Алена Родина. Там где крест фрагмент

23 декабря 2007 года, когда все пары были закончены, мы с Танькой отмечали новогодние каникулы и в сотый раз начинали тему о саженцах жизни мужского пола, но как-то всё не получалось достучаться до её изрядно опьяневшего сознания. Не могла я никак понять, почему красивая, статная и в меру кокетливая двадцатипятилетняя дама с высшим образованием не найдёт себе хотя бы воздыхателя?!
– Уйди, Катька, не хочу я отвечать, – икая говорила Танька. – А если честно – не знаю. Почему-почему? По кочану. Значит, прямая встречи пока параллельна нашим судьбам, а не пенпер… перпен… пер-пен-ди-ку-ляр-на.
Договорила она уже по слогам. Я поняла, что на эту пикантную тему серьёзно не поговорить и попросила её произнести отчество нашего физрука. Мы всегда произносили его отчество, чтобы проверить себя на «лишние граммы», принятые на грудь.
– Горгий Вселодович, – Таня засмеялась, да так громко и по-детски искренне, что закрыла рот обеими руками.
– Во-первых, Георгий, во-вторых, Все-во-ло-до-вич, – поправила я, как всегда, по-учительски. И тоже засмеялась. И вспомнила, как мы с ней познакомились.
Работали мы вместе, в металлургическом колледже. Она – преподаватель математики, я – литературы. Совершенно разные, совершенно друг с другом не совместимые.  Она – красавица, я – что-то маленькое (1 м 50 см), серенькое, незаметное. Она – ого-го: высшая математика, формулы, синусы-косинусы, дифференциальные уравнения. Я – просто Пушкин, просто Лермонтов, просто Достоевский, которых все уже давно знали,  хоть студенты и путали их лица… Но мне кажется, так просто – дактили, амфибрахии, ямбы. С детства, лет с десяти, я сама писала стихи – схватывала всё на лету, очень быстро читала книги, даже «Войну и мир» прочитала за неделю, все тома, правда, сидя на больничном. «Математика – вот наука! – думала я, – столько непонятного, непознанного, там ведь даже говорится о таком, что дух захватывает… ну, например, есть теория,  что параллельные прямые всё-таки пересекаются! Надо же!» Эта странная теория не помещалась в голове, я время от времени думала об этих параллельных: как они, чёрт возьми, пересекаются – как это возможно? – и сразу же засыпала. Зато хмурый и взрывной чёрный пиковый туз Рогожин из «Идиота» Достоевского был мне родней и понятней. Не дана мне математика, и царствовать над этой наукой я никогда не смогла бы. Иногда после таких мыслей я плакала, иногда курила или просто закрывалась с головы до ног пледом и вновь засыпала. Мне снилась Таня, то есть Татьяна Викторовна, Рогожин с князем Мышкиным были как будто двумя параллельными прямыми, грозили мне кулаками, целовали Тане шикарную снежнобарсовую шубу и… пересекались. Рогожин убивал князя Мышкина маминым кухонным ножом, скалился и говорил, что треугольник-это неправильная фигура, что должно быть два, а не три. И человека, и угла. И в жизни, и в романе. (То есть оставались он и Таня). Чушь, вот такая чушь мне снилась всегда после четырех пар в колледже и после «математических» раздумий. Вот после такого сна, как-то в столовой, на большой перемене между второй и третьей парами, я подсела к Татьяне Викторовне (тогда мы были с ней на «Вы»).
- А Вы мне снились, Татьяна Викторовна,-начала я осторожно.
- Правда? Очень интересно!- оживилась она. – Рассказывайте!
И пошло-поехало, мы выяснили, что с одного года рождения, что родились в одном и том же роддоме, что любим одни и те же фильмы (предпочтительнее, конечно, триллеры, ужасы, а еще лучше-мелодрамы с убийством). Вообщем, через некоторое время мы перешли на «ты», и я пригласила Таню в гости. Обе незамужние, без детей, молодые: погадать, выпить, отдохнуть, посмотреть фильмы. Вот и сегодня выпал такой день-счастливое воскресенье. Сидели у меня, потому что мои родители-пенсионеры уехали в деревню к маминой маме справлять Новый год. Обычно, если засидимся, мы оставались и ночевать: она-у меня, я-у нее.
Вспомнив все это за одну-две минуты(просто картинки промелькнули в голове, какие-то отдельные фразы, ее взгляд, мой кивок головы…), я утншилась, мне стало так хорошо и весело, что у меня есть такая подруга, и я ее очень люблю и никому не отдам, песня сама собой вырвалась из груди:
Ой, цветет кали-и-на
В по-о-ле у-у ру-чья-а…
Таня подхватила мгновенно, аккуратно взяв рюмку с недопитой водкой:
Па-арня молодо-о-го
Полюби-и-ла я-а…
И уже вместе:
Парня полюби-и-ла
На свою беду-у
О-о-ох!
Чуть остановились, выпили:
Не могу откры-ы-ться,
Слов я не найду.
Огурчик. Еще огурчик. Такие маленькие, хрустящие «крокодильчики». Закурили.
-Тань, пойдем прогуляемся. Сходим до палатки, еще бутылку купим. Да и вообще свежим воздухом подышим, пойдем!
Не стали долго раздумывать и пошли. На пороге она ко мне повернулась, провела горячей рукой по моей щеке.
-Из пункта А в пункт В…
-За пятнадцать минут,-парировала я, зная наперед все данные и обстоятельства задачи.
-Да,-кивнула она головой. –Как там, Кать, у Лермонтова?
-Выхожу один я на дорогу…
Я прочитала четверостишие Михаила Юрьевича уже за порогом квартиры и закрыла дверь на ключ.

Не помню,где мы бродили и как долго. Главное-разговаривали, смеялись, что-то вспоминая, курили. Ах, да! Зачем-то забрели на железнодорожный вокзал, это в такую темень-то, так поздно (было уже около двенадцати ночи). Снег падал перьями, умело взбитой кем-то подушки-облака, ветра почти не было. В часовенке Николая Чудотворца по-домашнему тихо и спокойно мерцали огоньки-эсэмэски из мира живых в мир мертвых – свечи. Как ни странно, нам никто не помешал, не привязался: машин не было, поездов тоже.
-Мертвый час,- задумчиво произнесла Таня.
Я промолчала. Погуляли, купили бутылку водки, закуска дома была. От вокзала до моего дома – минут пятнадцать ходьбы. Добрались. Нажали выжженную кнопку лифта и поднялись на мой седьмой этаж. Я всегда любила число «семь» и гордилась, что живу именно на этом этаже. «Прилетайте ко мне на седьмое небо»,-говорила я весело – и много кто прилетал. Однажды «прилетел» интеллигентный бомж, правда, не лично ко мне, а на лестничную площадку, прилег на соломенный коврик у мусоропровода. Пошла выносить мусор и нечаянно задела что-то живое – даже вскрикнуть не успела, такой был ужас! (Думала, собака или огромная крыса, или еще кто-то…). Он пошевелился, приподнялся на локте: «Если мешаю – могу уйти». Но сказал со знаком вопроса в конце предложения, а поскольку вопросы бывают разными – со знаком вопроса надежды на сон и ночь… «Что вы!Что вы!Спите»,-ответила через пару секунд.
Я открыла дверь ключом, мы вошли в квартиру.
-Я что, свет забыла на кухне выключить?- тихо спросила я Таню.
-Да, вроде, выключала,- ответила она.
Раздеваемся.
-А-а, значит, родичи приехали из деревни… Но что-то не предупредили, не позвонили?- возмутилась я немного
И только мы разделись, так и не найдя тапок ни моих, ни Танькиных, как вдруг из кухни донеслась… наша песня. То есть не наша, русская народная, но именно та, которую пели мы минут тридцать назад(а может, и сорок?)
…Парня полюби-и-ла
На свою беду-у
О-о-ох!
Пауза.
Не могу откры-ы-ться,
Слов я не найду.
Меня затрясло, по позвоночнику будто пробежал холодок. Танька, неестественно выпучив глаза, смотрела на меня пристально и как-то не по-человечески.
-Это же наши голоса!-прошептала она.
-Кто-то на пленку записал, что ли?-спросила я ее с надеждой.
-Тань, пойдем прогуляемся. Сходим до палатки, еще бутылку купим. Да и вообще свежим воздухом подышим, пойдем!
Танька опомнилась первая. Она схватила меня в охапку и потащила в самое темное место моего большого коридора, где висела длинная шуба моей мамы и что-то папино, тоже длинное, за что можно было спрятаться. В коридоре, только мы спрятались, включился свет, только что по привычке выключенный мной. «Значит, голоса на пленку не записаны»,- пронеслось у меня в голове. Я чуть отдернула рукав шубы, посмотрела в прихожую, уже ничего не слыша и не понимая, что происходит. Вздрогнула всем телом и уже хотела закричать, как вдруг Танина сильная рука (сильная, вероятно, тоже от страха и непонимания) сдавила мне рот. Я не успела даже пикнуть. Дорогие господа, батюшки святы, господи! В коридоре одевались… МЫ! Одежда, привычки, состояния, я не говорю уже о лицах – мы! Только «мы в прихожей» - пьяненькие, «под шафе», а «мы под шубами» - протрезвевшие, прогулявшиеся.
-Выхожу один я на дорогу…
Продекламировала я-уходящая из дома. Таня-выпившая последовала за мной. Звуки улавливаемых знакомых слов за порогом. Повороты ключа. Вызов лифта. Все. Мы-с Таней пришедшие десять минут назад в мою квартиру (теперь я начала сомневаться, в мою ли) остались в полной темноте и тишине.
Какое-то время мы молчали, «переваривая» и сердцем, и мозгом увиденное. Не включали свет, даже не сообразили сразу выйти из своего «укрытия». Когда немного пришли в себя, одна из нас (Таня) закурила, порывисто начала ходить по коридору, другая (я, конечно, в чем уже сомневалась) просто скатилась вниз по маминой шубе и села на валенки и еще какую-то обувь. Не было сил стоять. Немного кружилась голова, мне было так же тошно и противно на душе и даже почему-то стыдно за себя, как в классе втором или третьем, когда мы поехали с параллельным «а» в колхоз. Городские дети, мы впервые увидели столько места для беготни, а многие из нас (в том числе и я) впервые созерцали некие произведения искусства – смесь натурального и искусственного – стога сена. Дала природа – а сделал человек. Как маленькие щенки, только что отучившиеся писать дома, но еще не научившиеся не доверять другим и плохо распознающие своего и чужого, мы, почуяв свободу, ломанулись вперед и бежали до одури, окончательно оторвавшись от коллектива. А потом, вспомнив листопад в городе и кучи листьев после него, превращенные в горки, вспомнив о том, что так хорошо опрокидываться назад, в эти кучи-горки, и смотреть в небо, и ощущать себя полностью счастливыми… Мы с разбегу прыгали в стога, тузя друг друга и не замечая того, что единое целое распадается, что после нас остается вовсе не стог, а кучка сена, клочки и клочья которого разбросаны по всему полю. Я до последнего скромно держалась в стороне, не кричала от свободы и счастья, не бросалась на сено, только что бегала и радовалась. Но когда вдруг и я, беря пример с других, запрыгнула на свой единственный стог (другие дети уже почти все сено растащили по полю), совсем неожиданно меня стащила оттуда за ногу рука «а»-классной руководительницы. Как только я съехала на землю, она взяла меня за капюшон куртки и несколько раз ткнула головой туда, где я несколько секунд назад сидела. Как слепого котенка в молоко, со словами ярости и негодования, что так, как мы, поступают только свиньи, что делать это запрещено и как вообще мы могли позволить себе такое. Так, менее всего виновный, оказался виноватей всех. Но поскольку в то время для меня учитель был царь и бог, поскольку воспитывали меня в послушании и доверии ко взрослым, в сердце не возникло чувства мести. Но было тошно, противно и почему-то стыдно за себя. Перед ребятами, перед этой учительницей и главное – перед самой собой. Я не помню из того дня ничего, кроме этого чувства. И сейчас – точно такое же чувство. Почему?
-Потому что обворовали, меня как будто обворовали, что ли?- вслух произнесла я. – Но как это может быть, Танечка, ведь это все – ну, то, что мы видели – противоречит всем законам физики!
-Так, успокойся, Катя! Не стоит впадать в истерику,- если я находилась на грани эмоционального срыва, то моя Таня была абсолютно, на первый взгляд, спокойна.- Что мы имеем на сегодняшний момент? Мы пьяны, хоть и протрезвели на морозном воздухе, но все же пьяны, поэтому…
-ТЫ видела?- перебила я ее.- Ты видела? А?
-Да. Замолчи!
-Не могут два совершенно разных человека – такие, как мы с тобой,-видеть одно и то же одновременно, даже в пьяном, даже в «обкуренном» состоянии! Я отдышалась и  тоже закурила.
-Не могут,- после минутной паузы согласилась подруга.- Но не исключается такая возможность. Знаешь, как в пустыне? Очень многие видят реку – идут-идут, а ее все нет и нет. Через время понимают, что это только мираж. Так… Что я хотела еще сказать? Ты меня перебила! А! Да! Чего паниковать? Никого в квартире                                больше нет, кроме нас, все ушли. То есть ушли нежелательные персоны. Поэтому я предлагаю выпить, закусить и просто-напросто лечь спать. Утро вечера мудренее. Завтра и будем принимать решения по поводу дальнейших действий.
-Только не будем включать свет!- выслушав, поспешила ответить я.
Когда мы выпили и закусили колбаской, стало приятней и веселей. Вспомнили вдруг любимый нами роман Булгакова, особенно место, где Воланд расширил обыкновенную среднестатистическую квартиру и превратил ее в огромный зал для бала мертвецов,негодяев и злодеев разных эпох. В этом ему помогли знания не о трех, как у нас, людей, а о четырех измерениях. А я, уже засыпая, вспомнила еще и кота Бегемота, висящего на люстре, которого никак не могла ликвидировать советская милиция. Он хитро щурился, гладил усы одной лапой и ловко раскачивал люстру из стороны в сторону. С улыбкой кота Бегемота я и заснула.
Утром я проснулась первой. Как обычно, потянулась, полежала еще минут пять в постели и попыталась вспомнить вчерашний инцидент. Все было настолько реально, все было настолько прозаично и нефантастично – как в жизни, как наяву. А, с другой стороны, сны такие всегда, они у меня: 1)цветные, 2)жизнеутверждающие, 3)реалистичные. Да, почти все. Только самое страшное, вспоминала я теперь, копаясь у себя в подсознании, вот эти реалистичные и жизнеутверждающие часто и некстати сбываются. Пример: зимняя ночь. Сплю крепко. Вдруг снится Таня, где-то далеко-далеко, там река и мост, она сидит под мостом и плачет. Плачет и обливается слезами, они текут по ее щекам, шее, плечам, животу… Темно и ничегошеньки больше не видно. И будто вижу я ее на расстоянии, я где-то в другом месте. Миг – я дома, сплю во сне. Меня будит телефонный звонок. Я вскакиваю, бегу к телефону, который находится в коридоре, успеваю:
-Алло! Алло!
Шуршание. Треск. Плохо слышно.
-Алло!
И наконец:
-Катя, послушай, меня убили!
Руки мои холодеют. Я моментально узнаю голос Тани и вдруг отчетливо представляю ее, плачущую под мостом: это не слезы – это кровь! На щеках, на шее, на плечах, на животе… Кровь – а не слезы! Жуть, правда? Я просыпаюсь в холодном поту. Зимняя ночь за окном – это был только сон. А через несколько дней звонит Таня:
-Мама умерла…
Цепенею у телефона.
-… прямо на операционном столе.
« Что ж за мысли такие сегодня?- спрашиваю себя.- Кыш, все плохие мысли, кыш!»
Я тихонечко встала, посмотрела на соседнюю кровать – Таня еще спит, будить, конечно же, не буду. Голова не болит, но вот пить ужасно хочется. Прохожу в кухню, она находится сразу за углом моей комнаты – и вдруг какая-то сила меня останавливает. Я что-то чувствую спиной, а что именно понять не могу и обернуться страшно. И тут же вспоминаю то, что мне всегда говорил папа: «Когда страшно – надо смотреть туда, где страшно, чем струсить окончательно и ни в чем не разобраться. Надо, Катя, во всем и всегда идти до конца – тогда я буду знать, что моя дочь – человек с большой буквы». Я оглянулась. С ручки кресла в зале свисала моя голова. «И все это отнюдь не Булгаков!»- первое, что пронеслось в моей голове. Потом – взвод курка – и жизненные ситуации ( те, которые помнила, которые уже стали забываться) быстро-быстро отмотались в памяти до теперешнего момента. Своего убийства я не помню. Не помню я и чувства ужаса и страха перед смертью. Вернее, не перед самой смертью, а перед неизвестностью. Если что-то и произошло со мной, пусть даже не с телом, а с душой,- это КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ ДОЛЖНО БЫЛО НА МНЕ ОТРАЗИТЬСЯ! Я бы почувствовала, я бы поняла… А может, как при рождении, так и при смерти этот важный момент не помнишь? И еще хуже – не понимаешь? Ведь душа – это же ребеночек, белый листик бумаги, самое светлое, что с тобой только происходило в жизни. Но все-таки! Меня убили?! Кто? А Таня, которую я сейчас вижу? Мне уже никогда с ней не поговорить? Секундная реакция: я, как пантера, одним прыжком преодолела расстояние, которое прошла небольшими шажками пять минут назад, и прыгнула на кровать к подруге. Таня вздрогнула всем телом, как часто бывает перед засыпанием (прыгнула в яму), открыла испуганные глаза:
-Что? Что-то случилось?
-Нет!- радостно, но тихо сказала я.-То есть – да…
Мы встали и прошли в коридор. Таня, похоже, увидела мою свисающую голову в зале, быстро обернулась ко мне, стоящей позади нее в коридоре – сравнивала, перебирая пряди волос, заглядывая в глаза, указательным пальцем щекотно гладя сначала мои брови, потом губы. Когда все было «сверено» на сто Таниных процентов, мы вновь вместе перевели взгляд на кресло и голову. Один короткий взмах наших ресниц, почти одновременно,- и в эту секунду распахивается третья пара глаз. Мы вздрогнули так, будто нас обеих дернуло током, ни от одного фильма ужасов мы так не вздрагивали. Это был за-предельный ужас! Прямо на нас, в упор, не в сторону, смотрела моя голова. Мы онемели. Длилось это очень долго, так долго может длиться только одно свидание в мире, в жизни, во всей Вселенной со всеми «живыми» и «неживыми» планетами вместе взятыми – одно свидание, за которое каждый отдал бы, наверно, все – свидание с самим собой. (На втором месте для меня – свидание с Богом, потому что перед Ним боишься и трепещешь более, чем перед самим собой). Секунда-другая – «я на кресле» пошевелилась, зевнула и поднялась, положив голову на спинку кресла.
-Таня, вставай!- крикнула «я на кресле», дотянувшись до пульта и выключив «белый шум» в телевизоре.- Пора умываться, одеваться и что-нибудь хорошее сделать…
-… например, проверить тетради групп ПО (так сокращенно называются группы программного обеспечения),-отозвалась Татьяна.- Слушай, странный мне сон приснился, будто мы ищем кого-то и находимся в какой-то незнакомой квартире, но похожей на твою, вчетвером…
-Это с кем?
-С нами же!
-Чушь какая… Чайку?
-Можно.
Мы, стоящие в коридоре, пооткрывали рты. Вдруг Таня, ничего мне не сказавшая, шагнула в комнату, где были «мы-другие». «Я-другая», не обращая никакого внимания на внезапно появившуюся «вторую подругу», прошла в кухню ставить чайник. Прошла мимо меня, я только что успела отскочить в сторону, почувствовав резкий запах табака от пижамы и тонкий запах ромашкового шампуня(независимо от того, сколько я выпивала вечером и до скольки гуляла – иногда и до утра – обязательно мылась сама и мыла голову. Это была моя «черточка», мой «пунктик» - всегда быть в чистоте и в относительном порядке, чего не скажешь про Таньку. Ей было все равно, в каком виде засыпать. Мылась она уже позже, когда приходила домой и оставалась одна). Но это так – маленькие подробности быта, кружившиеся в моей голове от моей же прошлой жизни. Нас не заметили, не увидели, нас, казалось, обокрали,- вот, что пугало меня сейчас больше всего!
-Привет!- донеслось вдруг из зала.
Кто это говорил? Какая из двух Тань? Я проскочила из коридора в большую комнату и увидела перед собой абсолютных близнецов.
-Почему ты не отвечаешь, Таня? Откуда ты взялась? Расскажи мне еще раз о твоем сне!- «моя» Танька склонилась над «той» и палила один за другим вопросы. Я вдруг начала понимать, что ей дурно, что уже и мне невесело созерцать в стороне свою жизнь, проживаемую кем-то «другим собой». Та, «другая» Татьяна, лежала не шелохнувшись на диване, подперев левой ладонью щеку и внимательно разглядывала «Телесемь», вернее, программу на сегодняшнее число. Было 24 декабря 2007 года, понедельник. Она совершенно ничего не слышала, она читала. Тогда «моя» Танька схватила «Телесемь», и журнал полетел куда-то в потолок, страницы, как крылья подбитой птицы, безжизненно распахнулись во всем многообразии цвета и букв, реклам и статеек об актерских успехах и падениях… Еще мгновение – и все бы это обрушилось на голову «той» Тане, лежащей на диване, но ничего подобного не произошло. Внезапный щелчок, как поворот ключа в дверях, точный и уверенный,- «Телесемь» также преспокойно лежит на диване у «той» Тани и раскрыт на той же самой странице. Я даже успеваю прочесть название компании, рекламирующей зимние меховые стринги. Минутная пауза.
-Что это такое? Да что же здесь происходит? Катя! Катя! Что?
Танька забилась в истерике, и я почувствовала, как моя энергетика жуткого вчерашнего вечера перетекла в ее душу и сознание, а я начала наполняться математическим спокойствием и гуманитарной целостностью образа. Мне стало вдруг понятно, как быстро могут меняться люди под воздействием неожиданных обстоятельств жизни, как часто из открытых и добрых они превращаются в замкнутых и злых, как у логично мыслящих вырывается наружу эмоциональная лава из иксов и игреков, а у гуманитарно развитых( знак равенства: рожденных) кровь густеет, и множество, только им известных формул, составляют стук их гоголевских сердец. «Неизвестно, что будет завтра»,- как-то сказала моя мама нам с отцом, пораньше прибежав домой перед Восьмым марта. «Но, Надя, ты могла бы еще посидеть там, со своими, в ресторане все-таки отмечаете…»- удивился папа ее раннему приходу. «Боря, неизвестно, что будет завтра! Работа – это работа, а у меня есть семья, ты и дочь, с которыми я хочу справить Международный женский день!» КАК я теперь вспоминала эти слова! Как мамочка была права! А теперь не я, а «другая я» будет целовать ее, мою маму, в щечку и думать, что это я и это – МОЯ мама, а не чья-нибудь! Неужели я никогда больше не поговорю с родителями?! Пальцы ног похолодели, это бывало всегда, когда я очень волновалась.
Я кинулась к Таньке, обняла ее, и мы обе заревели в ля-миноре (мне так показалось, раньше я играла целый концерт в ля-миноре на скрипке – когда училась в музыкалке, разумеется).
Все было практичски мгновенно. Я ринулась в свою комнату, где ночевала сегодня с подругой, почти механически, не думая схватила нашу одежду, зимние куртки, шапки, в коридоре – сапоги, взяла за руку Таню и повела ее к выходу. Странно: она, как воздушный шарик, очень благополучно мне повиновалась. Ее рыдания становились все тише и реже, их заменили надрывные всхлипывания. Мне почему-то тогда подумалось, что Танька плачет так первый раз в жизни.


Рецензии