Ираида Метляева. Рассказы

ХОЧУ ВЕРНУТЬ СОБСТВЕННЫЙ ЗАПАХ

Из той ерофеевской красавицы пахло бергамотом. Тогда она еще не знала как пахнет бергамот, но это произвело на нее впечатление. Свой собственный запах ей тоже нравился. Она могла почувствовать его после мастурбации и еще сильнее – после секса с любимым мужчиной. После обычного секса запах был немного другой.
 Если бы ей сказали, что так пахнет бергамот, она бы не удивилась. Этому запаху трудно подобрать аналоги, да она и не старалась, помня о том, что стало с той красавицей или бедным парнем у Зюскинда, помешанным на женских ароматах.
Она не была такой уж красивой в общепринятом смысле, но при росте сто семьдесят четыре имела пятьдесят восемь килограммов, высокие скулы, стройные ноги, маленькую грудь и лобок, оформленный сердечком.
Кончалось лето. Количество единовременных и перманентных любовников равнялось семи. Плюс одна любовница. Возможно, она кого-то забыла и не посчитала. Ах, да – еще троих и одного телефонного. Милая, да ты – ****ь! – сказала она себе – как ты докатилась до такой жизни? И вместо ответа самодовольно улыбнулась. Мысли унеслись в прошлое, где она была молодой и таким же жарким летом изводилась от желания проникновения и объятий. Но в радиусе пяти километров не было ни одного мужчины, который бы ее хотел. А может быть, они и были, но она казалась слишком неприступной.
Наверно, уже тогда она определила себя как эротоманку. Карен Хорни, добрая неофрейдистка, написавшая книгу о самоанализе и психологии женщины, все ей объяснила. Теперь с тем, что она о себе узнала,  нужно было как-то жить. И она жила.
Десять за три месяца – это, без сомнения, многовато. Вот если бы тот, кого она любит приходил почаще (в идеале – так часто, как бы ей того хотелось), тогда бы отпала необходимость во всех остальных. Но сама она не звонила, он приходил редко, необходимость сохранялась.
Запах был теперь не ее. Она пахла другим человеком. Мужчиной, которого она  едва знала и которого не любила.
Она не выбрала бы его сама, но ей сказали, что он ее хочет, просто умирает от желания и что у него есть деньги. Почему нет? – спросила она себя.
Этот тридцатидвухлетний нефтяник с Сахалина на полуторамиллионном джипе, с ролексом на запястье, не был красив. Но он оказался неплохим любовником – милым, ласковым, с хорошей эрекцией. Он не грузил своими проблемами и тем самым не убивал в ней женщину. Ей это нравилось, но она думала о деньгах.
Он ушел на следующий день после полудня. После горячей ванны и завтрака, очень довольный. Но вместо денег оставил ей этот свой запах.
Она лежала в ванне и думала о том, что она это переживет, что бывали в ее жизни обломы и покруче, и что когда она всем этим пресытится, то будет наконец свободна.


Я ТАК ЛЮБИЛА ТЕБЯ, МОЯ ДОРОГАЯ

На портрете ты совсем молодая: холодные волны, высоко уложенная коса, изящный поворот головы, обнаженное плечо, чернобурый мех. Покой, чистота и благородство. Ты была безупречна – ангел или богиня.
Тогда тебе подчинялось все вокруг: мужчины, парусные яхты, теннисные мячи, танцевальные па, отрезы ткани. Со всем этим добром ты управлялась словно волшебница.
Твои вечерние рассказы были упоительнее сказок Шехерезады. Смерть от восторга и благоговения стала бы для меня лучшим выходом, но где-то, совсем близко копошились зависть и сознание собственной ничтожности.
Благодаря им я до сих пор жива.
Если из радиоприемника лилась музыка, ты легко называла композитора. По одной только строчке определяла любого известного поэта. Культ прекрасного царил в нашем доме. А еще – культ чистоты. Уборка происходила каждый день. Мы спали на белоснежных простынях с прошивками и вензелями. В серванте переливался хрусталь (до сих пор слышу нежный звон, когда женская часть семьи перемывает его перед праздником), столовый мельхиор был вычищен и сиял как серебро.
Китайские вазочки и чашечки тончайшего фарфора и (кажется, тоже китайские или вьетнамские?) шкатулки: черные лакированные со старинными парусниками на фоне скал, которые запирались на маленький ключик, имели ящички для драгоценностей и любовных писем, коробочки для румян и пудры, щеточки и выемки для расчесок. Господи, как я любила все эти вещи, сладкой, завистливой любовью рабыни, которой они не принадлежат!
Чем я сама тогда была? Малышкой, у которой увлажнялись глаза от игры солнечных бликов на шелковой скатерти, расшитой причудливыми узорами и райскими птицами. И если бы ты иногда заглядывала в эти глаза, я бы стала твоей прислугой до конца дней. Но я была недостаточно хороша и ты меня отвергала.
Наступил момент, когда я оказалась в зрительном зале, а на сцене шел спектакль обо всем, что со мной стряслось. Ты была там главным действующим лицом.
Даже, после того как я уехала и много лет жила в другом городе, ты со своими побрякушками была центром моего существа. Я старалась прогнать тебя и сделать что-то со своей жизнью, но любовьненависть забирала все силы. Мои попытки обрести хоть немного счастья потерпели неудачу. Бог знает сколько раз я оказывалась у черта в заднице. Смерть в сумашедшем доме или под забором стала бы самым естественным выходом. Но я не могла разочаровать тебя. Я садилась в расслабленной позе и представляла себя шелестящим на ветру, полым бамбуком. Из кипящего котла я вылезла невредимой и безразличной.
В последний раз я видела тебя за год до смерти, уже дряхлой, не способной поднять ничего тяжелее чайной чашки. На две недели мне опять пришлось превратиться  в твою рабыню. Знала бы ты, как сладостно было мерзнуть в разрушающемся доме (который когда-то был и моим) и пытаться топить печь сырыми дровами и книгами. Это был умопомрачительный акт, если учесть с какой любовью ты и я всегда относились к книгам.
Вспоминая твои обеды с обилием блюд и выпечки, наш погреб, полный припасов, я пыталась приготовить на едва греющей плитке жалкий змеиный супчик, чтобы мы с тобой смогли поужинать. Я устранила потертости на твоей меховой шапке, заштопала пальто, постирала и зашила платья… Ты видишь, я все умею? Ты гордишься мной? Но ты любовно смотришь на свой портрет и нежно с ним беседуешь, забыв о том, что я в комнате.
Я больше не могла выносить этот холод и запах распада. И сбежала во второй раз. Я сказала тебе – здесь живут другие твои дети и взрослые внуки. О тебе есть кому позаботиться (хотя знала, что это не так) - и оставила тебя умирать.
У меня не осталось ничего из твоих сокровищ. Только жесткое, неизбывное чувство вины. Я живу в окружении самых необходимых и простых предметов, не держу фарфора и хрусталя, не устраиваю званых обедов, не рассказываю сыну романтических историй о золотой юности. Но пара снимков в чернобурке у меня, все же, есть.

Волшебные напитки осени

Работа окончена. Можно быстро сбежать по лестницам: первая, пролет,
вторая – «Пока! Пока!», третья, четвертая. Пятая уже на улице. Храм науки и культуры остается позади, а ты – в осеннем сумеречном городе: темно-синее
небо, нежные полуоблетевшие кроны, гулкий влажный  воздух. С каждым вдохом в тебя вливается невидимый коктейль из тайны и беспричинной радости, пряно пахнущий опавшими листьями. В нем - что-то от запредельного.
Есть особое удовольствие в быстрой ходьбе на высоких тонких каблуках – мостовой почти не касаешься и кажется, что летишь. Какое блаженство!
Когда-то давно ты любила эту улицу. Теперь старого дома с верандой и голубями, воспетого тобой в одном из стихотворений, нет и в помине. Как и той тебя. Несколько капель грусти для полного счастья и ты идешь дальше. Декорации меняются: путь становиться ярко освещенным, заполненным людьми и автомобилями. Что ж, это хорошо, но почему-то  хочеться выпить.
Очередное чудо прогресса выплевывает денежную купюру. Ты богата!
И вот уже плоская бутылочка «вкк-дербент-5звезд» немного  утяжеляет сумку. Полный восторг!
Поэт Рубцов, «принявший на грудь», тоже ходил по этому городу и писал стихи. Чин-чин, Николай Михайлович! Как Вы там? Теперь у Вас есть памятник, музей, всенародная слава. Интересно, греет ли все это Вашу одинокую душу?
Вопрос риторический. Разве бывает по-другому? Вот идет человек, седой и красивый в сильно потертом пальто, вид которого уже издали кричит о беспросветном одиночестве. На минуту он останавливается, чтобы вглядеться в твое лицо. Внезапно в памяти вспыхивает картинка: тебе нет и восемнадцати; незнакомый город; чужая квартира; очень взрослый мужчина внимательно смотрит на тебя.
От смущения хочеться сбежать, но из любопытства ты остаешься…   С тех пор утекло много воды.  Он сильно постарел, выглядит уставшим. Говорить уже не о чем. Ты киваешь и быстро идешь дальше. Все прекрасно! Пока люди живы, соблазнение неизбежно. Оно придает взаимоотношениям вкус, интригу.  Каждый получает то, к чему стремится, но при этом он сам в ответе за свою душу. Жизнь многомерна. Формы перетекают одна в другую. Не нужно ставить клейма, вешать ярлыки. Мир не застыл, он меняется, пульсирует. И смысл, и обаяние ему придает поэзия. Так что – прочь философию!
Но, как это ни странно, тема не отпускает. У тебя в руках диск, который ты давно хотела - бесподобный Оскар Уальд. Просто замечательно!
Всего несколько десятков шагов и ты дома. Что может быть лучше - мягкий свет, уютное кресло, рюмка коньяку, новая версия Дориана Грея с Колином Фертом…
Боже, как их колбасит – бедного Дориана, его обидчика и остальных… Вообще-то, соблазнение – действие сугубо человеческое, но Уальд не был бы Уальдом, если бы признался в этом. Он возвел его в абсолют, довел до абсурда, заправил мистикой и получилось так удачно, что уже второе столетие будоражит  воображение.
А  твой портрет, написанный очень хорошим художником, как положено – маслом на холсте, не меняется, как и твое отражение в зеркале. Между тем, жизнь случилась еще та! И она продолжается.


Рецензии