Безнина Елизавета. Рассказы

Утро, вечер и неделя


2 сентября, вечер.

– Давно наблюдаешь?
– Неделю.
– Как её зовут?
– Лина… Он говорит ей «родная».
– Тот усатый?
– Да. Его зовут Серёга. Он ещё и бородатый.
– Ладно, хоть не полосатый!
– Шутник.
– Она тебе нравится?
– Я люблю её.
– Уже? За что?
– Увидел и полюбил. Теперь узнаЮ.
– И что ты о ней узнал?
– Она добрая.
– Совершает добрые поступки?
– Бывает.
– Это главное?
– Всё главное, и это тоже. Вокруг неё жизнь настраивается – и людям, и зверью спокойно.
– Не уверен, гляди, как на него сейчас кричит!..
– А он только посмеивается: понимает, что она не злится. Ты присмотрись.
– Согласен… Теперь ударила его в плечо сумочкой!
– Она знает, что ему не больно.
– Пожалуй, да… А тараторка какая: она говорит не переставая, не даёт ему слово вставить!
– Его не было пять дней. Она молчала в среднем двадцать два часа восемь минут в сутки.
– Тебя не смущает, как она крутит бёдрами, идёт рядом с ним и не стесняется флиртовать?
– Это природная грация, это её сущность. Заметил, что он совсем не ревнует?
– Заметил. Странно…
– По-моему, это хороший знак.
– А если он подкаблучник?
– Исключено.
– Ты уверен, что, выбрав её, не пожалеешь?
– Уверен. Мне будет с ней хорошо. Я чувствую, что она меня не отвергнет.
– А усатый-бородатый?
– С ним всё будет ОК: он обрадуется мне.
– Не боишься стать похожим на него?
– Нисколько.
– Тогда удачи, друг.


3 сентября, утро.

Утром Лина вошла в кухню, посмотрела на Серёгу, сосредоточенно отмерявшего ложкой геркулес на самую вкусную кашу в мире. (Серёга не педант, но, если есть инструмент, надо обязательно им воспользоваться). Подошла, провела пальчиком по усам, бороде, добилась улыбки. Поцеловала, прижалась, отодвинулась… и:
– Сергей, ты слышал мнение, что дети сами выбирают себе родителей? Сидят на облачке или где-то там... наблюдают за нами, и решают, у кого родиться.
– Нет, не слышал.
– Интересно, кто бы нас с тобой выбрал?
– Хороший пацан нас бы выбрал, – Серёга ответил вполне серьёзно (зачем подшучивать над женой, если любишь ход её мысли).
– А за что?
– Полюбил бы тебя, глядя с облачка, – плюх, плюх, Серёга отправил овсянку в кипящее молоко.
– Просто полюбил, и всё?
– Мало, что ли?
– А какая я, какой у меня характер? Думаешь, ему это не важно? – Лина подала мужу солонку.
– Всё важно. Он, конечно, поглядел бы на тебя недельку и всё бы про тебя понял, родная. Хватит соли?
– Да. Песочку сыпни чайную ложку… Но ведь ты ещё есть, он, наверное, и тебя бы изучил?
– Зачем? Я ведь с тобой: и так понятно, какой я хороший. – Серёга засиял довольной улыбкой. – Уж мой-то сын сразу сообразит, что я ему обрадуюсь.
– Какой ты самоуверенный, – судя по голосу, Лине понравились слова мужа.
– Я не самоуверенный, я семейно-уверенный. – Сергей торжественно направил указательный палец в потолок. – Разница!

Несколько минут супруги наблюдали за старательно пыхтящим на огне завтраком и весело хихикали, раздувая друг другу волны шевелюр. А затем Лина сказала:
– Серёжа, знаешь, я ведь через девять месяцев рожу.
Вот тут муж не сразу уловил ход мысли:
– Кого?!
«Буль-буль-буль…» – весело изрекла каша.
И Лина ответила:
– Думаю, хорошего пацана.


Ольга Васильевна

Пятиклассники читали вслух тургеневскую «Муму». Читали по рядам, сначала «первый вариант», потом «второй». Рассказ большой, очередь шла на второй круг. Тем, кто читал хорошо, доставалось по два-три абзаца, слабых чтецов учительница Ольга Васильевна ограничивала парой предложений. Она ходила между рядами, называла имена ребят, чтобы никто не пропустил своего вступления. Катя понимала, что сейчас прозвучит её имя… А слёзы катились без остановки: жалость к героям рассказа захлёстывала.
«Неужели он сделает?! Как можно?!..»
Катя читала на «пять», и сейчас ей как обычно достанется кусок текста в несколько абзацев, как раз до конца страницы. А она не сможет произнести ни слова. Рот давно заполнился вязкой слюной.
«Своими руками!.. Зачем?.. За что?!..»
Вначале, пока события рассказа разворачивались спокойно, Катя читала с удовольствием. Но после того, как стало понятно, что любовь Герасима разбита, а с Муму произойдёт несчастье, невероятно расстроилась… Девочка сидела прямо как столбик и старалась не шевелиться. Только опускала голову как можно ниже, чтобы Ольга Васильевна не заметила её состояния, и не пришлось объяснять свою боль. Это удавалось. «Катя, почему ты плачешь?» – не прозвучало.
«Как можно?! Ведь она же доверяла!..»
Дополнение к слезам – сопли – напасть! Им нельзя позволить капать на книгу. Хорошо, что прозрачные, жидкие, почти как слёзы. Но их так много! Платок в портфеле, полезешь за ним – привлечёшь внимание. Поэтому Катя наматывала обильный ручей из носа на кулаки и ладони. Места не хватало, но она продолжала заведомо проигранную битву… И надрывалась.
«Как жалко!.. Разве так можно?!..»
Кате не удавалось подчинить себя. Старалась хотя бы не всхлипывать в голос. Давилась слезами, удерживала их, пыталась проглотить. Напряжение колючим давлением выходило изо рта в уши… Отчаяние душило.
«Так нельзя-а! Нельзя-а!.. Надо было уйти сразу-у!..»
Катя молча плакала о судьбе Муму, ждала своей очереди и готовилась проговорить хоть что-то. Но цепочка читающих обошла её. Ольга Васильевна не заметила два Катиных тоненьких русых хвостика за второй партой. Закончил чтение боевой ёжик, и она обратилась к толстенной рыжей косе, украшенной многоцветной сверкающей заколкой. Между всплесками немой истерики Катя, погружённая в своё и чужое горе, сумела слабо удивиться…


Вахта

Снимая с вешалки пальто, Андрей сказал:
– Лена, я задержусь с вахты на два дня.
Он был спокоен как всегда, а я совсем раскисла.
– Но ты больше, чем обычно не скучай, – в любой ситуации не может не пошутить хотя бы чуть-чуть.
Внутри разлилась теплом улыбка и потекла на губы, на скулы, в глаза. Но мне не хотелось радоваться, поэтому я придавила её, уткнувшись лицом в широкую богатырскую грудь мужа. К сожалению, уже закрытую, спрятанную за серой рубашкой и тёмно-серым пиджаком. Всё красивое, чистое, сегодня утром я гладила эту рабочую форму – только так – на вахту исключительно серое. Почему? Не знаю. Андрей не рассказывает – производственная тайна.
– А что такое? – я поинтересовалась, но не возражала. Это бесполезно: у Андрея работа, которая диктует дисциплину не только ему, но и всей семье, то есть мне.
– Игорь опоздает меня сменить, вернётся в Питер не раньше двадцатого апреля, – весело объяснил Андрей, поднимая небольшой городской рюкзачок с вещами.
Вторая вахта, месяц через четыре, второй месяц, из нашего общего года. Да ещё с хвостиком…
– Понятно, – закапали слёзы.
– Ну что такое, заяц, не плачь, я тебя люблю, – Андрей нежно-нежно меня затормошил, – надо быть спокойнее. Ты остаёшься за старшую. Но не надолго, не успеешь оглянуться, как я привезу кучу стирки.
– Никакой стирки ты не привезёшь, вернёшься в чистом, как в прошлый раз.
– Да, я идеальный муж.
– Вместо того чтобы стирать и гладить на своей вахте, ты лучше напиши мне письмо, хоть одно, или позвони.
– Я не смогу, никакой весточки подать не смогу. Леночка, ты же знаешь, милая. Моё дело очень важное, надо терпеть… – Андрей заволновался, и я поняла, что пора брать себя в руки. Муж должен уйти на работу спокойным и уверенным. …Неужели я выдержу?
– Андрюша, я тебя люблю. Работай, ни о чём не беспокойся. Я тебя жду. Со щитом или с двумя.
Смех, пальто, поцелуй, объятия, стук двери, тишина.

После того как Андрей ушёл, я поняла, что надо вырваться из квартиры, подышать, успокоиться. Оделась потеплее, холодный март в этом году, и отправилась на улицу. Вечер прикрывал город темнеющим небом и разгорался светом фонарей. Дав волю ногам, я двинулась к метро. Проехала три остановки и вышла на Невском. Возбуждение одиночества перерастало в стремление успеть, хотелось идти как можно быстрее. Куда?.. Туда, где для меня всегда есть место…
Дворцовая площадь по-родственному обняла уверенностью аккуратно выверенного пространства. Но успокоение не наступило. Я побежала к правому крылу Эрмитажа, оказалась на Миллионной улице… и замерла. Перед гранитными атлантами Теребенёва стояли Андрей и его друг, друг нашей семьи, коллега по лаборатории Витя Иванов. Он хлопнул мужа по плечу, что-то сказал на прощание, поднял его рюкзачок, аккуратно поставленный у стены, повернулся и побежал в мою сторону. Он увидел меня за три шага и дёрнулся от неожиданности, остановился, помотал головой, подошёл и спросил:
– Видела?
– Что? – не поняла я.
– Где работает твой муж.
Я взглянула в сторону атлантов и поняла, что, пока мы с Витей говорили, Андрей исчез. Бросилась к отполированным до блеска фигурам и успела увидеть, что очертания тела ближнего атланта размыты и слабо вибрируют – от чего фигура выглядит живой. На улице уже совсем темно, видно плохо, но не до зрительных галлюцинаций. Я потеряла силы и, медленно опускаясь на плиты портика, наблюдала, как атлант замирает, приобретая привычные черты гранитной скульптуры.
– Витя, что это?.. Андрей… там?
– «Там» не совсем подходящее слово в данном случае. Сейчас это и есть Андрей, – Витя подошёл и мощно, как будто проверяя устойчивость конструкции, похлопал постамент, на котором застыл мой муж… – Лен, ты думала, небо далеко? Очень близко. И его надо держать. Не зря старина Городницкий написал свою песню… Ты только каждый день сюда не бегай, а то Андрюхе сложно будет стоять. А лучше весь месяц его вообще не беспокоить – нельзя чувства разогревать во время работы, у нас целая инструкция об этом есть… Рюкзак в лабораторию унести или домой захватишь?
Я поднялась, приходя в себя или наоборот.
– Захвачу домой, – поцеловав ладони, я осторожно приложила их к ступням атланта, погладила. – Я тебя люблю, Андрюша. Жду тебя.

;;;
«Лена, Леночка, любимая, узнала, о моей работе. Интересно, какие у нас с тобой будут разговоры, когда встретимся. Эх…». Андрей сосредоточился. Мышцы заняли знакомое положение и застыли. Тело покрылось покоем и камнем. Тяжесть неба навалилась привычным грузом на ближайшие тридцать, ах нет – тридцать два, дня.


Секрет

Света жарила второе на кухне общежития. Через возмущённый треск, а затем и уютное воркование растительного масла с картошкой, она между делом, но старательно прислушивалась к разговору дочери Кати и её подруги Лили. Девочки-второклашки сидели в одном из кухонных закутков, и Катя чётко и громко шептала:
– Я вчера была такая злая, вот и написала! Сегодня всё передумала и решила, что никто не виноват. Секрет надо побыстрее вынуть, чтобы никто случайно не прочитал!
Света в очередной раз удивилась, насколько дети верят, что взрослые мало что слышат и замечают! Впрочем, сами взрослые так думают и про детей и про взрослых.
– Сейчас пойдёшь? – спросила Лиля.
– Нет, попозже, – с этими словами Катя выскочила из закутка и попрыгала к маме, изображая зайчонка. За ней тут же показалась Лиля и, подражая, морща нос, и прижимая руки к груди, поскакала следом. Девочки с визгом засуетились вокруг Светы.
– Мама, мама, морковки, морковки – высоким голоском выкрикивала Катя.
– Мама, мама, морковки, – пищала Лиля.
– Моя мама! А тебе моя мама – тётя Света!
– Тётя Света, тётя Света, морковки!
– Хватит баловаться, попрыгушки, руки мыли?
– Мыли, мыли! – девочки замельтешили ладошками перед Светиным лицом, и она протянула каждой по большой сладкой морковке.
Катя выхватила у мамы желанную хрустяшку и затараторила:
– Мам, меня тётя Лена Носова попросила прийти в два часа. Надо посидеть с Тёмиком: она его положила спать, а сама с дядей Сашей пойдёт покупать кресло. Тёмик уже спит, я его часик покараулю. Можно?
– Да, конечно, иди, зайка. Сейчас-то сколько времени? – Света не упускала случая дать Кате возможность полюбоваться новыми ярко-красными часиками, которые та любила настолько, что не снимала даже дома.
– Тринадцать пятьдесят пять! – Радостно выкрикнула дочь.
– Осторожно там – Тёмик совсем маленький, аккуратно с ним, – напутствовала Света.
– Конечно, мам! А тётя Ира мне рассказала, что когда принесла Виталю из роддома, то увидела, что у него в носу сопелька. Ей так захотелось её выковырять! Просто вообще сил не было терпеть! А носик такой маленький! А Виталя спал. Она всяко пробовала, никак не получалось, тогда она взяла спицу и достала спицей.
– Катя… – Света смешалась: болтушка эта Ира, мало ли какие выводы ребёнок сделает из такого рассказа!..
– Мам, не бойся! Я знаю, что Тёмика нельзя трогать: потому что он спит, и я могу его разбудить, потому что он маленький, и я могу его поранить, и потому что он тётиленин и дядисашин, и если что – они мне голову оторвут! Я пошла! Папе передаю потилюль!
– Хорошо.
Катя чмокнула наклонившуюся маму в щёчку, и в следующую секунду удаляющийся девчачий топот был уже в коридоре, метрах в пяти от кухни. А ещё через секунду приоткрылась дверь комнаты тридцать, и оттуда раздалось громовое контральто:
– Кто здесь носится в тихий час?! Щас начикаю!
На кухне Света как маленькая вжала голову в плечи и хихикнула.

Когда в конце длинного коридора стих топот любителей морковки, Света выключила газ и отправилась на лестничную площадку. Она была заинтригована и решила выяснить, о чём же рассказывала подруге дочь. У девчоночьей малышни была смешная игра: записывали на бумажках детские важности, которые назывались «секретами», и прятали в уголках и закоулках общежития. Месяца три назад Свете удалось разузнать пару дочкиных хоронушек, и она периодически заглядывала туда. Находила или тонкости обмена календариками, или объяснения того, почему самый красивый мальчик на свете ещё и самый хороший. Оказавшись на площадке, Света подошла к ящику пожарного гидранта и открыла его лёгкую, никогда не запиравшуюся фанерную дверку. Она сразу увидела лист бумаги, который был старательно втиснут между пыльными слежавшимися изгибами шланга. Света аккуратно достала его и рассмотрела. На наружной стороне зеленела фломастерная надпись, выведенная рукой Кати: «ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ СЕКРЕТ». Света как всегда попыталась угадать, что сейчас узнает. «О четвёрке по рисованию», – решила она и развернула бумагу. Прочла, оцепенела и снова прочла…
…На листе красовалось: «МАМА – П, А ПАПА – Х»…
Света поняла, что в семье появилась проблема. Проблемы надо решать вместе с мужем. Желательно с добрым мужем. Муж добрый, это аксиома, но сытый ещё добрее, если это только возможно. Поэтому Света сунула листок в карман, вернулась на кухню, подхватила сковороду, взяла подставку и отправилась в комнату.
Лёша, мощный как медведь (Света предпочитала представлять его тигром), сидел на диване с книгой Аши Уворовой в пальцах и старательно упирался взглядом во второй стих – полчаса назад, уходя на кухню, Света оставила его в том же положении над первым стихом.
– Надо понять, надо понять, – повторял Лёша как заклинание.
– А ты первое уже понял что ли?
– Не подкалывай, язвительная жена, – парировал муж.
– Лёша, не мучайся, ты совсем не должен во всём на свете разбираться. Сейчас подумаешь-подумаешь и увидишь в стихе то, чего там и нет. Тоже не дело. Лучше красоту рассмотри, да порадуйся. И вообще пора за стол.
Света подошла к Лёше, наклонилась, чмокнула его в щёку:
– Потилюль от дочери. – И забрала книгу.

Наблюдая, с каким удовольствием Лёша жуёт картошку и хрумкает огурец, Света думала, как бы помягче посвятить его в Катин «секрет». Ей пришло в голову, что от ТАКОГО Лёша может даже заплакать.
Лёша облизал тарелку и произнёс:
– Рассказывай.
Света обрадовалась, что муж почувствовал её состояние и начал разговор. Она протянула Лёше записку, мысленно сказав себе: «Ну, сразу-то не прибьёт». Она знала, что он вообще никогда не прибьёт, но всегда в сложных ситуациях повторяла фразу. Это пришло с работы, где они с коллегой, две молодые специалистки, успокаивали друг друга перед серьёзными звонками: «Давай уж позвоним! По голове-то всё равно не дадут».
Лёша прочитал:
– «Объяснение: чердак, коробка от телевизора». И что?
Света поняла, что не дочитала записку.
Лёша развернул бумагу и продолжил:
– «Очень важный секрет. Мама...» – Он запнулся, потом аккуратно сложил лист по изгибам и спросил:
– Не понимаю, это про нас с тобой что ли?.. Где она?
Света объяснила, куда отпустила Катю, рассказала о разговоре девочек и предложила:
– Может, у Лили спросим?
– Зачем? Нам есть, у кого спросить, – мрачно выговорил Лёша и медленно поднялся со стула. – Пошли.
– Может, дождёмся, когда вернётся?
– Не могу я ждать.
Супруги вышли из комнаты и направились к дальнему концу коридора, чтобы спуститься на третий этаж, где жили Носовы. Навстречу, нагруженная грязной посудой, осторожными мелкими шагами передвигалась Лиля. Увидев родителей Кати, она наклонила голову и засеменила быстрее в надежде, что её не остановят.
Света поняла, что Лёша заговорит с ребёнком, и быстро прошептала:
– Потактичнее, похитрее.
– Да когда я детей обижал?!.. Лиля, привет. – Проговорил он весело и дружелюбно.
– Здравствуйте, дядя Лёша, – Лиля остановилась.
Лёша продолжил:
– Лиля, ты не знаешь, почему Катя нас с мамой обзывает плохими словами?
– Нет, не знаю. А какими словами?
– Лиля, не обращай внимания, это мы о своём. Иди. – Света потянула Лёшу за руку, а когда девочка отошла, добавила:
– Да уж, если бы от твоей хитрости зависела наша жизнь, мы бы точно долго не протянули.
– Типун тебе на язык, – отговорил Лёша, и супруги отправились к Носовым. Они добрались до конца коридора, спустились на этаж и на цыпочках подошли к двери пятнадцатой комнаты.
– Потише, малыша будить нельзя. Заглянем в дверь, вызовем Катю и спросим обо всём в коридоре, – изложила план Света.
– Ох, жена-командир. – Лёша осторожно приоткрыл дверь в комнату и заглянул внутрь. Света просунула голову ему под мышку и тоже заглянула.
В открывшуюся щель была видна одна стена, у которой стояла кроватка Тёмика. Катя сидела перед ней, спиной к двери. Тёмик спал, наполовину скинув одеяло. Катя, завернулась в Ленину шаль и сложила руки на груди так, как любила это делать Света. Она смотрела на Тёмика, покачивалась и еле слышно напевала свою любимую колыбельную. Тёмик захныкал во сне, Катя тихо встала и осторожно прикрыла его одеялом, подоткнув с боков и снизу. Тёмик затих и повернулся на бочок.
Лёша затаил дыхание, и Света ощутила, как он осознаёт, что дочь играет в маму по-настоящему, что сейчас она – мама.
Отодвинув жену, Лёша прикрыл дверь и сказал:
– Полезли на чердак.

Чердак был огромным, но коробку от телевизора они увидели сразу и начали пробираться к ней между трубами и ветхими ненужными предметами.
Лёша обескураженно сокрушался:
– В девять лет! Папа – «х…»! Откуда?!.. Ведь я ни разу, ни разу, ни слова!
– Лёшечка, ну ведь она и в школе общается, там всего можно наслушаться.
– А, может, она не знает, что это плохие слова?
– Конечно, не знает! Мы ей объясним, и она всё поймёт.
– Свет, а мы ей ещё не объясняли?!
– Так она ещё и не ругалась...
– Да, правда… Свет, но за что?! За что она обзывается?
Вдруг Лёша замер, лицо вытянулось, плечи опустились. В первый момент Света решила, что он наступил на гвоздь, и успела подумать, сколько времени займёт сбегать домой за аптечкой и вызвать скорую. Но Лёша, вскинув на жену испуганный взгляд, спросил:
– Света, а, может, я, правда, «х…»?!
Света почувствовала, что сейчас рухнет от смеха. Но всё же успела понять, насколько серьёзен сейчас Лёша. Муж, который за десять общих лет ни разу не заставил её ни бояться, ни плакать! В голове сверкнуло: «Лёшенька, да какой же ты «х...»?! Ты замечательный мужчина! Ты хороший, ты лучше всех!» И Света бодрым голосом возмутилась:
– Нет, конечно, что ты! Какой же ты «х…»? Ты замечательный мужчина! Ты хороший, ты лучше всех!
Лёша поверил.
А минут через пять супруги добрались до коробки и напряжённо опустились возле неё на корточки. Заглянули внутрь и, как водится, с треском столкнулись лбами.
– Барашки-барашки, стук головашки! – брякнула Света присказку, издав весёлый, хоть и несколько истеричный хохоток.
Из Лёши нелепый удар выбил запоздалую вспышку гнева:
– Вернёмся, выпорю, финтифлюшку, – пообещал он и дрожащими пальцами достал лист бумаги со дна коробки…

***
А потом родители Кати почти наперегонки бежали с чердака к пожарному гидранту, чтобы успеть положить на место к счастью уцелевшую первую записку. Разве можно допустить, чтобы любимая Катя узнала о глупых подозрениях смешных родителей? Перепрыгивая ящики и стулья, Лёша ликовал: «Папа хороший, папа хороший! Я хороший, я не «х…»! А Света уворачивалась от падающих за Лёшей стульев и ящиков и повторяла: «Только не конец света, только не конец света! Как хорошо – жить, как хорошо – жить!»
В это время Катя, сидя перед кроваткой Тёмика, думала о том, какая же она быстрая на расправу и несправедливая. И краснела, вспоминая спрятанный на чердаке листок:
«МАМА ОТНЯЛА МОЕГО ПУПСИКА АГАТУ, ПОКА Я НЕ РЕШУ ТРИ ПРИМЕРА ПО МАТЕМАТИКЕ. ПАПА ПРИШЁЛ, ПОМОГ МНЕ РЕШИТЬ ПРИМЕРЫ И ОТДАЛ АГАТУ. МАМА ПЛОХАЯ. А ПАПА ХОРОШИЙ».


Рецензии