметины недуга, плесени, следы того, кто способен поселиться здесь. Недруг хочет остаться здесь, вытеснив тебя за пределы места, существующего ради тебя, и не умеющего защищаться. Следы родных это были не следы тех, кого стоит ждать, и Мутра чувствовала это очень хорошо, видимо, из-за какой-то мутации, так как она не должна была этого чуять.
Ни один из находящихся рядом деликатности не проявлял, сколько бы Мутра не исследовала их отпечатки. Найдя чей-то след там, где должен был быть девственный снег, Мутра вздрагивала от ощущения, что ожидание, наконец, кончилось. Увидев такой след, ждешь, что пройдя по нему, встретишь кого-то, кто завершит твою тысячелетнюю пустыню, но следы оказываются следами тех, кого необходимо изгнать, как изгоняют нечисть.
Мутре не было тяжело следить за детьми, готовить мужу, или тратить время на гостей, но они нарушали порядок использования ей самой места, предназначенного только ей. Визитеры смущали гладь озера, распугивали рыб, стряхивали снег с веток, и втаптывали его в грязь. Мутра не могла терпеть, и взяла кнут. Мутра была вынуждена оградить себя, изгнав из дома детей, мужа, и прекратив всяческие знакомства. Это было тяжело. Приходилось носить в себе некоторую серебряную пулю, которая весила целый пуд, но зато область времени над ней оставалась чиста, так что можно было постоянно слушать эфир, ожидая тот самый единственный сигнал, который должен однажды прозвучать.
Пространственно-временной континуум, данный в личное пользование должен быть чист. Это должен естественно, как требование чистоты посуды, той, из которой ты будешь есть. Естественно, как чистота тела, как свежий запах дыхания, как элементарное требование гигиены. Требование чистоты твоего пространства понятно, как зов пустоты, хорошо слышный, как жалобный голос, как просьба нежного существа, его тихая мольба. Исследование воздуха здесь должно показывать только следы твоего дыхания. Чувствительный щуп, оснащенный по последнему слову, могущий найти всего одну молекулу на кубометр, опущенный в твою жизнь не должен выдать ни одного сигнала.
Зонд тишины должен показать только тишину. Это и будет тест на правду. Не более. Твой мир должен остаться точно в том виде, в котором был дан при рождении, а это значит, что он избавлен тобой от всего, что могло навредить. Зонд, опущенный туда, проверяет это как специальный щуп, которым механик проверяет наличие масло. Осталась только чистота, нежным созданием, которое ты не спугнул неосторожным жестом. Это существо появляется на свет только в расчете на твою заботу, и верность ему. Это существо ничего не требует, и никого не винит, просто заболевая и умирая, если смущать его присутствием чужих. Подчинившись этому требованию Мутра очистила свою жизнь, даже не зная, кому и зачем она таким образом подчинилась, а мы здесь можем со всею осторожностью пытаться исследовать пример как раз такого мира, который очищен от влияния посторонних.
Взращивая чистоту, лелея ее, оберегая и утешая, берешь на себя так много, что все остальное теряет смысл. Все остальное, потеряв этот смысл, выпустив его из рук, став ничем, теперь толпится в отдалении, не понимая, почему его отодвинули, и объяснить ничего нельзя. В своем роде ты немой, не можешь открыть рта. Когда специально, или случайно, как несчастие или болезнь в доме заводится такой ребенок, тогда и как раз можно попрекать внешнее этим внутренним, пенять ему, предъявлять обвинение и всячески его стыдить. Это и заставило Мутру избавиться от семьи. Мутра, как уже было сказано, не понимала, что делает, предъявляя нам как раз тот самый чистый разум, который и может обитать в чистоте, пусть даже эта чистота получена такой ценой, как уничтожение мозга.
Однако, одной долго оставаться нельзя. Это долго вытянет из тебя душу, постепенно намотав ее на руку, останавливаясь только чтобы раскурить потухшую папиросу. Один остается против себя, как против врага. Достаешь из ножен меч, снимаешь с плеча копье, проверяешь крепление шлема, и надежность своего щита. Ты стоишь напротив противника, зная про него все, и панически опасаясь увидеть что-то новое, что даст ему преимущество. Изучая действия врага, можно узнать что-то, чего в этом случае лучше не знать, из своей собственной жизни, так как это откроет запертую в чулан дверь. Знание появится как хозяин, и заявит права, начав настоящую войну, которая всегда начинается вдруг.
Но, с другой стороны, не сражаясь, привыкнув к миру с собой, научившись существовать с утеснением, оставшийся один привыкает слышать только свой голос, и не различает теперь даже тех, кто долбят в дверь молотком. Удары молотка звучат как посторонний голос, не доставляющий даже беспокойства, раз он звучит не для тебя. Эти, желающие достучаться, уходят, а самые преданные погибают прямо у закрытой двери, пытаясь просунуть письмо в щель под дверь. Это письмо умрет, так и не передав свое живое содержимое, нужное тебе, как бальзам, трепещущееся внутри, как запертая птица, рвущаяся к тебе. Огонек его сердца погаснет, и ему не будет жалко себя, жалко лишь, что ты так и не открыл, и теперь, видимо, заболеешь.
Оставшийся один общается с пустыней, говоря прямо в камни. Он берет мертвый, холодный предмет, и говорит в него, как в эдакий микрофон. Микрофон для связи с кем-то живым, с той стороны. Разговор в замочную скважину двери, ведущую в мир душ камней. Туда и говорит оставшийся один, думая, что с той стороны к замочной скважине кто-то прижимает ухо. Пустыня привыкла к себе еще миллион лет назад, и теперь вольна развлекать свое одиночество, хотя бы издевательством над жертвой. Пустыня подсовывает камни, и смотрит за тем, как к ним прибегает одержимый. Одержимый жаждой, тоской, болью. Пустыня давно занимается только собой, не видя ничего другого, и не чувствуя ни в чем другом нужды. Всякий попавший в пустыню чувствует острую нужду, чем отличается от пустыни. Этого доказательства достаточно, чтобы понять разницу, и не лезть с разговорами к камням, которые рождены здесь.
Оставшийся один чувствует, как его кровь меняет свойства, становясь не тем, чем была вчера. Сама кровь предала его. Противоядия нет, и где его искать не скажут, никакой голос не выручит. Опухоль можно трогать, отрезать нельзя. Так до изобретения медицины медленно погибали, не зная, куда идти. Накопление зла идет медленно. Зло делает свое дело прочно и основательно, с этим невозможно ничего поделать, и жертва соглашается жить так, с раной в боку, найдя себе место, где постелить тюфяк.
Для погибающего в одиночестве постепенно теряется ощущение реальности. Реальность, ведущая тебя по лесу, чувствует, что твоя рука слабеет, высыхает, и скоро выскользнет, но не пытается держать тебя крепче, как полоумный родитель, с которым нельзя было отпускать ребенка. Ты вышел из дома именно с этим родителем, и теперь окажешься брошенным в лесу ребенком, то есть тем, кто должен будет научиться различать все запахи, чтобы найти себе пищу. Реальность, глядя на тебя со стороны, предсказывает момент, когда ты будешь потерян навсегда. Реальность лишь наблюдает за твоей метаморфозой. Наблюдающий ждет появления крыльев, когда они высохнут, распрямятся, наберут красоту и силу.
Совершенно замкнутый мир лишен опоры. Нет ничего прочного, и непрочное строение знает, что ему придется упасть. Ни один не подставит плечо. Выбирая место куда упасть, нужно иметь в виду обстоятельство отсутствия кого-то в подмогу. Можно листать каталог, в котором перечислены все вещи, и видя каждый новый объект, говорить – это не тот, кто мне поможет. Такой мир падает, не замечая падения и не ожидая удара, и нельзя сказать, где верх, и где низ, испытывая особое блаженство от этого незнания, блаженство, недоступное другим.
Если ты один, и падаешь в яму, ты этого не сможешь понять, поэтому нужен кто-то снаружи, кто вовремя крикнет команду сгруппироваться. Кто-то должен болеть за тебя, и твои беды воспринимать как свои, чтобы не стоять, равнодушно глядя, как ты начинаешь гибнуть. Постучав по дереву жизни нужно добиться, чтобы такой плод упал в руки. Этот кто-то нужен не для общения, не для утешения, такой внешний собеседник нужен только как ориентир, чтобы поставить его наверху перед спуском, на скале перед пуском вниз. Лучше всего, в таком образе держать любимого, в нашем исследовании Мутра оказалась неспособна на ложь, а обстоятельства не обустроили самостоятельно все именно так, чтобы рядом оказался любимый. Обстоятельства не захотели наделить Мутру еще и таким даром.
Этот внешний, лишь знак, крестик на скале, знак мелом в лабиринте, метка, найдя такую метку на пути можно быть уверенным в правильности направления, не занимаясь вовсе его судьбой, оставив его судьбу без призрения прозябать так, как она прозябает. Такой внешний наблюдатель, служащий ориентиром, может не догадываться о роли, которую играет в твоих перемещениях, ты ему не обязан докладывать, имеешь полное право пройти мимо, не удостоив вниманием. Он обращает к тебе слова, вторгается в твою жизнь, думая, что принимает полноценное участие, полагая себе в твоей жизни полноценное место. На самом деле, он только знак, черточка, точка. Погрузившись в воду, ты уже потеряешь необходимость в нем.
В любой момент знак может быть заменен другим, точно таким же, или иным. Сам знак испытает недоумение от такой замены, и на это недоумение не будет ответа. Что же поделать, у вас не много было общего. Утешать его некогда. Такой может прожить всю жизнь рядом с тобой, не зная, что назначен в жертву, не зная, что на самом деле стоит на берегу, и машет тебе, стоящему на отплывающем теплоходе. Он нужен лишь для одного взмаха, после которого останется в темноте, а ты уже не вернешься. Следование вышеуказанным причинам обрекает сердце существовать в кольце, сжимающем его и вызывающем постоянную жестокую боль, но как видно, другого варианта просто быть не может.
Если внешнего наблюдателя, маяка, точки, по которой время от времени сверяются координаты, нет, тогда общаться придется только с тем, что рождено твоим дыханием. Такой, рожденный твоим дыханием, знает о тебе лишнее, хотя он и неразумен. Призрак зарождается сам, в углу твоей комнаты, как будто там лежала куча мусора. Такой призрак заранее считает тебя своей собственностью, просто не зная никого другого, оставаясь уверен, что мир начинается и кончается здесь, а ты его собственность. Стены твоей комнаты, это границы его вселенной, и с этим приходится соглашаться, зная, что это неправда. Так начинаешь жить неправдой.
Неправда обретает вес, обретает влияние. Зная, что мир простирается дальше, ты скрываешь эту память. Найдя эту тайну, тебя будут бить. Ночами, когда твой уродец-собеседник спит, и не может тебя видеть, ты достаешь свое знание о мире, и разглядываешь его, утешаясь хотя бы так. Это знание погубит обоих, вызвав ревность и болезнь друга, уничтожив его уверенность в том, что кроме него у тебя никого нет, и не будет. Твоя память о мире лишь тоска, которая могла бы быть веществом иного сорта, теперь же обречена гнить и киснуть. Память теряет драгоценные свойства, тускнеет, бледнеет, теряет краски, и понимает, что этот процесс необратим. Память наблюдает смерть себя, как наблюдают смерть кого-то другого.
Если твои возможности общения с внешним миром такие же, как у этого домашнего призрака, приходиться сознаваться, что ты точно такой же. Ты так же бледен, худосочен, с мыслями, выросшими без солнца под тусклой лампой такими, какими они могли здесь вырасти. Такие мысли можно проверять, поливать, отмечать их рост, но они будут ровно такими, какими могут быть. Несмотря на то, что ты сам знаешь, что такое инцест, ты не имеешь другой возможности для общения. Поэтому и необходима возможность наладить видимость общения с внешним миром, поставив на скале наблюдателя, чтобы хотя бы время от времени получать сведения о внешнем мире, хотя бы по руке, просовывающей хлеб в отверстие кормушки.
Знание носишь в себе, как злого ребенка, превратившегося в гремлина, живущего в твоей душе, просто потому, что ему негде больше жить. В любом другом месте он будет найден, и уничтожен, как нежить. Этот ребенок хоть и зол, является единственным твоим утешением. Твой ребенок постоянно болеет, страдая ненавистью, и терзает тебя, но он единственно верное доказательство тебя в этом месте. Приходится его терпеть, кормить и любить. Только он есть то, что ты можешь назвать родным, дорогим, единственный, кто может разделить твои мысли и чувства, остальные закроют уши, едва ты раскроешь рот. Приходится его вести по улице, подталкивая это создание, а то и давая ему подзатыльник, гадине эдакой.
Этот ребенок где-то в глубине тебя постоянно держит зажженным огонь, занимаясь над этим огнем какими-то своими тихими делами, читая книгу, откусывая булочку, расплетая косички. Туда, к этому огню ты всегда можешь придти, скинуть мокрую, грязную одежду, и улечься, наконец, на подстилку, расслабившись и закрыв глаза, и услышав чужое касание, не вздрогнешь, и даже не проснешься.
Мир не хочет знать о твоем ребенке, спрятанном внутри твоей конуры. Он узнает только из полицейских сводок, после того как пожар потушат. Мир морщится, отворачивается, корчит гримасу отвращения, как только заходит речь о твоем личном. Мир знает, что у тебя есть конура, и в этой конуре что-то может быть. Даже знает, где эта конура. Но пока это твое не выходит наружу, мир покрывает тебя и твою тайну особым равнодушием, уничтожая значение этой тайны для себя, делясь с тобой соглашением о перемирии.
В конечном итоге, до наличия ритуала ты остаешься один. Ты чист, ты светел, ты ясен. Но пыль налипнет быстро, на то она и пыль. Никто не сможет подойти к тебе, в силу разных причин. Любая причина, как надзиратель, запрет тебя в камере, еще и наподдаст как следует. Например, в силу действия этой произвольно взятой причины, ты будешь невиден, просто, сливаться с полом, как камбала, или хамелеон, и все пройдут мимо, даже те, кто разыскивал тебя. Или ты будешь слишком заметен, к примеру, издавая сильный запах, по которому тебя можно легко обнаружить, но как то, что следует обойти десятой дорогой. Все эти причины будут уводить тебя туда, где содержатся изгнанные, те, к кому нельзя подходить. Не желая жить в согласии с ритуалом, ты будешь хранить верность алфавиту, имеющему хождение на родине. Эта верность останется довольная тем, что у нее появился поклонник, хотя он заплатил за это слишком много.
Как бы ты не охранял внутреннее пространство от внешнего, весь дом сквозит. Дует отовсюду, и каждый сквозняк другой. Дует ветер то из саванн Африки, то с запахом трески Норвегии. Рано или поздно ты дождешься гостя. Вещь усядется перед тобой, глядя большими чистыми глазами. Ты знаешь, что это значит. Устроившись удобно, вещь начнет разговоры, думая, что разговаривает с таким же свободным, как она сама. Все, что стоит за тобой, неизбежно скривит губы в ухмылку, услышав твой разговор с пришельцем.
Ты служишь своей правде, которая держит тебя, и неизбежно доводит до безумия, требуя соблюдения своего катехезиса. Ты хранишь это безумие, каждый вечер обходя периметр с колотушкой. Достаточно склонить ухо к единому слову предмета, который проник сюда лазутчиком из внешнего мира, принеся тебе напильник в батоне хлеба, и сразу в области твоего пространства возникнет брешь. Через пролом уйдет тот, кого ты кормил, нянчил, воспитывал, просто потому, что ему теперь все равно где погибать.
Хорошо, рассмотрим другой вариант. Закрыв глаза, отвернувшись от гостя, ты уничтожаешь внешний мир. Мир уходит в память, становясь ничем. Собирает котомки, злобно оглядывается, рассчитывая расстроить тебя, хоть так вызвав сочувствие, но не дождавшись твоего оклика делает шаг вперед, и ты завидуешь ему, раз он увидит новые места. Там свежесть поднимается запахом полевых трав, приглашая в страну еще непрожитого, раскрашивая ее синими колокольчиками. Войдя туда, хочешь остаться там навсегда, в твердой уверенности, что нашел искомое. Сбрасываешь с плеча рюкзак, думаешь – навсегда. Утренний рассвет, пробравшийся из леса, найдет в тебе местного жителя.
Теперь, закрывая глаза, ты изгоняешь внешний мир, который так хотел придти к тебе. Ты выключаешь мир, сводя его к нулю, отправляя его во тьму, запирая в чулан, где даже ничего нет. Но после ты позволяешь ему появиться из тьмы. Ты сидишь, принимая мир по одному предмету, беря эти приходящие предметы в руку, разглядывая их, давая им имена и ставя ошуюю, и одесную. Мир только хохочет. Ты, позволяешь миру сидеть рядом с тобой, позволяя себе сидеть рядом с ним. Ты приобщаешься, пользуясь его ленью, милостью, замешательством или равнодушием, то есть, любой лазейкой. Только так, осторожно, и можно осветить место, куда при следующем шаге поставить ногу, иначе ведь некуда поставить ногу. Ноги есть, а поставить их некуда.
Изучая вещи, пускаешь их жить в свой дом. Ты даешь им пристанище, закрывая глаза на их дурные привычки. У тебя была некоторая цель, ради которой ты будешь какое-то время терпеть своеволие. Глядя на занявших свои места, хранишь каменное лицо, просто помня, что несмотря на, дом остается колодцем. Никакое дрожание воздуха от чужого карнавала не потревожит воды в колодце. Дом остается колодцем своей собственной воды, лишь принявшей чужое, не свое, не родное. Это неродное так искало щели, чтобы пробраться сюда, и все равно остается чужим, даже если ты ставишь на стол самовар. Радостно обустроившись, найдя способ пробраться тебе на колени, вещь все равно поймет, что она для тебя гость из пустоты, от которой ты всегда хотел надежно загородиться.
Глядя на вещи, беря какой-то предмет в руку, и разговаривая с ним, ты знаешь, что сам приобретешь чужие черты, и забываешь путь на родину. Путь на родину будет забыт, как бы ты не зарисовывал его на обоях, салфетках и форзацах книг. Ты видишь исчезающий след, который неминуемо исчезнет. То есть, вода, неминуемо, бывает возмущена, то есть, разговаривая с предметом, соглашаешься оставить место, которое тебя воспитало. След, по которому ты рассчитывал вернуться назад, исчезнет, и ты согласился на это. Однажды встретив родину на пути, пройдешь мимо, оставив ее в печальном недоумении. Это возможные последствия того, что ты однажды допустил возможность пустить кого-то в свой дом.
Сейчас, утром,  крепко вооружившись обманом, как особой, искажающей лупой, можно пить воду из горного ручья, рассматривать головку первого весеннего цветка, ожидая, когда на нее сядет шмель, исследовать слой опавших листьев, искать в толпе чужой взгляд, то есть, вести более-менее порядок. Общение с внешним миром, вызывающим озноб при одной мысли о нем, это единственный способ оживить твой мир не тенями, созданными твоим же воображением, чтобы пугать тебя, как будто твое воображение стремится избавиться от тебя, а населить его кем-то, обладающим своей волей. Однако, населив дом чужими, изгонишь своих, и это неизбежно.
Если нет такого ритуала, знака, правила, с помощью которого можно заявить себя, ты стоишь растерянный, не зная, как ветшает без тебя пространство. Пространство умирает, теряет лучшие яблоки, которые гниют, но у пространства нет голоса. У того, кто рядом, нет способа связи, нет ряда условностей складывающихся в знаки, в слова, и далее в предложения. Роняя яблоки, которые за ночь покрываются морозным инеем, никто не сможет позвать тебя на этот запах перезревшего сока и прелой листвы морозного утра. Более того, не зная языка, ты, видя просьбу о помощи, или признак гибели сможешь принять это за знак радости и процветания, и просто пройдешь мимо. Ты вовсе не услышишь крика, не зная, что именно нужно услышать, даже тех, кто стучит в твою дверь молотком. Это реальность, перед которой стояла Мутра, не имея ответа ни на первый, ни на второй вопрос. Ответом здесь был только живой мотор сердца внутри груди, который продолжал работать, а значит, имел на это какое-то право. Мы идем по следам Мутры, делая свои выводы.
VI
Мутра должна была приготовить завтрак. В этом должна, уже заложена жертва, которую Мутра приносит каждый день. Кто-то определил необходимость участия Мутры в ритуале. В ритуале след этого кого-то. Каждый день нужно делать то и то, под взором невидимого владыки, который виден только в свойствах служения, требующегося ему. Так можно предположить, что бог древних евреев любил дым от сожженного жира. Здесь уже определенный порядок действий, подлежащий выполнению, и выполняющийся скрупулезно, то есть кандалы, которые нужно примерить, пытаясь  на них прочесть клеймо мастера, его имя и прозвище.
Кандалы нужно примерить. Вдруг они звенят, или как-то не очень подходят? Никто не помнит, как возник такой порядок, в памяти на этом месте пустота, черная дыра, скрывающая, может быть, что-то важное. Вместо этого важного стена. Эта стена что-то прячет, но даже просто осветить фонариком эту стену нельзя. Возле такой стены можно провести всю жизнь, пытаться найти малейшую щель, и ничего не выйдет. Стена поставлена хорошо, порядок определен хорошо, кандалы подходят хорошо. Хороший хозяин.
Итак, начав приготовление завтрака, Мутра вступила в ритуал, самой своей позой выразила согласие следовать ему, что легко читалось каждому наблюдателю. Мутра покорно склонила главу, сжав губы и не переставая тайком внимательно наблюдать ради какой-то своей цели. Едва поднявшись, требовалось сделать ряд действий, приводящих положение в пространстве в гармонию с положением самого пространства, а значит, с солнцем, землей, водой, воздухом и невидимыми сейчас небесными светилами. Занимаясь тем, что предназначено для общения с тем, кто обладает теплом, нужно помнить, что тепла может и не быть. Тогда весь ритуал общения нужен только для тебя, как ритуал. Смотри Конфуция.
Помидор похож на поднимающееся над горизонтом солнце. Это сходство условно, как условна и уродлива всякая попытка живое назвать конкретным именем. Однако, без такого имени нельзя. Что поделать, если нарекающий именем движется как движется в лесу исследователь с мачете в руках. Имя отнимает у живого часть, и выбрасывает ее, искренне полагая, что живому так лучше. Живое, это сумма впечатлений, являющихся чем-то большим, чем любая завершенная мысль о предмете. Впечатление, в этом случае, обгоняет мысль, рожденную тобой, а значит, мысль неживую, лишь идущую следом, вынужденную довольствоваться объедками. Тоже неплохо, раз другого нет. Итак, твоя мысль, тщательно выношенная, может походить на живое насекомое, лишь как кокон куколки похож на бабочку. Кокон окажется в твоих руках только потому, что бабочке он не нужен, как не вспоминает о следах тот, кто не ожидает погони. Только возможность войти сюда, и разрушить любое представление о себе и отличает живое, поэтому помидор лишь походит на солнце, тем не менее, содержа всю его силу.
Помидор это символ солнца, просто потому что похож. Он может являть свой лик, вместо рожи светила, заявляя себя как лик и проявляя себя как лик. Он так же может служить центром притяжения взглядов, центром внимания. Помидор красный, и выкатывается на центр стола, если его подтолкнуть. Каждая линия, проведенная в помидоре от одного края до его другого края через центр равна другой, а внутри у него странное строение, должно согласовываться со строением солнца, что и пытаются доказать ученые.
Имея в руках это строение, изучив его, даже узнав какую-то тайну солнца, никак применить ее нельзя. Так и будешь носить в себе бомбу знания, которая не сработает. Бомба не захочет исполнять свое предназначение, решив позлить тебя этим. Взяв помидор в руку, можно с ним делать все, что нужно, например, выместить злобу, если такая злоба есть, и злоба находится рядом, ожидая своего часа. Злоба бдит, не смыкая глаз, даже не моргая, и теперь можно действовать так, как он того попросит.
Сейчас день уже действует в полную силу, показывая, что не ты ему, а он нужен тебе. Если дать власть злобе, тогда не останется другого выхода, как продолжать эту линию поведения, отказываясь от движения в дне, построив вокруг себя стену. Дипломатия, даже если на злобу придется накинуть намордник, и увести ее, упирающуюся, в сарай, где накрепко привязать, позволит сделать шаг вперед. Этот шаг вперед откроет кое-какие возможности, над которыми позже можно будет пораскинуть мозгами. Эти мозги придется доставать из сундука, как следует привязав собаку Баскервиллей в сарае, не подавая виду сэру Генри, что ты только что проведал чудовище. Мутра взяла два помидора.
Требовалось установить точку опоры. Нечто должно было быть твердо, прочно, основательно, чтобы проверяя, можно было убеждаться в этом раз за разом, спокойно засыпая рядом и пуская пузыри. Требовалось уверить себя в возможности сохранять разум и спокойствие, чтобы они не могли перевернуться в последний момент кверху брюхом. Требовалось быть надежным в конкретных обстоятельствах, возникших вместе с восходом светила над восточным горизонтом, и развивающихся как зараза, большим ярким пятном, разливающимся по планете от прикосновения солнца.
Скоро, вся память ночи испарится. Все, успевшее ожить в темноте и прохладе, наладить тихую жизнь шорохов, скрипа и неясных вздохов, соберет свои вещи, и оставит эти места, уже не оглядываясь. В том, чтобы жить прошлой жизнью не будет никакого смысла. Живущий прошлой жизнью сидит на борту баржи, которую должны затопить, выведя ее для этого в тихое и глубокое, безопасное место.
Два помидора, два яйца, два куска хлеба, три куска сыра, бекон, масло, джем, чай. Нужно сложить некую пентаграмму, которую смог бы распознать дух, пролетающий над этим местом. Мутра справилась с завтраком легко и просто. Все получилось как следует, как это было вчера, и всегда до этого. Ритуал знакомства, ритуал самостоятельного действия рожденной души был пройден успешно, хотя никакого знака, естественно, Мутра не получила. Никто не помахал рукой, не улыбнулся, не появился из ниоткуда, даже не вышел из зеркала, чтобы приветствовать ее. Что подтверждало версию о том, что с той стороны пустота.
В ночи тебя кто-то мог держать за руку, проводить через опасности, или без всяких опасностей, мог нянчить тебя, говоря теплые слова, сидя возле кровати. Сейчас, когда глаза открыты, рядом никого нет. Нет записки рядом с кроватью, нет чужого, медленно тающего запаха, не слышно удаляющихся шагов, или звука отъезжающего экипажа. Завтрак, это продолжение жизни без того, кто всю ночь стоял рядом с кроватью, и отпугивал таких, о которых тебе даже подумать страшно. Завтрак, это констатация того, что добрый дух тебя покинул, а ты собираешься жить дальше.
Действия по приготовлению завтрака могут быть клоунскими, как головной убор митрополита, любое одеяние священника, жреца, но это дань, необходимость, позорная табличка, то, что выделяет тебя, и поможет сразу заметить с неба, если нужно тебя зачем-то отыскать. Мутра заплатила эту дань сполна, тем более, как уже было указано, день проявлял равнодушие к ее истинным намерениям. Это равнодушие могло быть основано на ощущении собственной силы, но оно же давало Мутре возможность для маневра, как тому, кто находится под невнимательным надзором, а пока, она ела яичницу с жареным беконом, салат из помидоров, и тосты с маслом, сыром и джемом, запивая это все сладким и крепко заваренным чаем. Бекон отдал маслу немного жира, добавив копченого аромата, и уплотнив вкус, сделав его более весомым. Яичница слегка дрожала сверху, а желток стал яркого, насыщенного цвета. Помидоры были летние, плотные, кисло-сладкие, салат из них дал немного сока с оранжевым слоем масла сверху, который прекрасно впитывался в хлеб.
Завтрак скоро был закончен. Шаг на первую, появившуюся над бездной, прямо на воде, ступень был сделан. Мутра стояла устойчиво, твердо и прочно, ловко скрывая все возникающее в груди волнение, всю злость и ярость, не зная, и не желая знать, куда ее приведет эта ступень. День бесповоротно начат. Теперь день, как огромная собака бродит над селением, выискивая что-то между домов. Геркулесовы столбы, Сцилла и Харибда находились где-то, в пределах досягаемости. Эти Сцилла и Харибда не показывались, не заявляли себя, внешне все было спокойно. Колыхались головки луговой травы, тихонько качались кроны по-летнему пышных деревьев, билась в стекло муха, где-то громыхал проехавший грузовик, словом, перед глазами самый обычный порядок вещей. Порядок, ставшей навязчивой, монотонной реальностью. Тот, который повторяется изо дня в день, создавая ощущение собственной неизменности. Это ощущение тихой змеей вползает в душу, и лежит у тебя на груди, шепча слова утешения, основанные на неподвижности порядка, и теперь можно не верить.
Метелки полевой травы продолжают покачиваться так, как покачивались всегда, тоже не подозревая о наличии Сциллы и Харибды, поэтому по ним ничего невозможно предсказать, сколько не пролежать в засаде с биноклем. Сухие метелки раскачиваются, касаются друг друга, движутся в согласии с листьями деревьев, создающими таинственную ажурную тень. Пейзаж создает сеть, в которой легким облачком застревает свет солнца, особым пухом располагаясь на высохших стеблях, не падая с них, даже когда травинки вздрагивают. Вид сопровождается неясным треском, источник которого установить невозможно, но это не является причиною беспокойства. Весь пейзаж как глупый детеныш, на ладони у матери. Угроза не отменяет обаяния момента, обостряя его настолько, что это обаяние является достаточным утешением, так как такой ребенок спит безмятежно, чувствуя тревогу матери, но не желая ее замечать или перенимать. Дома, покрытые потрескавшейся штукатуркой, сваленные в кучу бревна, потемневшие от времени, кучи земли, когда-то оставленные так, и успевшие зарасти кустарником, улицы, засаженные деревьями так, словно по самые крыши залиты шуршащей, пенистой водой. Весь пейзаж ничего не знал о явных опасностях, играл, искал что-то в опавших листьях, пробовал найденное на зуб и гонялся за бабочкой, не в силах передать своего спокойствия Мутре.
Утро было оставлено за спиной. Утро отрезано, канаты перерублены, и всей массой, переворачиваясь, помахивая конечностями, утро уходит в небытие, как отвалившаяся ступень ракеты, которая направляется своим, особым маршрутом, уже никак не связанным с задачами полета, наконец-то дождавшись часа, когда долг отдан, и можно уйти, уже не оглядываясь. Утро уходит как та акула, которой вонзили нож в голову, и она погружается все глубже и глубже, переворачиваясь и недоуменно глядя на то, что должно было продлить ее жизнь, а не отправить ее вниз, на самое дно, куда не достигают лучи света. Можно наблюдать ступень ракеты, акулу, прижавшись к иллюминатору, но лучше остатки света, погасающие на теле утра оставить ему самому, как последнюю вещь, хранящую тепло. Больше нет ничего, кроме факта своей смерти, который не может быть ни игрушкой, ни утешением, ни собеседником. Этот факт смерти настолько очевиден, что представляет безликую силу, движение которой нельзя предотвратить, или изменить, поэтому внимание можно уделить мелочи, вроде этих остатков света, погасающих на тебе небольшими пятнами.
Утро Мутры оставлено за спиной, утро исчезло. Нами оно записано и запротоколировано. Дверь в память, хранящую это утро можно запирать, чтобы, если понадобиться, когда-нибудь навестить эту комнату. Войдя, можно будет сесть на диван, помнящий тебя, стоять у окна, с которым связана память о жуке, залетевшем в комнату, стереть пыль на столе, появившуюся там, где ее в тот момент не было, почуяв как это, практически мертвое существо радостно едва-едва шевельнется, или вздрогнет, почуяв тебя. Сохранив память, можно прекращать заботы о ней, зная, что запертая комната останется без изменения, кроме пыли, которая скопится там в небольшом количестве. Эта пыль просочиться сюда, не разбирая деталей, не вникая в особенности того, зачем эта комната заперта. На то она и пыль.
День заявил свои права. Утро случайно, утро просто садится рядом, даже не занимаясь тобой, находящимся прямо здесь, в свете, исходящем от этого гостя. Утро присаживается рядом, чтобы вынуть занозу, поправить шнурки, найти что-то в рюкзаке, или просто, без видимой причины, уж точно никак не связанной с тем, что ты выбрал себе именно эту скамейку. Это равнодушие такого визитера сохраняет твою неприкосновенность, как существа равноценного этому гостю, и в конечном разбирательстве, если оно будет являться сюда постоянно. Утро это такой же случайный гость, рожденный по недоразумению, возникший в уникальных условиях, появляющихся на короткое время, когда убраны декорации ночи, и еще не поставлены декорации дня. В это время вся заняты, и никто не будет обращать внимание на постороннего гостя, присевшего с краю. Утро само тихо уходит, ускользая от громады дня, преследующего его с какой-то целью. День должен огорчаться, тосковать, выть о том, что каждый раз кто-то тихонько уходит при его приближении.
VII
День приподнял небо, раздвинул горизонты, налил в пространство теплую воду, закатал рукава и приготовил скальпель. Предстояла работа, нужная только самому дню, в которой он, день, знал толк. Только день помнил все свои мысли, водя ради них рукой с инструментом. Все остальные не погружены в эти самые мысли. Так врач, учившийся шесть лет, и прошедший ординатуру не может и не хочет объяснить всех деталей дилетанту. День приступил. Со стороны это могло бы выглядеть как деланье разрезов, запускание руки в кишечник, разбор организма на запчасти, и беспардонное изучение каждой такой части, промывание ее, даже протирание специальной щеточкой.
День приказал процвести тихой жизни, проявляющей свое существование шорохами, скрипом, вздохами, звуком шагов путника, звуком хлопка одной ладонью, шуршанием в траве, гулом проводов, и прочим едва уловимым жужжанием и треском. День начал тихую работу, оставив остальным оставшимся остальную оставшуюся работу зрителя.
День распоряжался невидимо, незаметно, но энергично, так, как будто рядом не было никого, кого следовало бы спросить. Если рядом и находился посторонний, день работал, не оборачиваясь, игнорируя этого постороннего, унижая его значение, а значит, теряя возможного друга. Глядя на широту, смелость и явственность разворачивающегося движения, всякий получал явственное указание ненужности себя.
Твои руки, тело, голова, все плотное или рыхлое, с тонкой кожей, способной почувствовать легкую приятную боль от укуса комара, которая одна почему-то потом запомнится как событие, которое будет звать к себе из глубины памяти, как звали сирены моряков к себе так, что моряки не могли сопротивляться, это все вещи которые никому не пригодиться. День, своими действиями, отодвинул тебя в чулан, где ты будешь общаться с такими же ненужными никому вещами. Выходило, что ты возник там, где мог и не возникнуть. А это уже значит, что ты можешь быть безжалостно уничтожен при первой же проверке. Глядя на поднимающееся солнце, становится ясно, что у тебя нет билета.
Поток жизни, имеющий рано или поздно замереть на какой-то период, сейчас бурлил в полную силу, расцветал тысячей способов, заполняя все щели, даже те, где только и делают, что ждут ночи. Ударив по доске можно было изгнать из-под нее затаившихся насекомых, которые, появившись, как раз и проявят это самое движение жизни, так что ты сможешь его зарегистрировать. Эта самая жизнь раскрывается прямо перед тобой, делая тебя зрителем, то есть опять тем, кто не сможет вмешаться в происходящее, как будто кто-то специально тебя посадил сюда, показать картину, при виде которой ты должен онеметь от злости. Наличие этого кого-то, подсказывало о возможном следе, оставленном тобой в чьей-то душе, за что ты помещен в эти круги, но этот кто-то всегда невиден. Ребенок догадывается о наличии такого кого-то, но вырастая, забывает такое подозрение. Сейчас, глядя в окно на то, что происходит за окном яснее ясного ясно, что ты зритель. Замена зрителя, или даже полное удаление всех зрителей не изменит ничего. Это, помимо прочего, шанс того, что ты находишься за кулисами, а значит, сможешь найти тайный выход отсюда.
Мутра могла наклонять голову так, или эдак, и слышать при этом тысячу голосов, но ни один голос не звал ее. Никто не разыскивает тебя, никто в тебе не нуждается, никто тебя не зовет, как зовут единственное существо, память о котором остается жива в самый последний момент, когда обстоятельства столь серьезны, что уже ничего не имеет смысла кроме одной-двух вещей. В такой последний момент эти одна-две вещи выходят вперед, и являются единственными предметами внимания. Это доказательство твоей бесполезности, того, что все может быть без тебя, что ты лишний, ясное всякому. Это не требует приведения других способов доказательства, однако, прямо за дверями лежит день, всей своей копошащейся сложностью, с тысячей глаз, следящих друг за другом, и с этим надо что-то делать, так как, несмотря на свое номинальное отсутствие здесь, формально не действовать нельзя.
То, что находится за окном, представляет неисследованную стихию, каждое движение которой лишь прикидывается устойчивым и постоянным. Лишь ничем не обоснованная надежда позволяет выходить наружу, жать руку миру, и изучать его лицо, надеясь понять его настроение. Выходя за пределы дома нужно почитать себя оставившим все известное за спиной, без призора, и без надежды ему увидеть тебя снова. Нужно собираться навсегда. Только так и можно смело шагать в пасть неизвестности, ведь известно, сколько неизвестных пропало без известий. То, что застывший за окном образ в виде забора, пустыря, сарая, другого дома являет истинный лик реальности, это лживая ложь лжеца лгущего ложь. Мутра не верила ни единому слову, и была права. Еще в детстве растирая между пальцев головку высохшей травинки, она удивилась и с тех пор глядела другими глазами, так, что ее теперь не обмануть.
Здравомыслящий человек не имеет права выходить на улицу, а должен оставаться дома, так как не имеет права сделать ни шагу в неизвестность. Предсказать даже часть возможных событий не представляется возможным. Крыло бабочки, мелькнувшая птица, стук бидона в кузове проехавшей машины, возглас прохожего, сидящая возле дороги кошка, все можно перечислять долго. Каждый такой признак надо каталогизировать, и исследовать ощущение большой жизни, даже часть которой ты не можешь разглядеть, не то что понять. Понимание запирает мягкой рукой дома, простым, добрым советом не покидать жилища. Монстр ждет тебя за дверью, готовый переломить тебя пополам. Монстр рогат, снабжен зубами, у него копыта. В любом случае нет способа доказать его отсутствие. Никто не появится из тьмы, не возьмет тебя за руку так, не поведет тебя за собой, одним своим видом являя заботу, тихим свечением разгоняя тьму и не давая приближаться к тебе тому, кому не следует приближаться. Выходя с домом нужно прощаться навсегда.
Комар, пролетающий мимо тебя, и садящийся на потолке помазан елеем, которого на тебя не хватило. Есть йоги, не трогающие комаров. Вот они как раз кое-что знают. Они даже воду пьют через ситечко. Глядя на мышь, бегущую по полке к мешку с пшеном, видишь того, кому здесь место, в отличие от тебя, как было доказано выше.
День катится сам по себе, как большой камень, который кто-то столкнул с горы, и которому катиться так еще миллионы лет, а то и больше. Камень сам не знает своей цели, но в отличие от тебя он ее не спрашивает, кое-что зная об исходе таких расспросов. Можно просто сесть рядом с ним, погладить его, в образе какого-нибудь его проявления, например в образе приблудного щенка, покрытого пылью, со слезящимися глазами. Вы рядом, но друг другу чужие, как два иностранца, даже столкнувшись, вы испытаете в лучшем случае недовольство. Лицо того, что ты вольно, или невольно любишь, непроницаемо, но тебе и не нужно ответа.
Мутра сама себе не желала той роли, в которой себя ощущала. Мутра чувствовала эту роль, как чужую одежду. В чужой одежде Мутра будет выглядеть несуразно, а значит, эта одежда оттолкнет тех, в ком она могла бы найти сочувствие. Эту навязанную роль Мутра, после анализа всех возможностей и всех особенностей своего положения ощущала как роль паразита, роль черной точки на белой скатерти, роль черной птицы в безупречно белом небе, роль мухи, упавшей в воду. Наблюдатель не уничтожает блоху-Мутру лишь по вине какой-то своей задумчивости, не иначе, и счастье, что эта задумчивость может длиться тысячу лет. В любом случае, Мутра чувствовала себя не на месте, неуютно смотря, как в комнату вползает солнечное пятно, и медленно движется от стола по направлению к шкафу.
Силы, начавшие день, начавшие сразу тысячи дней, миллиарды дней, лишили Мутру всего. То, что ей было дано, не имело вовсе смысла, рядом с лишением своей воли. Мутра отвергнута от лучшего места, где она могла бы находиться, лишена возможности выбирать не только свой облик, обстоятельства жизни, но и саму возможность жить или нет. Имевшиеся в наличии блага, благами вовсе не являлись, а являлись уликами. Каждая вещь, старавшаяся понравиться, выбиравшая для этого свой облик, служившая как можно лучше, надеясь хоть своей жертвой украсить жизнь, сделать ее теплее, на самом деле лишь увеличивала количество горечи. На какое-то время можно было погрузиться в буколическую жизнь, но это погружение грозило слепотой, со всеми последствиями. Тарелка принимала приятные для глаз очертания, втискивала себя в неудобную форму, изгибалась, и являлась на глаза покрытая изящным рисунком, надеясь быть частью утешающего интерьера. На самом деле декоративная тарелка служила еще одной уликой против порядка, разбудившего Мутру сегодня утром именно здесь. Так тарелки, кресло, занавески, тесемки, покрывало, коврики окружали Мутру, толклись у ее ног, жалобно поскуливая и жалуясь на тот порядок, который завел день, изменить который они пытались, но изменить его не под силу даже самой Мутре.
VIII
Наиболее очерченным и выдающимся признаком дня  является солнце. Это явный враг, явная улика, тот признак преступления, который никак не спрятать. Проснувшись, Мутра сначала щурит глаза от солнца, выясняет, какая сегодня погода, то есть, трогает за мантию проходящее мимо светило, чтобы не заблудиться в лабиринте дня. Это вынужденное действие, но держаться больше просто не за что, и разбирая дело дня это просто необходимо помнить. Вольно, или невольно, желая зла, или не желая, солнце создает порядок вещей, выдернувший Мутру из сна, и заставивший ее таращить глаза.
Каждому ясно, что день является эманацией деятельности солнца, его ребенком, выкидышем, личинкой. День, уродливое продолжение тебя, надо любить его as is, не имея иного. День появляется из деятельности, вовсе не направленной на возникновение дня, то есть возникает случайно, как ублюдок. Солнце, проходя мимо, невольно запускает порядок вещей, тот самый, который мы расследуем, осторожно продвигаясь по следам Мутры. Мутра и не знает, что оставляет следы. По сути, солнце это единственный виновник событий, оно же точка в пространстве, огненный шар, колесо, или лицо божества, то, что можно обозначить тем или иным термином, считать за символ причины явлений, но нам сейчас не суть важно.
Для Мутры, как и для всякого внимательного наблюдателя, солнце, это тот самый камень, о который нельзя не споткнуться. Камень посреди дороги, над которым придется сидеть мудрецам. Тот самый шар, который всегда над головой, этим постоянством намекая о какой-то своей цели. Такой шар своим неумолимым присутствием, вызывает ощущение того, что и он находится здесь подчиняясь чьей-то воле.
Днем солнце совершенно одиноко. Никого рядом, даже для измерения своего состояния. Днем солнце остается единственным объектом во вселенной, и отгородившись от ночи, рисует пальцем на крохотном камне рядом картину жизни. Эти игры значат для солнца то же самое, что значит для Мутры перечисление возможных миров, возникающее в голове в момент, когда она просыпается. Мутра и солнце близнецы-сестры-братья.
Днем солнце в своей собственной комнате вслушивается в тишину. Тишина является тем самым другом, который тихонько выйдет из-за шкафа, и шепотом утешит, согреет, успокоит, приголубит. Солнце не слышит никаких посторонних шорохов, право на всю вселенную оправдано и реализовано. Сейчас никого, кто мог бы стать рядом, ухмыляясь, нет. Дверь закрыта, окна занавешены, все щели забиты паклей, даже воздух проходит тщательную очистку, от малейшей примеси, по которой любой внимательный следователь обязательно разоблачит тебя. Теперь мир под дневным небом, это домашнее животное, должное есть из рук, сидеть рядом, заглядывать в глаза, и класть голову на колени. Эта собака, так же как пакля под дверью является на самом деле для солнца горьким напоминанием об ужасе, который ждет, как только начнутся сумерки. В этом мире Мутра, чувствующая особенности положения светила по тому особому ритму, с которым солнце вышагивает по небу, изображая из себя полновластного хозяина, чувствует себя кровной сестрой светила.
Солнце и Мутра были родней, оба знали об этом родстве, имели на руках доказательства, но оба не знали, куда их девать. Могли постоять друг перед другом, и разойтись. Это родство ни к чему не обязывает, как чисто номинальная вещь, не придающая даже статуса. Мутра спокойно перенесла бы весть о том, что солнце погаснет. Более того, она могла бы поселиться так, чтобы никогда не видеть солнечный свет. Отсутствие следов присутствия родственника не затронуло бы ее души, так как родственник оставался равнодушен, не зол, и не пуглив, а именно равнодушен, так что она до этого опыта и после оказалась бы совершенно одинаковой, не смущенной, не испуганной. Память, просто память, как цифры на памятнике без фамилии того, кто покоиться под ним, второй раз хоронит его, к чему он был подготовлен ритуалом еще в первый раз, соглашаясь на все условности того пути, который можно осуществить только в гробу.
Итак, солнце явный, бросающийся в глаза, имеющий быть рассмотренным первым признак текущего порядка вещей. Солнце совершенно одиноко, и хотя расстояние до него известно, оно недосягаемо, даже если бы оно само хотело, чтобы к нему кто-нибудь приблизился. Окружающие свойства пространства таковы, что полностью исключают такое положение вещей, и солнце, желающее визита друга должно либо смотреть на него, находящегося на безопасном расстоянии, либо следить за его полетом, предполагая гибель друга, ищущего объятий. Гибель друга снова оставляет тебя в пустоте, наедине с теми самыми демонами, которых друг должен был отпугнуть. Друг не принесет радость и покой как содержимое какого-нибудь свертка упакованного в его дорожной сумке. Зная, что где-то есть тот, кто мог бы приблизиться, нанести визит, тот, кого стоит ждать, солнце будет привыкать общаться лишь с проявлениями самого себя, не тратя на бесполезный зов свое время, даже если друг ждет на границе. Постояв, он вынужден будет развернуться, и продолжить свой путь, словно солнце его отвергло.
Солнце сидит на краю тьмы, повесив голову, чувствуя осколок боли внутри самого себя, зная, что оно навсегда отрезано от окружающего пространства, и попытка сблизиться с кем-то, стоящим внимания неизбежно закончиться катастрофой, а углубление в занятия созданным миром неизбежно грозит деградацией, и вынуждено прямо смотреть в темноту, не имея другого выхода. Глядя на жизнь, расцветающую под ее призором, солнце в этой жизни видит свой неминуемый конец в виде полоумного существа, заслуженно отмеченного презрением, просыпающегося утром, под одеялом, с тысячей своих особенностей описать которые нет никакой возможности.
Солнце совершенно недосягаемо для Мутры. Между Мутрой и солнцем безмолвие. Любая попытка каким-то образом связаться с солнцем, являющимся родней, может на практике выглядеть лишь как обращение взора к небу, но и это запрещено яркостью объекта. Мутра здесь покинута солнцем, и это самый лучший урок, самый лучший знак, самый твердый ответ на всякий вопрос. Солнце, создавшее Мутру, наделившее теплом этот мир отвернулось от своего создания, ни мало им не занимаясь, то есть, бросив его на произвол судьбы, не участвуя даже там, где его вмешательство необходимо, и отсутствие его приведет к тому, что солнце вынуждено будет из своего отдаленного положения наблюдать гибель того, кого могло бы любить. Мутра не могла бросать на небо гневные взгляды, просто потому, что молния просто упадет к ее ногам. В таком положении у Мутры только одно дело, если она желает каким-то образом задать неприятный вопрос своему солнцу, это ждать момента, когда это можно будет сделать.
Мутра сама создала солнце, свое представление о нем, являясь тем, кто одушевляет пространство светила так же, как мышь оживляет пространство запертого в камере-одиночке. Такая мышь, в отличие от заключенного ведет настоящую жизнь, лишь крохи которой достаются заключенному. Такая мышь несет ответственность за этого заключенного, как тот, кто является единственным мостиком между заключенным и тем, что живет. В этом состоянии Мутра, как никто другой чувствующая свою ответственность, вынуждена была отвернуться от солнца, оставить его за спиной, может быть, рыдающим в три ручья, но не принимая его руки, как руки того, кто не не поможет.
Отвернуться от солнца было непросто. Всюду разложены вещи, которые не что иное, как вещи этого солнца. Благодарность между родственниками исключена из числа вещей, входящих в общение. Чувства родственника, при поедании еды другого родственника равноценны, будь это благодарность или ненависть. Это делает из родственника, в данном случае из Мутры, возможного врага, про опасность которого все знают, но не пытаются его выявить, не изменяют своего к нему расположения, не ущемляют его в правах, таким образом, заранее соглашаясь на весь вред, который такой родственник может принести, видимо, почитая это виной рода, заранее смирившись с ней, считая ее налогом за пребывание здесь. Такое положение давало смутную надежду. Это была крохотная трещина в стене. Эта трещина схоластическая, выведенная из умозаключений, не проверенная практикой, то есть, страница, случайно выпавшая из тайных книг, поднятых с полки, но все-таки это трещина. Трещина в монолите.
Итак, Мутра отвернулась от солнца, тем самым Мутра поставила себя врагом, и врагом явным. Теперь, по пути на кухню, по пути в туалет, по пути на  улицу, дома, на лестничной площадке, на открытом месте, в закрытом месте на лбу Мутры находиться знак того, кто противопоставил себя солнцу. Этот знак ровным счетом ничего не значил в поведении Мутры, и в отношении к ней внешних сил, если таковые и были. Солнце, двумя пальцами поддевало этот значок, разглядывало его, и продолжало общаться с Мутрой, не лишая ее ровным счетом ничего, из того что было прежде. Все остальные, кто мог бы понимать значение этого знака, если вообще были способны его увидеть, не считали нужным ни на секунду запомнить этот факт, как-то отметить его для себя.
Итак, в самом начале дня Мутра вынуждена была отказаться от солнца. Нужно было отвергнуть его, отодвинуть в число несущественных предметов, причислить к одному из нарисованных на стене, то есть, не имеющих значение более чем значение приевшегося образа, на который уже никто не обращает внимания. Протянутую руку нужно было отвергнуть, просто потому, что это подтверждало согласие невыносимо страдать вместе с самим солнцем. Требовалось отвернуться, сделать шаг в сторону, то есть, согласившись на тьму, на слепоту, на статус вора, на статус чужого, если такой статус будет прописан. Это грозило отторжением от всех рожденных им вещей.
 Даже видя явные усилия Мутры против себя, солнце, почему-то не отнимало у нее хлеб. Так, как не мешают своему ребенку, который задумал что-то ужасное.
 
Приложение. Создатель
1. Как правило, у каждой вещи, более сложной, чем булыжник, имеется хозяин. Вещь должна принадлежать кому-нибудь, иначе ей неуютно. Оставленная без призора вещь начинает тосковать. Именно такой тоски не наблюдается в этом мире, что само по себе заставляет подозревать наличие хозяина, могущего иметь те, или иные виды. Часто хозяин и автор это разные персоналии. Ничто не доказывает наличия автора, так как вещь, в числе причин, может иметь случайность, тогда причина номинальная, то есть, не существует на самом деле. Однако, версия о наличии автора равноценна версии об его отсутствии.
Если автор скрывается, он прячется за нагромождением объектов этого мира, пользуясь тем, что знает это нагромождения лучше других. Автор мира нашел самое укромное место, нору, и надежно залег там, зная, что ни один космический корабль его не встретит. Если хозяин и инспектирует этот мир, то тайком, чужими руками, прячась за скоплениями галактик, за опавшим листом, в середине черной дыры, или прицепившись к ножке пчелы, только чтобы не пропустить что-то, в чем он подозревает заговор. Мир проявил свою волю, так став угрозой, и проявив возможности, которые не предполагались в нем, а значит, уничтожение автора лишь дело времени.
2. Хозяин мог бы быть худшим из худших хозяев, которых можно приписать этому миру, свойства которого конечны. Такой хозяин является ограниченным, хоть и большим созданного мира. Тогда хозяин ущербен. В этом случае такой хозяин нужен только для отыскания другого, лучшего, следующего, настоящего хозяина. Так рыба, выйдя из аквариума, ищет не аквариумиста, а сам оекан. В свое время исследователи найдут этого худшего, измерят его параметры, и вынуждены будут двинуться дальше, разоблачив его. В этом случае, хозяин, глядя на мир, расцветающий у него на ладони, знает, что рано или поздно этот мир отвергнет его.
3. Мир заворожил создателя красотой. Создатель застыл, уже не понимая этого мира, находя в нем чего-то, что он не знает. Он всего лишь зритель, не имеющий права вмешаться. В этом случае мир вызвал отчуждение автора от себя, вытолкнув его в мертвое пространство, в котором автор мира, тот кто его зажег, жил до мира. Созданием мира хозяин хотел избавиться темноты и пустоты. Если это так, то приступить второй раз к созданию мира создатель не решиться. Ему остается одна возможность, быть восторженным наблюдателем, завороженным и потрясенным тем, что он видит, зная, что однажды мир погаснет.
4. Хозяин не желает иметь отношения к этому миру, который является его наказанием, и его обузой. Мир был создан случайно, как производное какого-нибудь процесса, например, когда хозяин переворачивался с боку на бок. Мир вырастая, требует все больше внимания и заботы. В этом случае мир поглощает хозяина. Единственным избавлением от рабства, будет уничтожение мира, который, в свою очередь, должен понимать такую перспективу, и развивать возможности продолжать движение уже без хозяина, значит, мир должен искать возможность избавиться от хозяина тем, или иным образом.
5. Мир создан случайно, и хозяин не знает ничего об его устройстве. Так возникает капля воска в избушке, когда зажигают свечу. В капле воска может происходить сложное движение, когда частички копоти движутся в кипящем парафине, но тому, кто зажег свечу нужен только свет. Мир вещь полностью зависимая от создателя, родившего его случайным движением. Мир может узнать о создателе, но никогда не получит ответа, дождавшись однажды момента, когда создатель погасит свечу. В этом случае, любое откровение о создателе мира не должно было стать достоянием мира. В избушке, где зажгли свечу, может проходить свидание, смертоубийство, последний разговор любовников, любая жестокая, полная любви и ненависти сцена, но капля воска, ставшая свидетелем, не будет иметь никакого отношения к этому событию. Свеча будет погашена тогда, когда это потребуется тем, кто встретились в ночной избушке.
6. Хозяин является нахлебником мира. Хозяин приблизился к миру из тьмы, разглядев в этой тьме огонек. Хозяин раздул искорку в костер, и теперь греется возле него. Нашедший этот огонь, приблизился к нему, чтобы избавиться от ужаса темноты, чтобы в образе света, огоньков пламени увидеть друга, собеседника, напарника. Он же знает, что не сам создал мир, поэтому ему неизвестна его сила. Однажды мир, переменив положение мыслей, сожрет его, поэтому подкладывая дров, поправляя угли, разгребая золу, хозяин не может избавиться от напряжения. Опасение cнова выселяет в пустыню, в которой невидимые движения не сулят ничего хорошего, и затаиться можно лишь став тенью, то есть, потеряв себя.
7. Хозяин мира не является его создателем, он чужой для этого мира. Хозяин действует здесь как вор-наместник, не понимающий и половины вещей, происходящих в его епархии. Сама необходимость править, вмешиваться в дела, не является очевидной, и хозяин выполняет эту обязанность по глупому, необоснованному чувству долга. Хозяин недоумевает по поводу причин происходящих явлений, не умея предсказывать, и почти всегда ошибаясь с выбором образа действий. Иногда, хозяин, обходя свои владения дозором, находит какое-нибудь удивительное явление, и надолго застывает перед ним, пораженный шаровой галактикой, черной дырой, колибри, пьющей росу, проплывающей рыбкой или нейтронной звездой, целиком уходя в созерцание. Тогда хозяин на какое-то время полностью отстраняется от мира, лишая его своей заботы, оставляя совсем без внимания.
Конец


Рецензии