Ржанникова Татьяна. Рассказы

ЗВУКВЫ

Первое, что помнит Аня – это деревянные скользкие прутья ее кровати. Да еще какой-то рулон ваты, вот здесь, только руку протянуть, и тут же можно выщипнуть кусочек. А из этого кусочка, если как следует послюнявить, получаются разные фигурки. Это и птицы, и носороги, и даже тетя Вера из соседней комнаты. Аня живет с этими первыми воспоминаниями уже очень долго. Вернее, они, воспоминания, так и не уходили из нее…
А еще она помнит, вернее, нет, не помнит, а ей просто часто рассказывали родители, что первое ее слово было «Часы». Да-да, именно так. Не «мама», не «дай», не «мяу», не «ай», а именно «Часы». Каждый раз, когда мама рассказывает про ее, анино, первое слово, у нее где-то внутри все замирает от радости – так у мамы все живо на словах получается. И вот, слушая маму, Аня уже видит, как встает она, годовалая в своей полированной решетчатой постельке во весь рост, недоуменно обводит взглядом комнату, открывает рот и отчетливо произносит свое первое нужное слово. Мама и папа застывают в тихом ужасе, а потом подхватывают ее на руки и перебрасывают друг другу как полосатый мячик (она видела - во дворе таким мальчишки играют) и хохочут. А еще у Ани есть воспоминание про пианино.

ПИАНИНО.
Оно появилось подготовленно. Точнее, к его появлению в доме все напряженно были готовы. Вот они сидят –мама-папа-аня с липкими ладошками и ждут. Ну, пока они ждут появления в их доме пианино, Аня успеет вспомнить предысторию, или, как говорят взрослые, прелюдию его появления. Интересное слово-«прелюдия». Ане представляется важная дама в модных трико и полосатой почему-то олимпийке с пышными волосами, непокорно выбивающимися из-под тугого обруча. У дамы-слегка удивленный, но весьма уверенный вид. Еще бы, ведь ее зовут Прелюдия. Прелюдия Паллна. Наверное, и есть где-то такая важная дама, но, как Аня только что узнала, это слово означает совсем другое…
Так вот. Вначале было… Вначале была мечта. Какое-то трудновыговариваемое, только на кончиках пальцев ощущаемое, желание. Оно поднимало руку –как в школе на уроке –и осторожно просилось выйти… Выйти наружу долго у него (у желания) из Ани не получалось. Оно становилось  настойчивей, даже, можно сказать, неотступней  день за днем. А уж потом –заголосило, заметалось –только знай успевай рот закрыть. Ну, в нем, в желании, собственно, ничего преступного и не таилось – Аня внутри себя стала музыкантом. И музыкант внутри Ани потребовал обучения. Вернее, не обучения, а изучения. Долго и внимательно прислушиваясь к внутренней музыке, Она сделала вывод, что Это ее еще не скоро оставит. Мелодии лились в нее не переставая. Откуда они пришли? Может, из ее сказочных снов? Для нее это состояние почти как магнитофонное ожидание. Как это? Ну, это когда на магнитофоне заканчивается пленка в катушке, а механизм все мотает и мотает пустой диск, в ожидании новой песни… Так, наверно (но Аня еще пока точно не уверена в этом)произошло и с ней –откуда-то в нее проникли звуки, да так в ней и остались, а она все мотает и мотает эту уже пустую катушку. А выразить нотами-звуками не умеет. Аня вообще не умеет красиво себя рассказывать. Ну и ладно, есть дела поважнее…
Однажды анин папа ушел в магазин. Ничего особенного  - он каждый день туда ходил. Она осталась дома. Одна осталась. Нет, она совсем не боялась тишины или каких-то там в одиночестве возникших посторонних звуков. Она ведь не из трусливых. Полила цветы а окне, собрала всех коричневых букашек в ладонь и посадила их на форточку. Пусть летят к деткам! Спрыгнула с подоконника и рассадила всех своих кукол по местам. Они же в кинотеатр пришли-раздала им клетчатые билетики (у мамы в столе так много таких листочков –даже и не заметит) с чернильными кляксами и закорюками и красными циферками в конце бумажек. Куклы посмотрели фильм про одуванчиков, проголодались, захотели проведать ближайшую торговую точку. Ей оказался холодильник. Заглянув в кастрюльку, Аня поняла, что всех накормить ей не удастся. Вздохнула и разломала картошину в кожуре на части. Частей было много, но куклы почему-то есть их отказывались. Пришлось за них доедать. А папа все не шел. Полоса света на полу становилась все тоньше и смещалась куда-то в сторону. Ане не нравилось движение этой полоски. Оно напоминало ей лишний раз о том, что и время тоже движется. А папы все нет. Уже в соседнем доме стали загораться один за другим желтые, розовые и голубоватые огоньки окон,  тугая  противно-скрипучая дверь подъезда без остановки хлопала, лифт гудел не переставая, слышался довольный лай соседских собак, топот тяжелых мужских ног  и нетерпеливое цоканье дамских каблучков.  По мере оживления (наполнения жизнью) девятиэтажек, улица потихоньку вымирала.
Плам. Плам там-там.  на железный козырек дома плюхнулись 4 капли. Наверное, капли, подумала Аня. Дождик начинается. А почему его нет. Папы нет почему. И ведь все домой пришли. И с продуктами. А он делся. Дорогой мой папа. Дорогой па…. По аниным щекам прокатились две крупные горошины. За ними-еще две. А потом она едва успевала вытирать мокнущие щеки и глаза рукавами свитера с обглоданными краями – это они давно-давно обглодались – когда  анне пять было, она совсем маленькой была. .. А сейчас –ей восемь и папа не идет.
Ой. Какой-то необычный звук раздался из-под письменного стола. Аня вздрогнула. Что это? Тишина. Приставив палец к губам, будто боясь нашуметь сама аня бесшумно спругнула с подоконника и стала подкрадываться к столу. Мешала предательская вода в глазах и носу.  А вдруг там – гномик? Почему-то подумалось ей. Она даже успела его представить -  в зеленом пушистом колпачке и полосатых шерстяных носках. . .
А странный звук вновь повторился –да не то слово повторился, теперь он был непрерывно. Звучал. Ты кто? Спросила под стол Аня. Ответа не прозвучало. Эй, кто ты?
И разом глянула туда, под скатерть…
Прошло много лет и Аня опять вспомнила это свое детское «Было». Однажды как-то она про себя подумала,  что не будет называть фрагменты детства взрослым словом – воспоминания. Ее аж передергивает до сих пор от этого слова. Ей представляется – вот она –дородная садится медленно в кресло-качалку, ворошит угли в камине и просит слугу непременно какого-нибудь Сомерсета  (так почему-то его зовут) принести ей огромную амбарную книгу и перо,  и сесть подле нее. А она будет неторопливо раскачиваясь вспоминать под его запись свою долгую и непременно нравоучительную жизнь. Главы этой книги так и будут называться: Воспоминание 1, Воспоминание 2, Воспоминание… и так до бесконечности…. Брррррррр.
Нет. Она как-то раз и навсегда в себе договорилась. Это – просто –было. Просто. Было. Или казалось…
Папа тогда, конечно же, вернулся. Как выяснилось, он просто попал в закрытый магазин. Вернее, не попал в него, и ему пришлось бежать в другой. Да-да, именно бежать. Анин папа совсем не умел ходить. Тем более-медленно. Он даже выражался так смешно: «Ну, я поскакал». И этим был очень похож на аниного любимца Орлика – лошадь, которую принес Дед Мороз. Однажды, когда на окнах застыл мороз белыми бархатными бороздками, Аня высунулась в форточку и робко, но как ей тогда казалось – очень смело крикнула: «Дед Мороз, принеси мне Орлика». Закрыла форточку. А потом вспомнила, что забыла главное волшебное слово. И, вновь открыв, крикнула, Пожалуйста, Но в форточку вылетела лишь первая половина слова, вторая осела уже внизу, на подоконнике – подул сильный ветер и Аня, испугавшись, захлопнула створку, спрыгнула с окна на пол и залезла под кровать. А потом она и не удивилась в Новый Год, что в мешке на балконе (не под елкой, потому что очень спешил, пролетая на вертолете) дед Мороз доставил ей коричневую лошадь. Это конь. Сказал тогда со знанием дела старший брат Мишка. Нет, лошадь – сказала Аня. Нет, если Орлик – то конь, это –он, и он скачет. Мужской род, единственное число, заумничал Мишка, шмыгая носом – это у него постоянно  в ухе закладывало, потому и носом тянул, чтоб обратно разложило. Нет, лошадь, он – лошадь, и зовут его Орлик. Они долго еще спорили, тягая бедного Орлика каждый на себя. У того впоследствии оказались перекошенными задняя и передняя ноги, отчего «скакать» галопом он уже не мог, а лишь стоял прислонившись к стенке или шкафу, консультируя остальных домашних питомцев. Он был самым умным. И Ане почему-то впоследствии даже не приходило в голову, что они –лошади – скачут. Скачет лишь ее папа. И когда он говорит в дверях – «Ну все, дорогие, я поскакал» - для нее, Ани, это абсолютно естественно.  Папа перемещался с неимоверной скоростью. Всегда. Поэтому постоянно что-то забывал. Что очень всерьез сначала веселило маму, а потом выводило из себя. Стоило папе уйти-ускакать. Не проходило и минуты, как раздавался опять трезвон – противно звенящей квартирной кнопки.  «Документы забыл» - закатывала кверху глаза мама и привычным движением доставала из коричневого  «сервантеса» прозрачный пакет со стопкой обтрепавшихся по краям бумаг. Или же так же, привычным движением, на этот раз не моргнув и глазом, протягивала ему ключи, сумку, кепку, деньги. Чтобы наш папа ушел сразу и не вернулся – такого никогда не было. И в кого ж вы у меня такие растяпы… Сетовала  мама. А анне почему-то это здорово нравилось, что она говорит о них с папой – вы, значит для нее они – одно. Так вот. Папа (аня опять окунулась в свое «давнобыло») поскакал в другой магазин. Как выяснилось, и там его никто не ждал.  Он даже слово потом какое –то страшное рассказывал – «идверьтаризация», как-то так. Вот почему аня и не любит продавцов. Когда в первом классе еще попросила Зойванна  нарисовать прилавок любого – какого хочешь  магазина, аня так и нарисовала. Пустая витрина. Пустые полки. На полу- кошелек-божья коровка. А на прилавке надпись. «Отошла на 15 минут». Зойванна почему-то смешно смеялась и ходила показывать в соседний класс соседней учительнице анину картинку. А ничего смешного нет. Аня сама тыщу раз своими глазами это видела и ничуть не придумывает…
Не ждавший папу магазин глупо хлопал своими стеклянными глазами несущемуся вдоль его пустых витрин мужскому силуэту. Папа все-таки решил –раз так- война так война. И поехал в другой район, про себя, наверно, тихо ругнувшись (во всяком случае, вслух его ругани никто не слышал) и занял очередь в «Пентагон». О да, не смущайтесь, вы не ослышались. Именно в Пентагон. Так назывался магазин рядом с аниной школой. Он был большой, просторный, всегда полный людей в коричневых и красных пальто и резиновых куртках и ане совершенно непонятный. Уже потом она узнала, что есть еще один Пентагон, но только в далекой стране США, и он какой-то страшный, потому что оттуда всегда угрожают. Папе был нужен торт. Папа его отвоевал. Непонятно как, через какие испытаия еще аниному родителю пришлось перескочить, но он, все-таки «оторвал» торт. И счастливый, обмякший и немного смущенный от того, что ему так неслыханно повезло, сел в маршрутку. Да еще и в пустую. Прямо не верится. И… заснул. Аня представляет как он задремал. Ее красивый усатый папа задремал, прислонившись к дымному и закопченному стеклу, а голова у него то и дело стукалась об этот квадратный иллюминатор… Он машинально поправлял кепку, съезжавшую на затылок, мельком ронял взгляд туда, за окно, где смешно суетясь пробегали люди и кусты, и вновь глаза его закрывались сами собой… Ну конечно же, папа проехал. Пять остановок проехал. Окутанная дымом маршрутка увезла его аж до конца далекого от их дома Заречья. И что… Проснулся анин папа на конечной остановке. Кондуктор его за плечо трясет – Мужчина, проснитесь, автобус идет в гараж, мужчина, проснитесь, конечная. Ешкин кот, подумал папа. Ну или как нибудь иначе подумал, Аня не знает. Ну, думай-не думай, а вылезать из нутра автобуса все-же нужно. И домой ехать. Вернее, не ехать, а идти, ведь деньги-то, какие были, на торт издержал. Тютелька в тютельку и ровно чтоб до дома добраться… Что делать? Пешком пошел. Вот тут Аня верит, что не поскакал. Иначе бы уже давно дома был, а так, его все не было и не было. Скрипела и громыхала подъездная дверь, от нее содрогался, как взрослые говорили, весь стояк – то есть э то анина квартира и все те, что под ними – у них даже люстра качалась. Люди со смены шли. Темнело. Говорят, в августе уже очень быстро темнеет. Это оттого, наверное, что звездам хочется поскорее не небо влезть и покрасоваться…
Маму ждать было бесполезно еще – она  поехала навестить бабушку, в Заречье, за данью, как она сказала, уходя. Данью мама называла дары и гостинцы от бабушки Саши, которая всегда баловала Аню и Мишку всякими сладостями. На анин вполне к месту вопрос, почему за Данью – ведь мама будет Брать, значит, за Бранью, мама почему-то рассмеялась звонким  динькающим  смехом и ответила, что нет, раз дают – значит – дань, чем и задумала аню, в смысле, та задумалась. Дань она слышала по телевизору – широколицые и узкоглазые дядьки в смешных нарядах из шкур ездили за этой данью – так говорила тетя в очках по первой программе – к нам в Русь, а наши русские не хотели ее отдавать и поэтому воевали… Значит дань – это что-то военное… Но Аня не стала спорить с мамой и просто закрыла за мамой дверь, подставив щеку для чмока и пообещав никому не открывать кроме папы –а унего свой ключ есть – а Мишка –на тренировке – у него тоже есть свой, значит вообще никому…
Когда раздался звонок, Аня напугалась. Не то чтобы она напугалась звонка. В дверь часто звонили – ее папик – как она называла своего отца – был кем-то важным в их доме. Говорили, что он – председатель. Когда она спрашивала у мамы – что это такое –председатель, та ей объясняла, что это – очень важная должность, хотя за нее папа денег не получает. Но все в их девятиэтажном доме зависит от него. Как все в их многолюдном и шумном доме, похожем на большую черепаху, может зависеть от постоянно бегающего папы – Аня не могла понять. Но к ним часто по вечерам приходили соседи с бумагами, часто залитыми чаем или еще чем-то так, что буквы на листочках пропечатывались и на обратной стороне этих бумажек. Папа закрывался с соседями на кухне. И они что-то долго обсуждали. Бесконечно кипятился на плите чайник, и из огромной щели под дверью доносились отдельные непонятные слова ЖКХ, счетчики, водомеры, и масса подобных странных Ане слов. Так что когда раздался звонок в дверь, Аня вздрогнула, но подумав, что это, наверняка, соседи, успокоилась. Хотя и сердце заколотилось. Аня уже заметила, что тогда, когда она чем-то вдруг напугана, тут, чуть пониже левого плеча вдруг начинает громко стучать. И этот стук можно заглушить лишь глубокими вдохами или песенкой. Вот и сейчас внутри Ани что-то громко застучало. Она попробовала набрать в себя воздуху и громко выдохнула.  Вот, вроде все. Стучать внутри стало тише. Аня уж было совсем успокоилась, как снова раздался этот резкий и всепроникающий звук. Звонят. Это соседи. Подумала Аня. И внутри себя подготовилась к следующему звонку в дверь, даже как-то съежилась. И он – звонок – не преминул раздаться снова. Аня, сняв тапочки, с колотящимся внутри сердцем, и отдающимися почему-то в висках его ударами, подкралась к двери. От нее тянуло холодом. От нее, впрочем, всегда тянуло холодом…
И тихонечко, встав на цыпочки, заглянула в глазок на двери. А тут и голос раздался оттуда – такой приглушенный. Это я, Миша – Аня -  открывайте. Аня даже отпрыгнула. Это явно не сосед –она всех знала. Да и как мог знать этот кто-то за дверью ,что это именно она Аня смотрит в глазок. Но железная дверь придала ей решимости. Нет. Открывать она не будет, просто спросит, кто это. А то он уйдет, а она так и не узнает, кто же это был. А вдруг – кто-то важный.
Ты кто? Спросила Аня.
Я – дедушка. Ответил этот кто-то.
Не ври, у меня есть дедушка, он большой и к нам не ходит, мы к нему сами ездим- почти прокричала Аня, почти захлебываясь от негодования. Как смеет этот незнакомый говорить, что он – дедушка, подумалось ей. Своего деда она ни с кем не спутает. Он – важный, большой и говорит медленно и значительно, а глаза у него добрые и морщинки от них разбегаются, так что, когда он смеется, у него иногда по ним, по этим морщинкам, маленькие слезинки скатываются, а еще и живот трясется от этого смеха. И Ане постоянно смеяться вслед за ним хочется, когда он свои байки рассказывает. Это бабушка его рассказы так называет –байками. Особенно Ане нравится, когда он, сначала серьезно, а потом уже заходясь от хохота рассказывает ей и Мишке, как гитлера в плен брал и заставил вприсядку танцевать….
А этот –нет. Не дедушка. И Аня отошла от двери, обидевшись на этого самозваного деда.
А оттуда опять сказали – Аня, здравствуй, это я, дедушка твой, Василий. Я приехал тебя навестить.
Василий? Аня твердо знала, что ее дедушку зовут Семен. И никак иначе.
-Не ври, ты не дедушка мой, и его не так зовут, и уходи! Закричала Аня прямо в замочную скважину. И еще прокричала, что вызовет милицию.
Аня, да что ты, я же твой второй дедушка. Деда Вася. Спокойно ответили из-за двери и добавили: я папы твоего папа.
Папа папы… Аня даже на мгновение потеряла, как взрослые часто говорят, дар речи.
А откуда ты? Спросила она тут же начала припоминать, что папа много раз говорил ей и Мишке, что отвезет их, когда они еще немного вырастут, к своему папе –на Север. А как зовут его – папу папы – Ане никогда даже и не приходило в голову спросить… деда Вася… сказал этот дядька за дверью. Так значит, это и есть ее второй дедушка? Мысли бежали из Ани, совсем не подчиняясь ей…
Аня до сих пор это видит перед глазами. И фигуру в светлом плаще и шляпе, смешно вытянутую глазковой линзой, и этот странный диалог за закрытой дверью и себя саму – с босыми ледяными ногами и в обкусанном свитере, прислонившуюся к двери…
Тогда такое нелепое положение спас Мишка, как раз кстати вернувшийся с тренировки. Он, в отличие от Ани, понял все сразу. А деду Васе не пришлось даже ничего говорить. Мишка, правда, растерялся сначала, когда увидел дядьку чужого у двери. А потом смело в глаза незнакомцу взглянул  - так и рот разинул. Узнал деда. Из-за фотографий узнал. Тайком от родителей папин альбом листал и лицо далекого своего прародителя запомнил. Потому что мечтал на Север к нему поехать. К медведям. Полярником мечтал стать…
А потом дед Вася появился в их квартире. Крупный, подтянутый, совсем не такой, каким предстал в дверном глазке. А затем, как будто бы нарочно все сговорились, пришли друг за другом мама и папа. Мама, конечно же, была очень удивлена, как говорят взрослые – изумлена – Ане запомнилось это мамино лицо, и неловкая минутная пауза. Но длилась она недолго, мама отчего-то засмущалась, даже раскраснелась и побежала на кухню выкладывать из двух больших и застиранных, потому полустертых пакетов яблоки, морковку, свеклу и всякие другие овощи. А руки ее явно не слушались – яблоки валились на пол и закатывались под холодильник и убегали из кухни в коридор. А дед так просто и улыбчиво сказал, что поможет, и очень ловко стал собирать убегающие от мамы фрукты. Ане это понравилось. Она никогда не видела взрослых дяденек, ползающих по полу, и тоже втянулась в процесс ловли яблок. Вот только из-под холодильника достать два спелых красных яблока никак не получалось. Пришлось бежать в ванную за шваброй. Дед инициативу Ани одобрил и ловко выудил палкой двух беглецов. А мама тут вдруг рассмеялась и сказала, что вспомнила, как Мишка, будучи еще маленьким просил сварить яблочный паконт. Дед сразу отгадал, что это компот наоборот и тоже засмеялся. А Мишке, видно, это понравилось не очень – он вообще был очень серьезным – и сказал что это глупости и позвал деда Васю смотреть на его марки. У него их была целая коллекция. Неизвестный дедушка погладил Аню по голове и оставил с мамой на кухне –помогать.
А вечером, за праздничным столом с яблоками и тортом начались подарки. Аня поняла, что папа знал о приезде деда, но, почему-то молчал, ей даже подумалось, что он специально молчал, наверно, боялся сглазить, что тот не приедет. Ведь они десять лет не виделись. Папа каждый год исправно получал открытки и посылки с Севера, от своих папы и мамы, из деревянных ящиков пахло дефицитной рыбой и колбасой, а Ане с Мишей доставались вкусные «гулливеры». А в открытках всегда спрашивали - мол, когда приедете, мол ждем-не дождемся… Папа всегда неизменно грустнел, становился задумчивый и совершенно неразговорчивый, исписывал и тут же комкал клетчатые тетрадные листочки, когда писал письма «Туда», да вот незадача – каждый раз что-то ему мешало отправить написанное – то не было конвертов, то вдруг письма случайно заливались кофе или чаем, а то и совсем терялись, а может, по рассеянности, в конверты вкладывались чертежи его станков, которые он постоянно рисовал, они были разбросаны по всему дому – ведь папу могла в любом месте осенить его живая инженерная мысль... Аня так и не знает – дошло ли хоть одно из этих сложносочиненных писем до адресата. Одно знала точно – папе становится не по себе от одной песни – а ее часто крутят по телеку, там есть такие слова: «И дорогу гуси переходят важно… но все так же ночью снится мне деревня». Такое ощущение, что она просто папу преследует. Включит он телевизор – там этот дядя ее поет, уйдет на кухню слушать радио – из него, опять же, его голос доносится… Однажды аня даже сказала, решив поддержать папу – фу, опять эта гадость… А папа на нее так строго посмотрел, как никогда еще не смотрел до этого и тихо сказал: да много ты понимаешь…
Поэтому вопрос с этой песней для Ани был закрыт навсегда…
Но это опять Аня отвлеклась. На чем она остановилась в своем было? Ах да, на том, что начались подарки. Из дедушкиного тугого дипломата показались настоящие футбольные гетры ярко синей раскраски и что-то бесформенно-красное. А Мишка –всегда сдержанный Мишка вдруг подскочил на табуретке и завопил: мяч! Настоящий! И побежал доставать из папиной кладовки велосипедный насос. Маме дед из сумки достал что-то пушистое и с легкостью накинул на плечи – это, сказал, пуховый, чтоб ты, когда тетрадки проверяешь, не мерзла… Аня ждала – сейчас, наверное, будет ее подарок, но дедушка, хитро перемигнувшись с папой, достал целую стопку автомобильных журналов, отчего папа очень сильно разволновался и, долго всплескивая руками, приговаривал, ну уж, это уж, ваааще…  А потом дедушка сказал – ну, это все. Больше ничего нет. Как нет? Аня была поражена. Как нет? А ты хорошо посмотрел в своей сумке? А может, там, на дне- что-то?
У нее на глаза стали наворачиваться слезы. А мнеее, растроенно, сглатывая подбежавший к горлу ком, спросила Аня. А ты сама посмотри – может чего и найдешь, я ведь, стар, плохо вижу – сказал дед Вася и подволок сумку к аниной табуретке. Аня, недоверчиво глянув на деда, который совсем забыл про свою единственную внучку и дарит подарки только маме-папе-мишке, соскользнула с табуретки и присела на полу, осторожно запустив руку в эту большую сумку, которую папа рюкзаком назвал. Ее рука наткнулась на что-то странно-жесткое и квадратно-ступенчатое. Что-то нащупала? Тогда давай, доставай, приободрил ее дедушка и Аня стала тащить это непонятное что-то наружу. А вытянув, обомлела. Это же была ее мечта – самая с детства мечта – самая пресамая – маленькое пианино. Аня не могла ничего говорить, лишь только прижала этот квадратный красный инструмент к себе и расплакалась…
У Ани все это перед глазами – как вчера. А уж много времени прошло. Но именно с этого момента, как она сама определяет, и началась ее другая, полная неожиданностей, загадок и сказок, жизнь. Но об этом - в другой раз. Сейчас Аня-папа-мама сидят с липкими ладошками и ждут.   Ждут появления в их доме пианино, большого-большого, все что о нем знает Аня, это то, что оно стоит целую тыщщу и папа ради него продал свой мотоциклетный гараж, и то, что его сейчас несут к ним вот уже полтора часа на седьмой этаж по узким лестницам  аж четверо дяденек…


Рецензии