Жил был он...

               

                Жил был он…


Посвящяется  Дарье Т.

Макаров сидел на постели, меж грязных простыней, натянув на колени свою любимую хоккейную футболку. Лицо его было опухшим ото сна и крепкоалкогольного вечера накануне…
- Серега, а ты знаешь, что Россия ближе к Европе, чем к Азии хотя бы по одному признаку: возьми колобка. Колобок олицетворяет собой полную противоположность Шиве…- и Саша, выжидательно поглядев на меня расхохотался, потом часто и мелко закашлялся. Его растревоженные неспокойным хмельным сном нечистые волосы топорщились и он,ей-ей, напоминал боевого петушка, потрёпанного грозным соперником.   Тонкой рукой со светлыми густыми волосками он вытащил из пачки папиросу, вытянул, наконец тощие и не менее волосатые ноги из под футболки и развалившись на постели закурил, пуская в потолок папиросные кольца – такие себе сушки, приходящие из детства…. . Глотнул из стоящей на полу пивной бутылки, булькая долго и с придыханием.
-  А вдруг у колобка были руки? Ну хоть такусенькие, – откликнулся я с соседней кровати, демонстрирую двумя пальцами микроскопические размеры колобковых рук.
- Ни единой! Ни даже намека. Гол, как коленка.
- Ловись «белка», большая и маленькая! – торжественно провозгласил Саша и сделал ещё глоток.
В ранних солнечных лучах, просящихся в комнату из окна, бутылка сверкала янтарём.
- Макаров, давай только без увлечения. Второй раз не поволоку.
- Сергей, Вам ли не знать, что лучшее качество человека беззаёбливость! У меня на веранде – Клондайк… Пойду, проведую содержимое.
С этими словами он опустил бледные худые ноги на холодный пол, поскрёб немытую копну темно-русых  волос, деловито почесал спину.
- Ты хоть рожу умой, - с улыбкой посоветовал я, тоже вставая с постели.
- Есть время пить, есть время мыть, - пропел Макаров  и добавил: - Именно в такой последовательности!
Он заскрипел дверью и вышел на веранду своего загородного дома, куда мы с ним позавчера приехали отдохнуть на выходные на несколько деньков. Мы когда-то учились вместе и, не глядя на прошедшее с тех лет время встречались с Сашкой два-три раза в год. 
Мне было слышно, как за окном, суетливые, верещали, свистели, каркали, куковали тысячи птиц. Некоторые голоса я узнавал. Я поискал взглядом стакан с молоком, оставленный им на столе накануне. На молоке тяжело колыхалась синеватая пенка, когда я поднес молоко ко рту, жирное, оно не вливалось, а заползало в глотку, обволакивая её приятным холодком.
Я оделся, накинул выданный Сашкой ватник, уютно пахнувший печкой и вечным потом. Прошёл на веранду. 
Сашка, уже с новой папиросиной и новой же бутылкой пива в руке, лихо запрокинув ногу на ногу и качая на ступне резиновую чёрную галошу с налипшей на ней серой вчерашней грязью.
- Нету дел без опохмела, - лукаво взглянул он на меня своими серыми, хулиганистыми.. – Правда после опохмела тоже дела нет!
Опохмеляться Сашка любил. Кажется больше, чем пить. Он утверждал, будто с каждым новым глотком в нем открываются чакры. Особенно, я замечал, открывались две- в сторону спиртного и женщин.
Дачный участок Сашки находился за семьдесят километров от города и, сидя на крыльце вечерами он нередко обращался ко мне со словами: - Хули нам это продвижение НАТО на Восток… Увязнут….
При этом он сплевывал сквозь зубы и заключал, шлепая себя по щеке: - И эти твари их сожрут, а то и другие какие… .
Сашка бросил папироску в пепельницу и, громыхая калошами, заходил по веранде со словами:
- Надо что-то срочно делать… Делать что-то срочно надо… Думай, думай Саня. Свой крест надо нести легко и весело….  Если бы Христу дали губку с водкой а не с уксусом, как ты считаешь, он бы отказался? То-то и оно!
В такую чудесную погоду, в такую листву и цветущие яблони, в такую молодую траву хотелось босиком, ловя ступнями мельчайшие камушки, дойти до озера и с фырканьем окунуть резонирующую от вчерашнего пива голову в воду. После окунуться полностью и взмахами медленно доплыть до противоположного берега. Вернуться. Ладонью вытереть холодные мокрые волосы, почувствовав, как капли стекают по спине…
- Саня, плавки! – напомнил я ему, когда мы собрались.
- Хрен с ними…Я чего: боюсь испугать или испугаться?
Мы шли вдоль только просыпающихся домиков, сперва по узкой тропинке, сквозь густые заросли малины,  потом вышли на песчаную дорогу. Песок был сух и мелок… Миновав колодец, Саня встрепенулся:
- Всё стоит, сука… Не засЫпали.
- Чем он тебе не угодил?
- Серый, не поверишь, история: Приехал сюда зимой. Понесло кота на ****ки первого, заметь первого января! Понятно – бухой. Думаю печку растоплю, а потом ко мне одна барыня должна была приехать. Беременная. (Ого, думаю)…Ну печку запалил, всё как надо, поллитровича даванул, вторую достал. Является. За стол сели, поели, я естественно вторую ушатал… Завалились спать. Просыпаюсь ночью – темнота – глаз коли, а пить хочется. Зажигалку нащупал на столе, запалил. Глядь – вот он чайник, родимый. Я к нему хвать – а он пустой! Дочаёвничалась моя беременная. Закурил на веранде. Холодно – в ватнике я и босиком. Закурил – хуже стало. Язык от нёба не отлепить. Плюс похмелюга глушит. Хватаю я ведро и бегом, как был босиком и в ватнике, до этого колодца. В темноте, мать её. Ладно. Добегаю до колодца, бросаю ведро на цепи, то, что к колодцу привязано. Гулко так в темноте-то, страшно. Со скрипом вынимаю, переливаю воду в своё. А пить-то как? Наклонишь – обольёшься весь….
А теперь представь: Ночь. Зима. На дороге стоит НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ мужик в ватнике и босиком  - и языком лакает воду из ведра!
Вероятно, я улыбнулся….. Я не верил в Сашкины гипертрофированные истории…. Хотя верить в них представлялось почти возможным. Своими байками он играл : правда – ложь… Для него это было не так важно. Важно было произвести впечатление на собеседника, куда интереснее на собеседницу….  Собеседницы были. Были в большом количестве и вел себя Сашка с ними «кучеряво».  Он никогда не клялся им в любви, пил больше, чем надо в их присутствии, хамил, ругался и после просыпался в постели с той, которой он хамил больше всех. А я – а я ему остро и горячо завидовал….
Я не люблю каштаны – каштаны мне кажутся фальшивой сиренью, бездушной, что ли? А Сашка говорит – херня  это нерусская.  Спи, мол, так, чтобы сирень в окошко глядела… Я так и сплю у него – сирень в окошко заглядывает и в дождливые вечера чуть стукает в треснутое стекло комнаты. Розовая и независимая….. Я почти не просыпаюсь, а только на грани сна чувствую подрагивание вне спальни… Слышу, как капли с ветки….
При чём тут каштаны?  Есть у меня один – всегда в кармане коричневый и скукоженный: память о дурацкой и не менее несчастной любви. Иной раз я перебираю его пальцами и ко мне возвращается  ненужная и от того ещё более нелепая боль…. Была женщина… Может самая лучшая женщина?   Потом был этот невероятный каштановый плод, который я держал в потной робкой руке. Тогда она сказала – « Не целуй меня в губы» Так и не целовал… Только спал с ней. И остался только каштановый плод и воспоминания.
- Серега, уснул? Товарищ Сталин не простит бездеятельных прихлебателей! И !!!!! – он выдержал паузу- «Всех под нож!» При этом он сделал взмах по диагонали  тощей своей рукой, демонстрируя наглядно, как всё вышеупомянутое должно происходить.
- Р-рекомендую сделать последний глоток! – и он протянул мне бутылку, выпитую им почти полностью.
-Иди, ты - говорю.
- Вы катастрофически трезвы, mon cher ami….  Плюс к этому Вы -  enfant terrible….. Вас в детстве никто не порол…. Откуда он знал кусочки французского – загадка. Хотя, конечно, он был начитан и частенько в моём присутствие бравировал этой своей начитанностью..  Если кто-то хвалил Достоевского в  присутствие Сашки, то тот разносил направо и налево писательские корявые строчки, несоответственность действительности, наконец бальзаковщину. Только немногие знали, что  Достоевский был для него полубогом. Любимым героем – ну, конечно, Ставрогин.
- Не порол, - соглашаюсь….
Он, поскребывая расчёс от комариного укуса, так заметного на его бледной коже, выбрасывая длинные ноги далеко вперед с завидной энергией, продолжал:
- А меня, думаешь, пороли? Пороли бы – сидел бы сейчас в тее-хникуме (это с явным презрением), с  карданным валом или как её, эту херню… О, с кран-буксой! Её то ли в сортире ставят, то ли ещё где… Родители были б довольны…  А тебя бы пороли – на скгипочке бы иггал, - заявил он, ловко грассируя.   
- С чего это на скгипочке, - отдал я ему.
- Значит на другой хероте, - уколол Сашка, зная, что сам замечательно владеет ловким приёмом завладевания женщин путем обыкновенной шестиструнной гитары.
Когда он говорил, его невозможно было не слушать…. Не глядя на содержание, можно было увлечься его жестикуляцией, темпераментом, звуком самого его голоса…. Да, завидовал я ему….
Возле очередного колодца, на которого обиды у Сашки не было, мы свернули к крутому песчаному склону, где в самом его конце темнело (именно темнело, а не блестело и не голубело) небольшое озеро.  Сосны вокруг – печальные….
Саня сбросил свои галоши – одну вправо, другую влево, стянул хоккейку, заявив: - И за каким ***м ты ватник напялил?
- Холодно, мол, - отвечаю.
  - Хули холодного? Холодно зимой.
Он опять достал свои вонючие папиросы, с шумом продувал гильзу от табачных крошек, вкусно закурил, и табачный дым казался кусочком тумана, стоявшего над озером. Только очень синим и ядовитым….
Одной рукой он стянул шорты и остался, такой себе длинный, тощий, голый и …. Наглый. Пляж был пустынен, солнце только всходило и дачники досматривали даже не последний свой сон….
Зайдя в воду по пояс, он курил, глядя в светлеющее небо и не обращая никакого внимания на меня, потом элегантным жестом (это уже для меня) утопил папиросу и нырнул. Нырнул бесшумно, тюленем таким…. 
Уже с середины озера он, лёжа на спине, голосил: - Чё стоим? Башка проходит на раз!
При этом он фыркал. Ишь, думаю, барин….
Я стянул пузогрейку (чудное слово – мы с одной теперь, кажется, нелюбимой барышней хохотали над этим словом, встретившимся нам на печально-бездарных страницах бездарного писателя и ватник, вероятно, до конца моих дней будет называться только так и я всегда буду одевать пузогрейку с усмешкой), снял линялые от бесконечных стирок брюки. В отличие от Сашки, моё тело обладало плавками. Даже синими!
Водища холодная… Я не Сашка….  Затаил дыхание, закрыл глаза… Конечно, крякнул… Но нырнул…. Куча -  куча – куча мурашек – жутких, колючих…. А тот плещется себе и хо-хохочет….
- О, барыни объявились! – снова фыркая, подплывая к берегу, просмеялся Саня.
И,да, барыни объявились!
- Прикрой полотенцем, -  скомандовал Сашка,  - сразу нельзя же так вот - наперевес!
Полотенца мы не прихватили и прикрыл я  его его-же хоккейной футболкой с вышитым на ней 39 номером…… 
Он долго сидел, молча водя по песку пальцем ноги, опять молчал, опять дымил папиросой….. Потом встал  - я даже этого не заметил… Сидел себе и сидел….
- Водка и пиво с утра приемлема? – на весь пляж – пустой и гулкий.
Сосны не кивнули, а девушки, оставив идиотские карты, обернулись.
Чёрненькая одна, другая…. Другую я не запомнил. Что-то из теста. Зато запомнил покрывало с тигром и длинные лаковые…..чёрненькой. Ну и нитки на её груди – совсем ниточки….
Сашка медленно, буксуя по песку, подошёл к ним и вальяжно, щелкая пальцем, приподняв бровь, провозгласил:
- Что, барыни-боярыни, пить будем? – мне стало стыдно и завидно. Он всё так же был обёрнут хоккейкой и они понимали… Нет там никакой материи, под хоккейкой.  И улыбались они ему так, будто без хоккейки он был бы куда милее. А я -  шикарные синие плавки……  Сижу себе.
- А Вы что-то предлагаете? – сощурилась на стоявшего Сашку чёрненькая и изящно так согнула одну ногу в колене…. На её икре, того же цвета, что и сама мышца прилипло немного песка.
- Если я спрашиваю – соответственно предлагаю, - не потерялся мой приятель: - Есть виски, коньяк французский, абсент, вишнёвая настойка – отличная НАСТОЛЬКО!!!! Есть пиво – просто диво… Даже самогон имеется, но за ним бежать далеко, - завернул он начавшуюся поэтическую тираду. Надо сказать, с достоинством.
Чёрненькая –остра на язык: - Где же это у Вас всё хранится, кроме самогона, за которым бежать далеко? Очевидно под этой майкой?
И Сашка снова не растерялся: - Для Вас я сбегаю в лабаз.
Надо заметить, что на вторую «барыню-боярыню» он не обращал никакого внимания….
- В таком виде? – было очевидно, что Сашка её заинтересовал.
- Могу в таком.
 Он отпустил прикрывавшую его футболку… Она бесшумно приземлилась на песок. Я оторопел.
- Ну, нашли, чем удивить – это недоумение я имела честь созерцать ни один раз, - заявила с некой ленцой в голосе чёрненькая, оказавшаяся впоследствии Алёной: - А вот два лимонных  пива нам с Таней весьма не помешает.
- О, Татьяна! – наконец обернулся Саня ко второй девице: - Я Вам пишу, чего же боле…. А боле впрочем ни-че-го…  - очевидно нахамил он. Потом выставил в сторону девушек указательный палец, пистолетом таким, и не терпящим возражения голосом, артистично разведя длинными руками и ударяя на цифру «четыре»: - Пятнадцать минут, и у вас будет четыре!!! пива!
После чего, опять обернувшись футболкой, неуклюжими прыжками спустился ко мне по склону.
- Пошли, - говорит. Я поднялся с песка, натянул шорты прямо на мокрые плавки, отчего на шортах мгновенно проступили тёмные круги.
- Четыре пии-ва, - проворковал ещё раз Саня девушкам и мы, огибая озеро, стали удаляться.
Теперь я часто, слишком часто думаю о Сашке: две жены, с одной из которых он прожил неделю и успел зачать своего будущего сына, обожаемое им, тогда ещё крохотное существо с одним зубиком, перманентная нетрезвость, сопровождающаяся залихватской улыбкой и солёными шутками…. Мне казалось, будто он и вовсе без царя в голове…. Это было. Что было у него внутри я не знал вовсе…   
Снова домики – типичные городские дачи с непременным антуражем – вёдра, грабли, ковыряющие майскую землю старички…. Склоняющиеся к самому лицу ветки орешника, отбрасывающие причудливые дырявые тени на дорожку.
- Серёга, чёрненькую не отдам!  - Саня ехидно так взглянул на меня и пропел: - О, Ваши… НОГИ, Ваши пальцы….
Наконец, поднявшись на очередную горку, мы вышли к сельскому магазину. Две лохматые собаки, словно сторожа, лениво тявкнули на нас и тут же опять свернулись в пыли рыжими калачиками.
Сашка долго путешествовал глазами по полкам с алкоголем, прямо Амундсен во льдах и без компаса. Потом вдруг резко произнес ожидавшей девушке-продавцу: Две водки – вон те, дешёвые, и шесть бутылок пива. Лимонного.
Немного задумался…
- И лимонад «Дюшес» - закончил он столь трагично, будто фальшиво погибая в театральной постановке великого режиссера…
- Саня, куда тебе эта водка, да на жаре? Мотора не жалко?
- Спокойно! Он у меня пламенный! А ЕЁ мы «Дюшесом» притушим.
 Я не хотел ничего тушить, так как воспламеняться утром не в моих правилах…. Это его, Макарова, привычка.
Обратно шли быстрее, отчего Саня, постоянно путаясь в своих калошах, проклинал каждую корягу, корень под ногами.
- Да не спеши ты,- говорю- так : ну уйдут и уйдут….
 - Куда они от нас денутся, - подмигивал он мне, ускоряя шаг и продолжая проклинать калоши.
Да, действительно, не делись… Вообще никуда.
- Лимонное, кому лимонное… Надо отметить – холодненькое! Красота! Только КРАСИВЫМ девушкам сегодня скидки стопроцентные! – закричал он ещё издалека.
Он что, - думаю,-только чёрненькую будет угощать…. А Тесто без места? Хотя лучше бы место без Теста.
Саня плюхнулся на песок, гулко звякнув пакетом с бутылками, предварительно как можно дальше откинув взмахами ног прОклятые им калоши, которые двумя злобными чёрными зверьками залегли почти рядом. Ловко.
- Пардон, я лучше без кроссовок. Хотя обойдёмся без зарисовок. Бросок, не правда ли, был ловок? Давайте пить без остановок.
И он протянул девушкам пиво – чёрненькой первой, Тесту досталось во вторую очередь… Даже без взгляда на неё.
Я тоже сел, стягивая футболку. И случайно глянул на Макаровские ноги… Даже после купания они были не чёрные, нет! Они были чОрные – от слова чОрт, как писали век назад. И не только зловредные, измазанные калоши тому виной были.
- Можем знакомиться! Хотя лучше это делать на орошённой почве! – Сашка достал зажигалку и, аккуратно приняв у чёрненькой и буквально вырвав пиво у Теста, открыл зажигалкой обе бутылки.
После, ошеломив, кажется, даже чёрненькую извлек бутылку водки из пакета и свернул ей голову. Ой, пробку.
- Ну, я Саша, - дзынькнув о пивные бутылки девушек (у Теста из горлышка бутылки закучерявилась пена) Саня запрокинул голову и громко забулькал.  Бульканье, напоминавшее вулкан наоборот, не прекращалось. Через минуты, часы, сутки, месяцы, годы!!!!!!! Он наконец, шлёпнув губами, отнял губы от бутылки, утёр рот ладонью.
- Говно водка, - выдохнул.
Черненькая, всё так же щуря глаза (ресницы её, заметил я, подымались медленно и я почти почувствовал от них дуновение) элегантно, чуть прикасаясь к горлышку своей  бутылки, сделала крошечный глоток и поджала губы, смакуя что ли?
- Алёна…. – и глядит, глядит на Сашку с хищническим превосходством.
Тесто оказалась позаковырестей. Она лениво подняла на Сашку глаза и голосом, таким, каким говорят пьяным в метро « отодвиньтесь от меня» морзянкой отчеканила:
- Нельзя ли повежливее?
Сашка вскинулся – знаю его эту манеру. Он соорудил на физиономии презрение, при этом не спуская глаз с Алёны, и криво ухмыльнувшись, развёл руками: - Да жлоб я, жлоб….
- Это заметно…. – закрывая глаза и укладывая белобрысую голову на тигриное покрывало.
- По каким признакам? – Сашка презрительно оглядел её и вдруг погладил её ногу. Ну не погладил, провёл по ней ладонью….. На ноге были крошечные белые волоски. Тесто не отдернулась, только повернулась к нам спиной…. Она ждала приказа отданного Алёной: - Не смей трогать, гад или кто там ещё…
- По всем.
Алёна почти не двигалась, пару раз только приложила губы к бутылке с тем же смаком, потом поставила её в песок и приподняв голову, тихо и беззлобно:
- Вы ХОРОШИЙ хам. Угостите даму папиросой.
- Б-беломором? – наконец-то испугался Саня.
- Ну у Вас же нет кубинских сигар, скрученных на потной ляжке молодой негритянки и стоящих в салонах сто долларов за штуку.
- Для Вас, сударыня, я могу скрутить ту же беломорину на своей потной ляжке, только для этого сперва надо вспотеть – подождёте? – не сдавался мой приятель.
- Вспотейте, - спокойно произнесла она.
- Помогите.
Маленькое словесное сражение Саня выиграл, не смотря на большие потери и даже лёгкий румянец.
Опять проснулась Тесто: - Лина, пойдем? (к пиву она так и не притронулась).
- Не-ет. Рано.
Сашка отвернул пробку и винтом, как принято в студенчестве, вылил в себя полбутылки. Всё, думаю, крах.
- А Вы, дорогая Наташа (Саня – Таня, -  поправил я его) бессмысленны, бессмысленны, как вот эта бутылка. И он, широко размахнувшись, зашвырнул бутылку в сторону сосен. Мне было видно, как, повертевшись, затихла она там.
- Вот Вы: Любимая книга – «Мастер и Маргарита»! Ишь, фломастер и Рио Рита! Знаете, что Ван Гог отрезал себе ухо! Интересно, стало ли ухо глухо?  Почти не путаете Мане и Моне! Носите фото любимого в портмоне! Увы, но Вы любите туристские песни. (На этом его поэтический взлёт оборвался).  Вы читаете Шекспира. Но! Путаете Конецкого с Корецким. Верите в Бога, - тут Сашка совсем мерзко ощерился, - но не в Христа, а в то «чтотамчтотоесть». Вы хотите мужа – принца на белом коне с оттянутыми коленями домашних штанов…. Непьющего, некурящего, кастрированного с зачатия….  И уж конечно не пьёте водку из горла!
- Маленький человек, - выкрикнула Тесто ему в лицо.
- Нет, не маленький! Я не выходил из гоголевской шинели, я не путаю Конецкого и Корецкого, а Бога вашего нет и не было….
Произошло то, чего я никак не ожидал: Алёна, до тех пор просто слушая Сашкин бред, вдруг спокойно и оч-чень медленно затушив папиросу в песке с размаху, резко и коротко врезала Сане пощёчину и холодно так, с презрением щелкнула:
- Вон.
- Нет не вон. Рано…., - Сашка, казалось не отреагировал на пощёчину и усмехнулся своей уничтожающей ухмылочкой. Словно и нарывался-то он на эту пощечину….
- Далеко не «вон»…. – и он уже совсем нагло покачал указательным пальцем.
- Знаете, когда будет «вон»? – он так и держал палец – «Вон» будет, когда я ТЕБЕ опротивлю.
-Уже противен, - процедила, даже я заметил, как ненастояще, Алёна.
- Не-ет, -  лениво мурлыкнул Сашка, змея такая, завораживающая. Пальцем покачал…..
- Вы где обитаете, в смысле здесь?
- Я… -  ап, запнулась,  хотела отве……
Макаров лениво потёр глаз, зевнул (знаю, специально), и пробурчал: - Угол главной и одиннадцатой.
И, доставая бутылку пива из шумно шуршащего пакета, пробормотал мне, именно пробормотал!!! – Пошли отсюда…. 
Прозвучало уж и вовсе по-хамски.
- Саня,- говорю, оторопевший весь…. – калоши!
- Пускай тут размножаются, их две… Или двое… Или это он и она…. – и он опять ужасно рассмеялся, рассмеялся так, что мне стало не по себе.
Мы, зарываясь ногами в песке, доползли до верха откоса. Я даже не сумел толком попрощаться с девушками, а он, дойдя до самого верха, неожиданно прокричал:
- Отосплюсь – приду! Большая и одиннадцатая… Уголок! Ха! Дома будешь – знаю!
Я испугался оборачиваться…..
Мы шли домой и Сашка был настолько пьян, что его с какой-то периодической частотой заносило вправо, влево нет – не заносило. Хотя странно - это в его характере…..
Потом он упал – вероятно его перевесил пакет с алкоголем…..
Я попытался его поднять со словами: «Сань, ты исцарапался». Здорово было бы не исцарапаться, упав в кусты шиповника…
- Это не царапины – это раны! Меня расстреляли белофинны! И они правы! Пускай приходят -  я отдам им дачу и ещё скажу «Терве!», заходите, заокеанские твари! Потом, лёжа, сотворил жалобную мину: - А Маннергейм – хороший.
И, неожиданно: - Водку достань.
- Сашка, пойдём, - испугался я.
- Да не, достань – к ней я пойду – вечером….
- К водке? – усмехнулся я.
- К бабе…. – совсем уже вяло выговорил он.
Ну дотащил я его, благо оставалось немного. Бросил, уставший, на постель. Спал он весь день. Я попытался закрыть его одеялом, но Макаров сучил тощими ногами и сонно бурчал: - Мне к бабе надо…
А я выпил ещё молока, взял Сашкину гитарку, поиграл ленивое что-то…. От запаха сирени меркла даже гитара…..  И были белки, пляшущие по веткам орешника, ищущие непонятно что…. Я не видел орехов в мае…. Там были ещё маленькие мышиные норки прямо перед домом…. Живите, малышки….
Проснулся он тяжёлый, босой…. Долго глотал воду из аллюминиего чайника, шумно, молча….
После уставился на меня – будто первый раз видит….
- Плохо,  - спрашиваю….
-  Не, отлично….  Просто восхитительно….. ,- и он опять, как и утром поскрёб череп и произнес – что-то совсем удушающее:
- Знаешь, о чём я жалею? О том с кем я пил и с кем я не спал!
Тут он снова схватил чайник, потом, как- то не глядя  поставил его на место и виртузной  балетной походкой  - туда – сюда – доплёлся до холодильника.
 Где пакет, - спрашивает….
- Под скамейкой, - отвечаю ….. Что я мог ещё сказать.
- Под скамейку, Суворовцы! После Альп это просто прогулка!
В этом весь он – был….   
Из под скамейки он извлёк пресловутый пакет, после шурша и ковыряясь в нём достал бутылку, подмигнул мне и….
- Пошёл я к бабе. Там молоко ещё, картошка….
Даже меня не спросил. Живи, мол…. Ешь….
А дальше было так: мне тяжело это писать – это как писать уже не про Сашку, или напротив  ТОЛЬКО про него. Вы поймёте.
Я прогулялся по уставшему саду, мне казалось, что совсем не вечерело. Тусклые-претусклые звезды висели мягко и вовсе не колко….  Сорвал травинку, сунул её между зубов… Спать мне не хотелось и эти висящие, не колючие и, увы ничего не говорящие звёзды удивляли своей бледнотой. От нечего делать я выпил молока, заев его мокрой и склизской картофелиной, сел на веранде. Ничего не происходило. А когда ничего не происходит – пора спать.
Проснулся я от непонятного, но странноватого? Страшного? Звука.
Он сидел на крылечке, одинокий и рыдающий, бледный, как те самые звёзды. Он,нет, не плакал, именно выл. В наконец наступившей темноте он казался бел, как тот туман, что всходил над озером утром. Я тряханул его за плечо, но он завыл ещё громче и СТРАШНЕЕ.
- Саня, что? Ну что Сань?
- Идите вы все на ***. Все скопом и поотдельности!  Я вас ненавижу, ненавижу, ненавижу…… , - он сжимал кулаки и этими кулаками вытирал себе слёзы.
- **** я её, ну да, ебал. Всё, -понимаешь,- всё! Больше ничего, вообще ни-че-го! А я, - он помолчал – обычный дурак. Не того я хотел, ****ь, не того…  Она, - он истерически расхохотался, - сказала «Спасибо»…..
- Сашка, - говорю, - успокойся.
Он вдруг внезапно поднялся и со словами: «дурак ты, лягуха!»  ударил меня по правой скуле, сильно, жестоко….  И я понял, что говорить уже больше нЕчего.
- Уйди, убью. Мамки мне не надо. Мне вообще никого не надо….   Пей своё ****ое молоко – иди и пей!
Я тогда повернулся, щелкнул дверью (почему не хлопнул?) и пошёл в комнату…..  И я слышал его вой, сидя на постели….. А потом мелкий звон осколков….
Он пришёл, упал на свою постель, как был, в хоккейке, шортах и каких-то немыслимых кедах.  Нога  его, чёрной в темноте, сочилась кровью. Я не уверен, что он это замечал….
- Макаров, у тебя кровь, давай обработаем…. – здравомыслие во мне перевесило обиду.
Сжал  зубы, процедил: - Оставь.
Ногой, очумевшей своей тощей лапой, он высадил стекло на летней кухне, что выяснилось конечно утром. Осколки, покрытые утренней росой и влажные на ощупь, собирал, естественно я.
Это утро я не прощу ни себе, ни ему. Проснулся он одутловатый, молчаливый, с тёмными, будто накрашенными тёмной тушью, подглазьями.  Молча собрал рюкзак,  с руганью запихивая в него спиртное….
- Собирайся, поехали….
Миновав многолюдный, пёстрый от посетителей рынок, Макаров стал пить. Развязал полосатый рюкзак – достал остатки водки.  Была в нём какая-то интеллигентность… Или это называется стеснительностью? Не мог он на людях… Так вот из горлышка… Увы, теперь уже только  БЫЛА – и стеснительность и интеллигентность.
Закусывая дымом вонючих папирос, он делал глоток за глотком, он словно резал водку на равные и мелкие кусочки и смаковал, смаковал до самого вокзала. Поднявшись на почти пустую платформу, он вышвырнул пустую бутыль.
За всё это время он не сказал ни слова….
Блестящие, уменьшающиеся вдаль рельсы…  Немного ветра… Немного времени до пригородной электрички….  Он молчал и курил, одну за одной, опустив к асфальту платформы свои хулиганские, грустные, умные и сейчас не блестящие серые…. И указательным пальцем тёр и тёр переносицу….  Миноносицу?
С шипящим шумом отворились, наконец, зеленые двери в тамбур с бессмысленной надписью «не курить» и, заходя, он вдруг произнёс, ни к кому не обращаясь:
- А глаза у неё чёрные… - и такой тоски в его серых больше я не видел.
Вагон был почти полон и мы неловко втиснулись между не желающих сидеть возле окна, наполненного солнцем, пассажиров. Сашка, замысловато сплетя свои длинные ноги, сгорбился, ссутулился весь, поглядывая в окошко воробьём, проклинающим наступившие морозы…  Сидел себе, сидел – вдруг встрепенулся, обрушил ненавидящий взгляд на сидящих подле нас мужчину и женщину. Уничтоженные огородом дачники в худшем своём варианте.
- Вы любите синие, нагретые солнцем занавески?  - с вызовом. Можно было подумать, что не любить именно такие занавески является преступлением.
Ни та, ни другой даже не отреагировали на поведение пьяного спутника.
- Ах, вы не любите! Конечно! Куда вам до занавесок…. – и снова эта гадкая его, Сашкина ухмылка. 
- А я люблю! Я люблю такие утренние занавески! Я люблю молчаливые утренние комнаты, где эти занавески можно отвернуть и увидеть там, за ними, прыгающую по веткам синичку.
Он весь расплёлся, выпрямился и (указательный палец) : - А вы, что вы любите?
Они напряжённо молчали….
- У меня, - уже не глядя на них, рисуясь, - продолжал Сашка,- кроме сына нет ничего но я ЛЮБЛЮ, - и он демонстративно, театрально развёл руками и издал губами такой звук… Ну такой… Не говорят о том, на что он похож…
- Смотрите, - опять в окно: - Тучи, хе, над городом встали…. А в вашем воздухе грозой и не пахнет…  А там, за окном и вправду тучнело небо цвета свежего, не страшного, но крупного синяка.
Мужчина, вернее его упрощённая копия (потная, в клеточку рубашка, карман на ней, обозначающийся прямоугольником сигаретной пачки, синие от каждодневного бритья щёки), грозно, оттого что струсил, вскинул кусты бровей:
- Если напился – сиди и молчи, - даже не глядя в Сашкины безумные глаза.
Сашка уже грустно и отвлечённо усмехнулся: - А ты…, - и такую паузу жуткую повесил – у меня мурашки по коже поскакали: - А ты живи и помни…..  И замолчал.
Ещё полчаса, пока мы ехали, он смотрел в окно и даже не обернулся ни на кого из нас. Пока начавшийся дождь штриховал и перечёркивал свои же штрихи на стекле, он смотрел туда пустыми, уставшими глазами…..
Мы вышли на потемневший от воды вокзал. Макаров повернулся ко мне  и тихо, почти шёпотом, кивнув и указав глазами на выход произнёс: - Иди… Иди, Иди…, будто отпуская….
Я тогда не понял… Понял потом…

После этого случая мы не виделись около года. Он не звонил, а я боялся ему звонить…. 

  Душный июль.  Я, в предвкушении отпуска, покупал себе пляжные рубахи с коротким рукавом, плавки с дельфинами, резиновыми на ощупь, светлые пляжные тапочки.
Ночь. Телефонный звонок, длинный ночной звонок, как все ночные звонки – тревожный. В темноте, натыкаясь на дверные косяки, я добрёл до телефонной трубки….
Я даже не успел сказать «алло»….  Звонила ЕГО бывшая жена.
- Сергей – Саша… Саша, - и я уже всё знал, она могла не договаривать, не захлёбываться словами, я уже  знал, что Сашки больше нет. Она рыдала в трубку и я не находил слов, они повисли в ставшей теперь жуткой ночной тиши….  После этого звонка, уже днём, я узнал, что последний  ЕГО год он беспробудно пил, жил с девушкой, ушедшей от него впоследствии и водка потекла рекой. Диагноз: острая  сердечная недостаточность. И  он остался  один и можно было его спасти, но рядом не оказалось никого, кроме кошки, чёрно-бело-рыжей маленькой кошки….
 
 Мариинская больница, распустившая низкие желтые крылья вдоль Литейного проспекта развела вокруг себя такие зелёные, свежие и ЖИВЫЕ деревья, а Сашка ТАМ….
В зале прощания было холодно и гулко…  Входя, я сразу увидел обеих его жён, стоящих по разные стороны гр…. Да, его, деревянного…. Они не плакали, нет…. Ещё несколько человек. Убитую горем и потому уже бесслёзную маму его.  Подойдя поближе, я увидел….  Покойника.  Не-ет, совсем не Сашку – его восковую фигуру….. А восковые фигуры не пьют, не матерятся и очень ненастоящие…
Я смотрел не на него – на пластмассовые  руки, связанные бечёвкой и понял – это точно не Сашка – он никогда не позволил бы связать себе руки…

Поздно ночью, возвращаясь с поминок, пошатываясь, я подумал: «Не от острой сердечной недостаточности Сашки не стало, а…. от острого  недостатка сердечности….»  И зашёл в ночной бар, выпить в одиночку за Сашку. 
И уже подходя к дому, я вспомнил фразу Виктора Платоновича Некрасова, столь любимого Саней: « Умер-шмумер, лишь бы не болел!»

07.08.09.
   


Рецензии
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.