Каникулы прогрессора. Повесть-гипотеза. Ч. 1

     Читателям
     Можно сказать, что «Иду к тебе» является продолжением этой повести. Хотя эта повесть появилась гораздо позже. Лет на дцать.

Рапорт
     (Вместо предисловия)

     Пейзажи планет занимали три стены в кабинете начальника Института Космического флота. Самые разные. От голограмм до древних акварелей и «холст, масло». Полурасплавленные скалы, застывшие газовые моря, росистые луга… Везде — люди. Тоже — самые разные. Калейдоскоп лиц. От безумных рож до мудрых ликов. Но Виктор знал: это — пейзажи. Не портреты. Виды планет — реальны и отражены с документальной точностью. Разумные жители этих планет — чистейшая фантазия. Там нет разумной жизни.
     Единственный портрет стоял на столе начальника. Небольшая, изрядно потрёпанная чёрно-белая фотография с обломанным уголком, залитая для сохранности в блок музейного пластиката. Виктор не видел, кто изображён, свати вид стояла белой стороной к нему. Но знал. Крайний справа — он сам: начальник училища — ещё молодой и ещё не начальник, а бортинженер, — держит его за руку. Дальше — тётя Аня. Тоже — молодая. С крошечным Юркой в сумке-колыбельке. Самодельной. Вроде тех, в которых хайхасские женщины на Эе носят своих ляли. Дальше — капитан (в смысле, капитан ракетного катера ЭЯ 42) дядя Лёша, дядя Руслан, дядя Алим, дядя Кэндзи, дядя Коля, дядя Мба… вернее, Хуан-Анхель. За ними — капитан (в смысле, глава повстанцев) тядя Большой Эр и с трудом узнаваемый без своих круглых очков тядя Аре. Энеш сидит на руках у тэти Олит. Надутый и сердитый. Человек пяти лет — слишком взрослый человек для того, чтобы мама держала его на руках. Даже за руку — это слишком! Онха — младше на целый месяц, а он стоит сам. Рядом с тэтей Аланой и Тэйхой. Тэйху еле видно: младший мужчина рода Ный выглядывает из колыбельки за её спиной. Тядя Атха — позади всех. Потому что больше всех. Больше дяди Лёши. Потому что яр! «Двухсчемтометровый нестареющий красавец, потому что яр», — сформулировала тётя Аня. Виктор впервые обратил внимание: земляне встали отдельно от эян. Так получилось?.. Тядя Ен не попал в кадр. Он держал пото. Фотоаппарат. Автоспуски на Эе, конечно, есть. Даже тогда были. Четырнадцать лет назад. Но как раз в тот день пуля сержанта Ю из контийского колониального корпуса разбила автоспуск. Отец починил его только вечером. Довольно легко. Простая конструкция! (Со старым ЭЯ 42 бывало труднее: он, по мнению всех, в том числе эян, летал только благодаря отцовскому техническому гению). Но снимки уже сохли в палатке тяди Ена на прищепках, словно бельё.
     Виктор кашлянул. Начальник ещё раз перечитал текст, который лежал перед ним на рабочем мониторе, как на столешнице древнего стола. Тоже кашлянул. Вернее — сделал вид, что сурово хмыкает:
     — Пером по бумаге! Прямо двадцатый век! «Начальнику ИКФ Сухинину Павлу Васильевичу курсанта второго курса НП Сухинина Виктора Павловича рапорт. Прошу разрешить мне провести зимние каникулы на планете Эя в системе звезды Салар. Год три тысячи девятьсот семьдесят пятый, декабря восьмой день». Тэ, сана Вить: ка вы та й гута э?
     — Там работает тядя Ру… дядя Руслан, — ответил Виктор голосом человека, который всегда говорит то, что он думает. — Во втором полугодии начнётся практика, меня всё равно командируют к ним как пилота-стажёра…
     — …и ты полетишь туда без вранья, как все нормальные пилоты от стажёров до наставников включительно, — перебил начальник, сминая исписанный лист в кулаке и бросая на монитор. — С приказом. С картой. А во время каникул ты — частное лицо. И ты не ответил на вопрос. Что вы задумали? Рапорт я отклонил, у нас теперь — семейный разговор… хоть и не в семейном доме. Отвечай.
     — Кто — мы, па? — спросил в ответ Виктор, глядя на белые от инея сосны за окном. — Я считаю: каждый имеет право посетить планету своего детства.
     — Ну, Амико даже в детстве не летала на Эю, — возразил начальник голосом человека, который в частных беседах вроде этой никогда не спорит, только (если надо) уточняет. — И Лу. И Жак. И Дитрих. И Энар. То есть, Эйнар. Который Эриксон. А Кэндзи… да, я имею в виду Кэндзи-младшего, ты меня понял… тот — особенно!.. В общем, так. Пора на связь.
     Он отодвинул бумажный ком в сторону. Монитор осветился. Воздух посреди кабинета замерцал разноцветными сполохами. Как будто включилась ещё одна картина, выполненная в электронной технике квази. А окажись тут человек двадцатого века, — он подумает: открылся некий тоннель между мирами. Тоннель сквозь миллионы парсек, за которым — хоть руками трогай — начинается рубка орбитальной станции Эя. Экраны, пульты, эргонономичные кресла. В принципе, да, Прямая Галактическая связь — тоннель между мирами. Но потрогать ничего нельзя. Нельзя прикоснуться к креслу, которое занимает дядя Руслан, тядя Ру между своими. Он до сих пор смотрит не на экран, а на свои приборы.
     — Ру! — сказал начальник. — Кани май, тэ Зэмбла!
     Дядя Руслан, наконец, оглянулся. Нажал какую-то до сих пор не нажатую клавишу. Виновато улыбнулся. Улыбка человека, который после долгого перерыва видит, наконец, одного из своих близких — и опять, как всегда, не имеет возможности поговорить с ним без суеты.
     — То е не Коля! — воскликнул он. — Тядя Паха! Кто там у тебя? Вича? Он за год так изменился — или я за год так хорошо забыл его? Тай э сота?
     — Да всё э сота. — Начальник вздохнул. — Кроме одного. Самого главного. Витьха… курсант Сухинин просится к вам.
     — Догадываюсь, догадываюсь, я догадливый гад, — заверил тядя Ру. — Всё устроим. Оркестр личной гвардии капитана Эра, ковровые дорожки, флаги, речи, цветы… и что там ещё полагалось практикантам в двадцатом веке? Им наливали, как здесь наливают вообще всем вообще всегда? Только честно, Паха. Ты — на Зэмбли. На Земле. Тебе легче проверить. Срок — оставшиеся полгода.
     — Он уже просится, — сказал начальник.
     Дядя Руслан провёл ладонями вдоль лица и устало произнёс:
     — Сижу, никого не трогаю, тихо-мирно делаю всё возможное, пока я ещё могу что-либо менять, кроме схем расстановки наблюдательных приборов, вдруг — Прямая Галактическая…
     — Вить решил провести каникулы у друзей детства, — сказал ему начальник тем особо чётким голосом, каким отвечают на не слишком чётко поставленные вопросы.
     Ещё один сектор кабинета осветился: включила связь тётя Аня Гагаркина. Поправила загорелыми тонкими пальцами чёрные блестящие волосы. Затем — очки. Слабеет ли у неё зрение после утомительных, многочасовых хирургических операций, которые она делает вручную и которые мало кто, кроме неё, способен сделать, нет ли, но мода на всё, что связано с двадцатым веком, сказалась всяко — говорят среди своих. Среди тех, кто больше четырнадцати лет назад вступил в контакт на Эе. На планете земного типа, третьей в системе жёлтой звезды Салар, которая находится точно за центром Галактики. Тэтя Ани воистину стоически терпит все неудобства, связанные с хрупким и громоздким медико-оптическим приспособлением. «Что уж контактные линзы! Страдать — значит страдать! Как предки в двадцатом веке!» Утвердив очки на тонкой переносице, она тронула волосы ещё раз. Вздохнула, прежде чем сказать:
     — Ханхи, ба дар! У меня опять нехорошо на душе, что-то где-то происх… о, Руслан, бона ди! Юр! Где Грозная Валь? Она не улетела ещё? Станция Эя на Прямой Галактической!
     — Кто улетел, ма? — буркнул ей в ответ Юрка Гагаркин, не видимый за краем поля трансляции.
     — Сами ведь так её зовёте! — засмеялась тётя Аня.
     — Ма, это мы её зовём, а ты зови её — Валентина Николаевна Терёхина, лад? — возвестил Юр. Он всё чаще отвечает на вопросы именно так. Новыми вопросами. Как на родной Великой равнине Ченти. Но о том, что он почти на год старше, чем думает, Юр знать не должен. — Привет, дядь Руслан. Та е ба дар, тядя Ру.
     — Ха э хаблара чентине ка? — спросил дядя Руслан, улыбаясь невидимому Юрке, словно маленькому. — Что ты упёрся в э хасхан?
     Ответов от Юра он не дождался. Наверное, и не ждал. Тётя Аня как раз сказала:
     — Что-то произошло. А между прочим, я уверена была…
     — …и в этом ты не одинока средь Вселенной, писано у Аланы Ный. — Начальник вздохнул, глядя на Виктора, как отец на сына, которому грозит несчастье из разряда тех, которые родителям кажутся страшными, а детям — пустяковыми. — Скоро твой Юр тоже заявит, что должен позаботиться о спасении планеты своего детства, потому что земляки, местная заблудшая цивилизация, Эю не спасут, а он, прожив там целый месяц и два дня, имеет полное право…
     — Я прожил на Эе полгода, — перебил Виктор. — С пяти лет до пяти с половиной.
     Тётя Аня оглянулась:
     — Юрха ушёл? Ушёл. Не слышит. Хотя… всё равно догадается, зря мы темним. Нет ничего тайного, что не стало бы явным. Бата Кош прав. И не один бата Кош. Та е та, ханхи.
     — Сели ся, — сказал начальник, жестом предлагая Виктору сесть. — На ногах правды нет, говорено в двадцатом веке. И… всё же, сана: что вы затеяли? Твоё движение в сторону Эи — первый шаг по вашему пути, вами намеченному.
     — Кто такие мы? — спросил Виктор, занимая кресло у стены с акварельными льдами Плутона, по которым брели две акварельные заиндевелые фигурки.
     — Все вы, — ответила тётя Аня. — Ты, Жак, Эйнар, Кэндзи, Наташка, Фатима, Амико, Аюр…
     — Этих имён в рапорте нет, — возразил Виктор. — А на Эе живут друзья моего детства. Я хочу их увидеть.
     — Там помнят, кто ты такой? — спросил тядя Ру на станции. — Через четырнадцать лет…
     — Слово «снежки» вошло в состав чентине, — опять возразил Виктор. Дядя Руслан на станции кашлянул. — Чувствую, диалог не получился. Надо идти к председателю комиссии. К Рудольфу Рудольфовичу. С другим рапортом. Рапорт у меня готов.
     Кашлянул начальник Института Космического флота в кабинете с картинами:
     — Хм… ну… давай, давай!
     — Дубль-Ру давно желает знать всё… говорили предки в двадцатом веке… из первых рук, — заверил сразу всех дядя Руслан. — Я убеждён. Почти прорицаю. Хочь и нэ пророк Онха э ас. Хватит с Рудольфа того, что натворили на Эе мы! Первая седина появилась у него по прочтении нашего рапорта. Нервы впервые сдали, когда совет разрешил мне вести наблюдения с помощью приборов. Да, совет разрешил. Под наше клятвенное обещание, что ни спасать, ни просвещать мы там больше никого никогда ни-ни. Но Дубль-Ру…
     — Клятвы, между прочим, от лукавого, — перебил Виктор. Начальник и дядя Руслан, кашлянув, смолкли. Виктор продолжал без помех. — Оттого клятвы так часто нарушаются. Везде. Что на Земле, что на Эе. Но ладно уж! Моя вина стократ кошмарнее. Спасая Энеша Кенера и Онху Ный от контийских патрульных, я открыл эянам тайну, которая в корне изменит ход эянской цивилизации, повернёт и перевернёт всю её историю: снежные шарики, которые Онха называл — химас, а Энеш никак не называл, потому что видел снег в первый раз за свои пять лет, по-земному — снежки.
     — При чём тут снежки? — удивилась тётя Аня. — При чём тут патруль? Опять я чего-то не знаю! Опять меня кто-то пожалел как единственную женщину Тан Ан, Говорящих с Небом! Новых Тан Ан, я имею в виду. Не прежних.
     Два сокрушённых вздоха — из кабинета и из рубки — должны были явить собой весь тот ответ, которым хотели ограничиться начальник Института Космофлота и дядя Руслан.
     — Мы решили тебе не рассказывать, ты Юрку ждала, тебе вредно было волноваться, а моё отродье в очередной раз живо-здорово осталось… — с великим тщанием думая над формулировками, заговорил, наконец, начальник. — Вить стрелков-контийцев снежками обстрелял. Та е, не Вить, а Онха. Чтобы Энеш успел сообщить капитану, что у хандаса появились танки. Ю заметил всех троих. Хорошо, что капитан…
     — Который? — медленно, хотя при всём при том весьма неотлагательно уточнила тётя Аня. — Мой или не мой?
     — Эр, — конкретизировал начальник. — Юни Чента. Которого Мба… то есть Ру… да, Ру спас с рудника Танно Хаш. Ныне — президент Республики.
     — Нашёл кого помянуть при луне! — (Тётя Аня взяла из-за границ голограммы пуховый платок. Накинула его на плечи). — Сколько у него там сейчас врагов? Надеюсь, не больше, чем населения в сладкой Ченти?
     — Пока е нэ, — ответил тядя Ру, мгновения два-три помедлив.
     — Снежки, снежки… — Начальник хмыкнул. — Если бы только это! Натворили мы дел! Были старые сказки о Тан Ан — Говорящих с Небом, в том числе о вещем страннике Онхе, который явился со звёзд пешком и с посохом, чтобы расселить людей по Миру через самоудлиняющиеся мосты. Были сказки поновей — о пророчестве, которое изрёк Чента Просветитель, когда народ ринулся в конкистадорский поход на Великую равнину вслед за Пахарем Ире: «О, род ленивых разумом и праздных душой! Сила ваша, которой вы не знаете, оборачивается ничтожеством вашим, и быть тому, покуда не явится человек с чистыми руками и чистой душой, руки его будут слабее, чем у вас, но душа — сильнее, узрев его, вы узрите свой путь, только тогда падёт проклятие»…
     — Ты верно цитируешь, Паха? — вмешалась тётя Аня.
     — По памяти, Ань! — (Начальник пожал плечами). — Но я не об этом. Я о том, что новые сказки затмили былое. Сказки с иными героями. Ру, который ездил стоя. Леха в зеркальной броне. Ани — великая исцелительница. Кене и Лим, которые понимали все наречия. Коли, Хане и Паха, которые оживляли железных птиц. Крохотный, но умный Вича. На железной птице летали. Всех спасали. Чего не умели, тому быстро учились. Чего не знали, о том сразу догадывались. Сами никого не били, но попробовал бы кто ударить их! Кто пробовал, — попадал по тому месту, на котором они стояли только что. Даже стрелять было вполне бесполезно, от пуль уворачивались. Чо тэ, то тэ, Руслан да твой Лефан после Института Космофлота   могли   увернуться   даже   от   метеоритов.   Невыполнимого в полёте не бывает. Бывает трудновыполнимое, но редко. Так рассуждает каждый в двадцать лет. А я-то? Мне на Эе полных двадцать восемь стукнуло. По сей час грызёт совесть…
     — Новые сказки затмили былое, сказки с иными героями, — повторила тётя Аня.
     — Стихи, — объяснил тядя Ру. — Школьники Ченти приветствуют ими Большого Эра в ходе Дней Свободы. Это — не только о нас. Обо всех, кто был на стороне Большого Эра. Однако… — (Тядя Ру помолчал). — О тебе, Ань, никаких новых легенд нет. Мы с Колей уточняли. А вот многие старые легенды… «О, ленивые разумом и праздные душой! Сила ваша, которой вы не знаете, оборачивается ничтожеством вашим, и быть тому, покуда…»
     — Хорошо, что нет новых легенд обо мне, — рассеянно произнесла тётя Аня. — Когда уж было подвиги совершать, Юр эянскую скарлатину подхватил, я с ним в Атхиной кибитке… в Атхином кибате сидела… но, в целом, насчёт легенд и мифов ас э за. У прежних Говорящих с Небом должна существовать своя инструкция для дальних космических рейсов. Да и нашу ИДДКР никто не отменял. Пребывание неподготовленных лиц, если на планете обнаружен разум, должно протекать незаметно и не оставлять вещественных следов. О том, как опасно воспринимать местные явления в земной системе критериев, ИДДКР умалчивает. Хотя это в самом деле — опасно. А мы все были… неподготовленные лица. Попали мы туда случайно. Как? Я знаю, как, если никто не знает? Лёха рулил. Я стояла у Лёхи за спиной, ждала той секунды, когда из-за края земного диска, который был повёрнут к нам океанским полушарием, выйдет краешек Южной Америки и можно будет передать маме мысленный привет… а потом вдруг поняла: то, что я вижу, может называться чем угодно, даже новым материком, но только не маминой родиной! Лёха понял то же самое. На наш крик обернулся ты, Паха. Океан перед нами был — Тар, а не Тихий. Равнинный материк с тонкими плёночками высоких гор под нами был — Затар, а не Южная Америка. Мы узнали эти названия позже. Но то, что перед нами другой мир, в котором придётся жить, мы догадались сразу. Жить. Учить новые языки, хотя они до удивления напоминали древние земные. Привыкать к новым обычаям, хотя они до ужаса напоминали древние земные. В то, что нас спасут, мы не верили. Как он спас нас и переправил на Землю, я тоже не знаю… О-о, Валентина здесь! — совсем другим голосом воскликнула вдруг она. — Руслан! Де э там тядя Коли? Коля! Терёхин! Зор та ный! Твоя Валентина е зде!
     — Пап! — закричала, появляясь в пределах трансляции рядом с тётей Аней, черноволосая девчонка лет двенадцати. — Па! Бона ди! Ка э сота й сота Ченти, па?
     Дядя Руслан на орбитальной станции вздрогнул и отстранился, давая место дяде Коле:
     — Прав Серёга Мещеряков, Господь всё делает вовремя! Кана де э, Коли, Валентина ка! До Галактическа!
     — Пап! — кричала Валентина. — Вы говорите на обоих языках сразу, но я всё понимаю, хотя сейчас учу чентине! Только чентине! Зато — хорошо! Так Юрка приказал! С акцентом говорю, да? У Юрки и Саньки хасхан совсем не себе чего получается!
     — Совсем ничего себе? — переспросил дядя Коля, садясь в свободное кресло рядом с тядей Ру. — Разве сейчас так говорят? Так в двадцатом веке говорили, да и то не везде! У вас осень? В Конти — тоже осень, зато в Хасх Эне и в Ченти — весна! Сэ!
     — А в Хасано, пап?
     — Почти лето! Кайят Хасано — ближе к северу, то есть к экватору!
     — А у нас — зима! Пап, я хочу в Хасано! В Северо-Восточные горы, к дочерям Ночного Орла! Хасхан я тоже выучу! Обещаю тебе! Выучу!
     Разговор продолжался. Включались всё новые голограммы. Вышли на связь дядя Мба, дядя Кэндзи, дядя Алим. Прямая Галактическая — событие, к которому готовятся все… Не интересовался разговором только Виктор. Забрав бумажный комок с едва читаемым словом «Рапорт», он шёл к двери. Автоматические створки бесшумно ушли в стену. Выпустили Виктора. Можно было заметить: к нему тут же бросились с двух сторон два парня, одетых не в серебристую форму Института (всего Космофлота, говоря точнее). На одном — загорелом и рыжевато-кудрявом — был яркий наряд из рубашки с короткими рукавами, шортов, лёгких сандалий. На втором, бронзово-смуглом, с короткими чёрными волосами, — белый врачебный халат поверх кремового костюма с галстуком, ещё одной данью двадцатому веку. Его ноги в кремовых, как костюм, туфлях переступали по полу осторожно и неуверенно, хотя слово «бросился» вполне относимо к нему.
     — Итак, ВиктОр! — крикнул кудрявый. — О главном! Старт к Эе состоится сегодня… но почему ты такой?
     Дверь тихо вернулась на своё место. Начальник Института не услышал остальных слов и не увидел, как Виктор ещё раз смял измятый рапорт.
     — Посторонние на территории! — окликнул всех троих, подходя, дежурный наставник: седеющий мужчина во флотской форме. — Жак! Ты говорил, что прилетел к Кэндзи тестировать диагностическое оборудование. В следующий раз являйтесь на тайный совет заговорщиков одетыми по сезону. Фатима вообще босиком прискакала. Добро? А затеяли вы, ребята, ерунду. Опасную ерунду. В комиссии сидят кретины? Вы надеетесь вчетвером спасти планету?
     — Добрый вечер, — поздоровался парень в халате.
     — Слово «кретины» произнесли не мы, — сказал кудрявый, теряя сандалию и вновь ловя её босой ногой.
     — Хотя на самом деле вас не четверо, а двадцать пять, — добавил наставник таким тоном, каким продолжают.
     — Думайте что хотите, — обуваясь, разрешил ему кудрявый. — Но вы убиваете мечту.
     — Жак… — вмешался Виктор. — Так нельзя…
     — Так нельзя, а как — можно? — Кудрявый задохнулся от волнения. Именно Жаком его звали, поскольку Виктор, произнося это имя, обращался к нему. — Ты четырнадцать лет мечтал! Ты сразу после Института истории во второй институт поступил! Не ради романтики! Даже не только ради знаний! Много знать — это слишком мало, пора действовать! И ты был готов к действиям. Но так нельзя!
     — Да, по другой причине, — вновь заговорил наставник. — Комиссия и конкретно Рудольф могут заблуждаться. Но не может заблуждаться история планеты Земля, если помнить, что Эя — планета земного типа. Кэндзи сейчас начнёт спорить.
     — Начну, — вежливо согласился парень во врачебном халате. — На Земле давно не стреляют. На Эе — стреляют. Кто остановит их там? Яры? Двадцать пять процентов из эянских так называемых яров, потомков прежних Тан Ан, способных призвать так называемую силу яр, — тупая военщина вроде великого князя Хасх Эне Зора Танара. Ещё двадцать пять процентов — политические авантюристы вроде сите президента сладкой Ченти. Ещё двадцать пять — преступники, как Эчета и Ёнеш. Остальные — колдуны. И отшельники в Пещерах вечной молитвы, как бата Кош. Правда, есть другой вопрос: кто они все? Потомки древней эянской цивилизации, которая уничтожила сама себя, оставив только руины и надписи — знаки Тан Ан? Либо…
     — Кэндзи! К какой из четырёх групп ты причисляешь Атхара-яра? — поинтересовался наставник.
     — Вопрос своевременен, — вздохнул Кэндзи, секунду подумав. — Он один такой. Первый за всю историю Эи яр-учёный.
     — Но при том и военный деятель, и политикан с весьма нечёткой нравственной ориентацией, — досказал наставник таким тоном, каким обычно напоминают. — Преступлений, к счастью, не совершал. В Пещеры тоже не собирается…
     — Что вы хотите сказать… — перебил Кэндзи, хотя было понятно: перебивать — не в его привычках.
     — То, что надо сказать, давно сказано словами, совершенно понятными для всех! — перебил его Жак, который (судя по всему) перебивал собеседников довольно часто. — Если ВиктОру Сухинину помешаете вы, — ему поможем мы.
     — С этого места — подробнее, говорит в таких случаях Руслан Богун! — Наставник заинтересовался сказанным больше, чем мог предположить Жак. (Тот понял это и даже растерялся). — Кто такие они, мне ясно. Они — это мы. Старики. То есть все, кто старше девятнадцати с половиной лет. А кто такие вы?
     — Прогрессоры, — ответил Виктор.
     — Снова дань старине? Двадцатому веку? Я плохо помню тогдашние фантастические романы…
     — Никак нет. Напротив. Дань современности.
     — Погоди, погоди, Виктор Павлович! — Склонность к привычке перебивать на этот раз проявилась у наставника. — Двадцатый век. Романы братьев Стругацких. Специалисты по прогрессу. Кураторы отсталых и трудных цивилизаций. А ещё в двадцатом веке говорилось: книжек начитался!
     — Этот век оставил нам не только романы, — возразил Кэндзи (на этот раз — дождавшись тишины). — Двадцатый век оставил многое другое. Вот, например.
     Из кармана белого халата явился на свет брусок музейного пластиката — совершенно бесцветного и почти несокрушимого вещества, в котором древние вещи сохраняются гораздо лучше, чем мезозойские насекомые в янтаре. Из бруска смотрел на мир тридцатого века маленький обгорелый циферблат браслет-часов производства тридцатых или сороковых годов двадцатого. Даже не просто обгорелый. Оплавленный. Стрелки, прикипевшие к циферблату, показывали восемь часов шестнадцать минут.
     Наставник сделал шаг назад.
     — Копия, радиации нет, — поспешил успокоить его Кэндзи. — Часы с календарём в те годы были редкостью. Если бы календарь существовал, он бы навсегда остановился на дате: шестое августа тысяча девятьсот сорок пятого года. Время не останавливается. Оно идёт в будущее. А прошлое до сих пор напоминает нам: мы — потомки тех, кто не погиб. Для меня таким напоминанием служит моя врождённая хромота…
     —… а для меня — моя больная печень, — досказал Жак. Из нагрудного кармана его рубашки явился другой предмет. Менее прозрачный, чем плитка пластиката у Кэндзи. Совершенно круглый. Стеклянный шарик диаметром миллиметров пять. — Брызги расплавленных кораллов. Расплавленных и вновь застывших. На атоллах Тихого океана до сих пор находят их. Они до сих пор радиоактивны, хотя полураспад всей той дряни, которую оставили водородные бомбы, должен был завершиться лет через четыреста.
     — Вот и не таскай его с собой, — сказал наставник, проводя ладонью над шариком.
     — Это — пепел, который стучит в моё сердце.
     — Цитата, Жак? Двадцатый век?
     — Девятнадцатый. Хотя речь идёт о шестнадцатом. Шарль де Костер, «Легенда об Уленшпигеле». Ни боевые атомные бомбы, ни так называемые испытательные водородные, вы сами понимаете, не существовали даже в проектах. Хотя люди всё равно горели заживо. На кострах. Обыкновенных кострах.
     — Эя — не шестнадцатый век, а, обобщённо говоря, первая половина двадцатого… но всё-таки, ребята: прогрессоры — выдумка, ваше самодеятельное прогрессорство — авантюра и новый тупик истории. Ту-пик! Ещё более глухой, чем тот, в который, по вашему мнению, уйдёт Эя без вашей помощи.
     Жак кивнул наставнику:
     — Я согласен с тем, что прогрессоров — кроме как в фантастических романах — никогда не было. Но вы должны согласиться с тем, что они должны быть! Старшие братья по разуму! Те, кто знает больше, чем младшие, и… это главное, наставник, это главное… умеют свои знания использовать! Не тратить на шалости либо на пакости! С другой стороны, — не прятать! Не таить свой талант в земле! Использовать, ВиктОр! Снова молчишь? Отвечай при свидетелях: ты готов использовать знания, которые Земля накопила к тридцатому веку и передала тебе? Говори «да» — и рассчитывай на нашу помощь.
     — Именно при свидетелях, — добавил Кэндзи, глядя то на Виктора, то на Жака, то на наставника. — Всё тайное рано или поздно станет явным. А время уходит. Многие века ушли зря. У землян не было старших братьев. У эян — вне зависимости от того, остались ли на Эе так называемые прежние Тан Ан, Говорящие с Небом, в том числе Просветитель Чента, которого ты видел там четырнадцать лет назад, — старшие братья есть. Мы. Земляне. Новые Тан Ан. Именно так вас назвали там тогда. Ты хотел что-то спросить?
     — Скорее — сказать… — на удивление несмело начал Виктор. — Знаешь, что касается Просветителя… то я не совсем уверен… хотя, конечно, я стоял рядом и видел, как он мечом отбивал пули…
     Универсал-помощник наставника пискнул: кто-то пытался выйти на связь. Виктор смолк. Будто испугался.
     — Сейчас, ребята, сейчас! — громко произнёс наставник. — Это я не вам. Это я им. Они меня ждут. В общем, говорит в таких случаях Лефан Гагаркин: «Гуманоиды, вы подумали? Вы хорошо подумали? Думайте снова». Иду!
     Три пары глаз — чёрных, карих и светло-серых — долго смотрели вслед уходящему. Виктор задумчиво поправил волосы. Собственно говоря, поправлять было нечего: причёска отсутствовала как таковая, светло-русый ёжик не нуждался в пристальном внимании. Виктор это понял. Убрал руку. Или… вдруг забыл о волосах, потому что спросил:
     — Тэ-тэ… так-так!.. Асораз! Ястребы! С этого места, говорит дядя Руслан, — ещё подробнее! Вы сами-то, ястребы, что задумали?
     — Знаешь ли, командор, дело в том… они… я не знаю, кто они такие. — Жак оглянулся на Кэндзи. — Но мы уверены: они готовы нам помочь. Нас познакомил Кот. Я говорил тебе о нём. Я говорил, что Кот — вполне реален. Вспомни, вспомни! Забрать всех нас они пока не могут. Ты сегодня летишь один. Но ты летишь сегодня. Правда, нужно будет усыпить тебя. Проснёшься там. Возле международного аэропорта Асор.
     — «Они» — снова не «мы»? — уточнил Виктор.
     — Жак! Витя! — воскликнул Кэндзи, оглядываясь по сторонам. — Разве в этом дело? Отец рассуждает так. История повторяется. Эя идёт по тому же гибельному пути, по какому прошла — и, к счастью, не погибла — Земля. Но история редко повторяется один к одному. На Земле мы видим серию нагло-откровенных войн — незавуалированное продолжение политики другими средствами, столь же незавуалированными. Здесь, на Эе… итай-итай, командор, прости меня… там, на Эе, — всё не так. Конти — не Римская империя, чудом дожившая до двадцатого века. Доживающий свой век на почётной пенсии Ченти-хандас, сколь я представляю его по рассказам отца, — не галльский провинциал, который в полном соответствии с формальным римским правом отсекал руки предков Жака, слишком бедных для того, чтобы сполна платить грабительский налог. Капитан повстанцев Большой Эр, ныне президент Республики Ченти, — не Спартак и не Гевара. Всё это — так…
     — …и всё это — шанс для нас, а главное, для эян, — досказал Жак. — Надежда, увы, слабая. Хасх Эне гордо шагает по пути, с которого Россия, например, уверенно и навсегда ушла ещё в эпоху скифов. Ченти — сахарная республика в том самом смысле, в каком некоторые земные государства двадцатого века назывались республиками банановыми. Капитан Эр многое понял. Но — как? С точностью до наоборот, выражается в таких случаях дядя Ру! Ты в Ченти начнёшь? Или в Хасх Эне?
     — Разница невелика. — Кэндзи вздохнул и ещё раз оглянулся. — Там и там почти в одно и то же время прозвучало: «Будьте уверены на своей Зэмбле, Эя не повторит её ошибок».
     — Прозвучало, но повторяют. — Жак тоже вздохнул. — Повторяют в ещё более мерзких вариантах. Изобретая своё, когда чужой дурной пример кажется недостаточно впечатляющим. Хайхасские лётчики-атховат — ступающие по вихрям — целуют носы своих самолётов, как морды боевых коней, и вылетают бомбить селения пахарей-ратов, которые, как кому-то спьяну показалось, замыслили бунт против бесчеловечной воли великого кая Зора Танара, Взгляда с Небес. Это происходит сегодня. Может быть, ВиктОр, это происходит сейчас. А гражданин президент? Что творит гражданин президент? Детские тюрьмы — уже реальность!
     — Ещё более мерзком. Да. — Кэндзи резко кивнул головой, и его аккуратная причёска от этого движения перестала быть аккуратной. — Ещё более страшном. Да. Предки учили: обманывать других — грех. Обманывать себя — тоже грех. — Кэндзи умолк на несколько секунд. Начал с другой фразы совсем другим голосом: — Упомянутые древние римляне говорили: praemonitus praemunitus — кто предупреждён, тот вооружён. Вооружён против зла. Но на Эе получается: предупреждённый вооружён против добра. Против добрых, но слабых, невооружённых, не предупреждённых. Чента Просветитель медлит их спасать, как — ты нам рассказывал — четырнадцать лет спас вас: тебя, Энеша, Онху и других детей-заложников…
     — Просветитель всё же спас их, — то ли в чём-то споря, то ли в чём-то другом соглашаясь, перебил Жак. — ВиктОр! Ты, помню, начал говорить о нём — о нём ведь, не так ли? — когда наставник и его упом оборвали тебя на полуслове. Опиши Просветителя. Следующим лечу я, информация нужна мне. Статуи в соборах Ченти условны. До селения Сэнти Яр в соседнем государстве Хасано, где стоит его заупокойный храм, не так легко добраться. Описание, ВиктОр! Полный словесный портрет.
     — Полный словесный портрет… — повторил Кэндзи. — Взвод контийских гвардейцев вот-вот выстрелит в детей-заложников. Седой кузнец встаёт перед Витей, Онхой и Энешем. Его никто не воспринимает всерьёз. Безоружный старик, из ума выживший! Грязное пальто — синий долгополый мешок с пятном извёстки на спине. Спутанные длинные волосы — линялые верёвки. Голос бессильный: «Убивайте меня заодно, контиши, все дети в сладкой Ченти — мои дети, а которые сейчас и здесь должны погибнуть, — тоже». Как ответ — хохот: «Кузнец, ты — слишком ветхий, у тебя не может быть сто маленьких детишек! Отвали! Хорошо, плакать всё равно некому, оставайся. По врагам короны огонь!» Меча в его руке не было. Ты, командор, зажмурился. Но перед твоим лицом что-то вдруг загудело, как винт турбоплана… эянского самолёта на винтовом ходу… а пули, с визгом срикошетив, унеслись куда-то в сторону. Этот гул… визг пуль… и — вой колониальных пехотинцев. Вой без слов. Когда он утих, а ты открыл глаза, взвод давно разделился на две неравные половины. Одна — меньшая, человек пять, — ещё стояла, опустив ружья со штыками. Другая — большая, во главе с капралом Ю, — простёрлась ниц, бросив оружие. Капрал Ю бьётся в истерике: «Просветитель! Наш предок! Прости нас! Мы — не сами, нас заставили!» Перед тобой, Витя, — не старое пальто с извёсткой: лазурь шёлкового плаща с серебряным шитьём — силуэтом летящего асо, эянского белого ястреба. Рядом с тобой, в могучей левой руке, облитой тусклым блеском кольчуги, — двуручный эче остриём вниз. В правой столь же могучей руке — щит. Щит неподвижен: следующий залп — если можно назвать залпом недружные выстрелы пяти стволов, — был отбит опять-таки мечом. Вновь — знакомый самолётный гул, мелькание воронёной стали, визг пуль — отражённых прочь или рассечённых в воздухе. Снова — истерический вой врагов. Завоешь тут! Перед врагами — не жалкий старый кузнец, а седовласый самурай в полном вооружении, с молодым загорелым лицом и огненным взором! Голос его… его голос…
     — Да, похоже на инфразвук, — как-то очень торопливо согласился Виктор. — Гром. Гул. «Ленивые разумом, праздные душой! Просите прощения у тех, кого вы хотели убить! У своего будущего!» Стена тряслась. Возле которой мы стояли. Лейтенант рванул пистолет из кобуры. Первый патрон перекосило. Второй выстрел он сделать сумел, но я опять не успел заметить движение меча. Пулю я видел, а клинок… сплошной туман, мерцание… — Виктор потёр лоб ладонями. — Но вот в чём дело, Жак: я сомневаюсь, смогу ли его узнать. Видел один раз… недолго… выглядит он, как обыкновенный чентин… ну, только седой весь и ростом гораздо выше… наденет простую городскую одежду, перекрасит волосы — и я не смогу его узнать…
     — Вспоминай фотографии журналиста-контийца! — вмешался Жак. — Сэй Ен сделал два кадра, прежде чем заело затвор его фотокамеры!
     — Это были негативы. — Виктор вздохнул. — Только дядя Мба… дядя Хуан-Анхель умеет сразу видеть позитив, глядя на плёнку с негативами. Да, помню: один кадр — нано Эр в грязном пальто, а другой, следующий, — Чента с седыми волосами ниже плеч, при оружии, в плаще с белыми ястребами. Ну и что? Ястребы были, собственно говоря, чёрными. Обруч через лоб, который держал чёрные волосы, — тёмный, как сажа. Лицо, насколько можно судить, — молодое… а вы до сих пор не сознались: кто такие ваши они? Что вы задумали проделать на Эе, знатоки земной истории, медицины, техники… и остальных и тэ дэ и тэ пэ, как говорит в таких случаях дядя Коля?
     Виктор ещё раз скомкал мятый рапорт. Вспомнив, наконец, где утилизатор, выбросил бумагу. Взял Кэндзи и Жака за плечи. Жак первым понял: говорить надо. При далеко не богатырском росте, которым обладал Виктор, чувствовалась не только специальная подготовка, которой он тоже обладал.
     — Я имею в виду наставника и его упом… — начал Жак.
     — Хорошо вы учитесь в ИИ, месье Леру! — перебил Виктор. — Темните, как дипломаты двадцатого столетия! Когда окончишь второй курс, возьму к себе на Эю. А о том, кого или что я видел, прежнего Тан Ана или сон на его тему, — рассуждай сам. Можешь с ним посекретничать. Если встретишь. Лечение от заикания — за твой счёт.
     Жак попытался вырваться:
     — ВиктОр… я не могу объяснить… они не хотят объяснять… но их намерения определённо благородны… и у них… значит, у нас… имеется реальная возможность сегодня же переправить тебя на Эю. — Виктор ослабил хватку. — Они виноваты в том, что катер маршрута Венера-Земля оказался на Эе четырнадцать с половиной лет назад. Они готовы искупить свою вину, отправив тебя на Эю сегодня. Для этого здесь — мы. Фатима — чтобы въехать на Каракуше прямо в вестибюль и отвлечь дневальных, а я — чтобы проинформировать тебя и Кэндзи. — Жак вздохнул. Неожиданно злым голосом добавил: — Но если передо мной и Кэндзи оказался лентяй или трус, стоянка авиакаров — за ближним углом! Лети в Луанду! К дяде Мба! На тёплые атлантические пляжи!
     — Тёплые пляжи? — удивился Виктор, отпуская его. — При чём здесь дядя Мба… тядя Хане… дядя Хуан Родригес?
     — При том же, при чём дядя Лёша Гагаркин! — массируя плечо, выговорил Жак. — Но Усть-Камчатск отличается от Луанды, Тихий океан в тех местах замерзает.
     — Не понял, — отпуская Кэндзи, сказал Виктор. — Не понял, но классно, говорит дядя Ру Богун. Который родился в Одессе. Ровно на полпути…
     — Летишь или нет? — крикнул Жак. — Я и моя больная печень улетят вместо тебя, ВиктОр! Либо — Кэндзи и его больные суставы! Где сейчас меч Просветителя? В левой руке статуи на его могиле в Северо-Восточных горах. Или меч кто-то взял? Найду! Северо-Восточные горы. Конкретно — подножие Башни Тан Ан, на склоне которой вырублены в лесу, как огромные поляны, знаки Тан Ан. Сколько этих знаков? Четыре: звезда, лошадь, меч остриём вниз, рука с растопыренными пальцами. Где находится Башня Тан Ан? Возле селения Сэнти Яр — Орлиная Скала. Правда, это — территория не Республики Ченти, а соседнего королевства… кайята Хасано, но ты всё-таки был там один раз и можешь сделать там больше, чем я! Кто из нас летит, командор?
 




      I. Ревущая сила

     Метод включённого наблюдения

     Да, вокруг — Эя. Над головой — небо Эи, которое Виктор видел в детстве. Не земные огоньки-звёзды с гирляндой Млечного Пути. Сияющий фейерверк центра Галактики. Горит недобрым зеленоватым оком большое, раз в пять шире земной Луны, скопление звёзд — самый центр её, Око Мира. Если нет туч (а туч не ожидается), — ночная тьма на Эе гораздо более условна, чем на Земле, её сестре-двойняшке. Маленькая эянская луна совершенно теряется среди звёзд.
     Мир, которого Виктор не видел четырнадцать лет. И — которого ни разу не видел в разгар весны. Когда ЭЯ 42 оказался здесь, над Великими равнинами Ченти клубились осенние туманы. Затем пришла зима. Холодная по здешним меркам. Снег выпал! Затем началась весна. Только началась: прошла первая чернозёмная буря. Ещё не блестела от росы трава в сумерках. Не благоухал высокий кустарник, похожий на земной дрок. Не звенели в нём цикады. Не струился тёплыми слоями воздух над остывающим асфальтом шоссе, на которое вышел прогрессор Сухинин…
     И такой тревоги, разлитой в этом воздухе, тогда — четырнадцать лет назад — тоже не ощущалось.
     Виктор поправил за плечами рюкзак. Земное производство. Дань земному двадцатому веку. От здешнего горбовика — самодельного хайхасского мешка с лямками — не отличишь. В двадцатом веке на Земле самодельные рюкзаки назывались ещё и котомками. Либо сидорами. Одежда? Вполне: куртка вроде тех, что назывались штормовками, футболка с короткими рукавами — туболка, можно сказать на местный лад, брюки вроде джинсов, высокие кроссовки. О том, что маленький Тан Ан Витьха, светловолосый и зеленоглазый, выглядит точь-в-точь как хайхас, ему говорил в своё время тядя Атха. А уверенности — нет. Есть тревога. Вот это холодное напряжение, которым переполнен тёплый воздух.
     Ноосфера влияет, в самом деле? Ноосфера планеты, на которой начинается необъявленная мировая война, — обязана реагировать. Подготовленный наблюдатель-историк должен чувствовать её реакцию.
     «Уйти с этого места! — решил Виктор. — Если за мной следят, если за мной в самом деле следят, — надо уйти от того поворота дороги, возле которого я проснулся после высадки. Ведь я не знаю, что тут творилось, пока я спал… и не знаю даже, как я тут оказался».
     «Они виноваты в том, что катер маршрута Венера-Земля оказался на Эе четырнадцать с половиной лет назад, — вспомнились слова Жака. — Они готовы искупить свою вину, отправив тебя на Эю…»
     Асфальт под кроссовками засиял: приближался, светя фарами, грузовик. Большой, высокий, широкий, с очень просторной кабиной. Засиял столб под дорожным знаком и прикрученным с помощью проволоки куском фанеры, на котором различались изображения. Какие? Тренированная память зафиксирует подробности. Накоротко стриженый черноволосый парень — явно чентин — в обтрёпанной крестьянской одежде и с тощим узелком. Древние земляне, кажется, тоже носили с собой пожитки в матерчатых узлах. Когда пожитков было до того мало, что не требовались ни котомка, ни сидор. Парень оглядывается на кучку людей, которые машут руками на углу возле многоэтажного — явно городского — дома. Другой персонаж чентинской национальности — более солидных лет, в военной форме без знаков различия, — деликатно толкает парня в другую сторону. К высоким бурьянам, среди которых торчит ржавый плуг в неоконченной борозде. Так. Запомнил. Пригодится. Всё вполне различимо. Надпись — иероглифы, созданный в Ченти после Свободы упрощённый вариант древнехайхасских письмен чараяр, — нанесена флуоресцентной краской: «Амнистия — не значит вседозволенность!» Грузовик приближался. Иероглифы светились всё ярче. Виктор поднял руку. Так делали четырнадцать лет назад, чтобы остановить на дороге попутную харру-повозку: пешего подвезите! Автомобилей было мало. Даже за рекой Асор, в кайяте Хасано, который жил побогаче ханданата Ченти. Назывались они так же: харра. Но на взмах руки не останавливались.
     Грузовик затормозил. Пассажир — здоровенный дядька-чентин со здоровенными чёрно-седыми усами, сидевший справа от водителя,  — открыл дверцу кабины и крикнул на хасхане:
     — Садись, ханх! Давно с юга? Тоже в Аншу Дане?
     С этими словами он подвинулся, давая Виктору место с краю. Виктор сел. Устроил рюкзак на коленях. Захлопнул дверцу, мысленно спросил сам себя: «Ханх? Короткая военная причёска меня подвела? Но южные воины, говорил тядя Ру, до сих пор носят причёску «конский хвост». Тядя Атха — Атхар-яр а сана Танхар-яр а ган Ный (что означает: Огонь-яр сын Подоблачного Утёса-яра из рода Мы или Наши) — стригся коротко: длинный «хвост» мешал его учёным занятиям, да и плевал он на все обычаи! Это тядя Зор Танар, Взгляд С Небес, не смог старине противоречить, его волосы свисали до пят…» Шофёр — суетливый, быстрый дядечка-хайхас в спецовке и головной повязке, из-под которой на затылке торчал северохайхасский тёмно-русый «жеребячий хвостик», — тронул харру с места в карьер (говоря по-старинному по-земному). Так же, с места в карьер, он включился в разговор — затараторил на бойком «портовом» хасхане:
     — Угадали? Угадали! Соседские дни, ханх, Соседские дни! Всяк ваш едет к нам в Аншу Дане!
     «Ты не с юга, значит, а с севера, из Хасано, которая отделена территорией Ченти от Хасх Эне восемьсот лет назад? Что такое Соседские дни?» — хотел переспросить Виктор.
     Вовремя одёрнул сам себя: задавать подобные вопросы — выдавать себя с головой. Историки, действующие методом включённого наблюдения (под видом местных жителей), должны находить ответы, задавая как можно меньше вопросов. Во всяком случае, — как можно реже задавая их кому-либо, кроме себя.
     Это — во-первых. Во-вторых и, говорит тядя Ру, в главных: желание задавать вопросы резко убавилось после того, как фары высветили возле обочины всадника на белом коне. Спустя секунду он был уже в тени. Но Виктор успел рассмотреть его… и понять: тэ, спаситель-грузовик явился вовремя! Прогрессор Сухинин вовремя исчез с того места, где этот всадник мог его заметить!
     Требуется другой вопрос.
     Кто он?
     Тренированная память воскрешала подробности, зафиксированные тренированным зрением. «Тёмно-бронзовый загар. Не как у шоколадно-смуглого пассажира. Ченти — ближе к полюсу, но не зря чентины заслужили своё прозвище: ценхи, черномазые! Пигмент — совсем другой. Ты — хайхас. Северный. Из Хасано-кайята. Раз южные хайхасы из коренной Хасх Эне здесь — птицы редкие, как и четырнадцать лет назад. Но человек ты — не анша данский. У шофёра загар — светлее. Прошлогодний. Только что ушла туманная приморская зима, где ему взять тёмно-бронзовой сельской свежести? А ты, говорилось в старину,  —  из глубинки. О том же свидетельствует одежда. Почти такая же, как у селян-чентинов здесь, на правом берегу реки Асор, Ястребиной, и совершенно такая же, как у селян-хасанцев на другом, где реку называют по-северохайхасски: Дане, Поток. Белая рубаха с вышивками на груди, воротнике и рукавах. Узорчатый жилет. Шаровары. Сапоги. Прямые волосы до плеч перехвачены лобным обручем. Как в Ченти у сэйяров… или в Хасано у князей. Волосы — светлее, чем у шофёра. Гораздо. Седина? Вряд ли. Тебе — всего лет тридцать: ни бороды, ни усов. Сидишь на белом коне без седла, управляешь им без узды. Ерунда? Только для тех, кто плохо знает местные реалии! Белый конь — похоронный конь. Там, где обряды соблюдаются. Родные, свершив обряд, снимают с коня седло и узду: броди, животина, где вздумается. Кормить коня будут. Если придёт-попросит. Но сесть на белую спину не решится нигде, никогда никто из живых. Себе дороже — говорилось в старину на Земле (эяне произносят: Зэмбле или Зэмбли). А ещё говорилось: могут неправильно понять!.. Так, так… та е тэ-тэ! Кто е ты? Вернее: человек ли ты, тядя? Из мира ли сего ты явился?»
     Виктор чуть не повторил эти неожиданные вопросы вслух. Но, к счастью, пассажир-чентин как раз забасил — громко и радостно:
     — Весёлый город ваш Анша Дане! Самый весёлый город белого света! Обживусь на купленной-то на своей земельке на новой, да, станется досуг, — съезжу-гляну!
     — Очень весёлый, — мрачно буркнул шофёр. — Был. Долго был, привык даже!.. Что ты, ханх, один с холодного юга на горячий север едешь? Где все твои?
     Виктор задержался с ответом: над дорогой проходил, сияя огнями, шумный турбовинтовой авиалайнер. Отвечать было трудно. Труднее, чем слушать. Но пришлось.
     — Пока один.
     — На южный лад говоришь, местный бы сказал: «один пока», — заметил шофёр гораздо менее мрачным тоном. — Тебя как? Я Ванха, Бурундук. Для хороших людей — Дальноскок. Далеко за грузами гоняю. Вот, зовут.
     — Всякий нынче туда! Всякий в Аншу Дане! — басил пассажир, продолжая начатую тему. — По небесам, гляди, всё по небесам! И туристы, и гости! Я в ваши годы пеш хаживал. Зажил при Свободе богато, коньков прикупил, — в харре стал ездить. Хай, хас! Давай, лошадка! Моторную харру тоже куплю. При контишне той моторных харр тех во всей округе было развсего три: на сахарном заводе, у богатея с Трёх найван и у нашего сэя Пасады на плантации. Злого хандмара указ действовал! Строже, чем за всю иную контрабанду! Могли аж сэйяра в Монтанаг упечь…
     — Куда? — не понял Дальноскок.
     — Нынче, как сите президент границу с перевала Старая граница убрал-перенёс, он оказался у вас, по-вашему и зовётся: Танно Хаш. Эдак ли, сяк ли, — Голая Гора. Ну, заодно ж дорожки были… где они были вообще…
     — Вспомнил о нечисти, на луну глядя, — проворчал Ванха и правой рукой хлопнул себя по плечам: по одному, затем — по другому.
     Пассажир ничего не заметил. Он продолжал:
     — Да где они были? Не грязь, так — камень! Тряска — зубы вылетали! Лучше всё-таки гря-а-азь… верно? Куплю моторную харру! Можно брать второй кредит, возьму да и куплю!
     Ванха кивнул. Виктор, подумав, тоже кивнул:
     «В самом деле! Не было асфальтовых дорог тогда! По крайней мере, — на правом берегу Асор. За реку мы выбрались всего раз. И то: в Северо-Восточных горах, где нас ждал Ночной Орёл, дорог вообще не существовало…»
     Мост через реку. В двадцатом веке говорили: легка на помине! Трудно сказать, говорилось ли так о реках, но сие была Асор, о которой он только что вспомнил. Сквозь щели дверцы прорвался холодный ветер. С другой стороны по-прежнему липло, навевая дрёму, душное тепло кабины. Глаза закрывались сами собой: до сих пор действовал препарат, которым Кэндзи усыпил Виктора на Земле. Память, объединяя свои усилия с дрёмой, посылала из глубин сознания первый сон. Другая дорога. Подмерзший чернозём. Летит, гремя, двуконная харра. Правит гнедыми жеребцами дядя Руслан. По-своему. Он, держа поводья, стоит на передке и удивительным образом сохраняет равновесие. Так не умели ездить даже бывалые эчетары во владениях сэйяра Пасады. Тядя Ру говорил: наследственное. Говорил, что так — очень давно, в двадцатом веке, — разъезжали по черноморским степям его предки, биндюжники. Дядя Лёша Гагаркин однажды сказал: ещё они назывались — ломовые извозчики. Дядя Руслан сначала согласился. Потом, вроде бы, обиделся. «Мягко падай, Ру!» — кричит дядя Огонь, догоняя харру верхом. Тётя Аня смеётся: «Не упадёт! Предки не падали!» Тядя Атха в ответ тоже смеётся и наддаёт вороному коню пятками под брюхо. Княжеский конь — обязательно вороной. Голосок Энеша: «Тядя Леха! Биндюжники — казаки, да?» Дядя Лёша смеётся громче всех, обгоняя тядю Атху на своём светло-сером. Онха пищит: «Люди вроде  ханхов назывались — скифы! Давно! Раньше твадцатого векха! Люди, похожие на сэйяров, назывались — кабальеро! Все они там умерли, а ханхи просто заживо испортились! Да, да, Энеш! Ваши сэйяры — тоже!»
     — Вот мы и дома, — говорит в реальном не сонном мире Дальноскок.
     Мост — позади. Сон — призрак детства — ещё снится, а за ветровым стеклом кабины возникают другие призраки. Десятиметровые фанерные фигуры людей с каркасом из металлических труб и окантовкой из стеклянных трубок-электросветильников. Великаны одеты почти одинаково: рубахи с узорами, жилеты, шаровары, сапоги. Но у левого дополнением к облику служат чентинские усы, показанные — не бывает ламп, дающих чёрный свет, — синими трубками-полосками. Великан справа дан как обладатель русых волос: цвет трубок, окаймляющих его хасанский «жеребячий хвост», — жёлтый. Палитра неоновых красок Эи довольно скудна. Ровно семь. Двойная надпись — упрощёнными иероглифами по-чентине и буквами алфавита контина (принятого в Хасано) по-хайхасски — возглашает с округлой вершины этой импозантной арки, переливаясь всеми семью одновременно: «Добро пожаловать в Хасано! Дни соседства начинаются!»
     Тормоза завизжали. Грузовик остановился. Пассажир успел схватиться огромной тёмной рукой за металлический кронштейн противосолнечного щитка над ветровым стеклом. Это дорожное приключение не помешало ему продолжить начатую фразу:
     — …четырнадцать лет всего! Дети, которые народились после Свободы, ещё и полотенцем-то пушок на сопливых местах не бреют! Разогнал Большой Эр сладкую Ченти! Разогнал, как ты харру свою! Тыщу лет на месте стояла — с тех пор, как Чента-Прародитель наших предков сюда, за океан, из Конти привёл, — и вдруг полный вперёд! Как турбоплан даже! Правда? На перекрёстке двух дерев высади. Мне влево. Там нас поселили.
     — Поселили? Ты говорил, что купил землю! — вспомнил Дальноскок.
     — В общем… да… купил… взял ссуду президентскую да купил. Иль я сбрехал, говорючи? Ведь разогнал Большой Эр старую Ченти! Ехай. Вон туды. До двух дерев.
     — Разогнал, разогнал, скоро вся к нам сбежит! — с внезапной злостью крикнул Дальноскок. — Спрыгивай здесь, пока ты не изломал мне всю харру! Бата Кош идёт!
     — Чего? — не понял чентин.
     — Спрыгивай здесь, — уже без крика, но с той же злостью повторил Ванха.
     Пассажир захохотал, демонстрируя больные тёмные зубы:
     — Ну-у-у, поживём мы бок о бок с вами, приучитесь вы к новому свободному мышлению! В приметы до сих пор веришь! Мол, поп на дороге — худая встреча!.. Или ты имел в виду, что на перекрёстке останавливаться ночью — худо, коль на перекрёсткео дорожных эгов под луной всегда боле?
     Дальноскок хмыкнул. Смех утих.
     — Могу повторить как для особо понимающих, — начиная засучивать правой рукой левый рукав, предупредил Ванха. — Говорили Тан Ан ис сьвоего тватцатый векх, ногьи ф рукьи — мхарш!
     Восемь последних слов были произнесены на земном языке. С очень заметным акцентом. И — на очень старом. Языке двадцатого века. Одном из языков.
     Всхлипнула дверца. Грохотнули об асфальт тяжёлые сапоги с подмётками из литой резины и голенищами из толстой ткани с нанесённым поверх неё лакокрасочным слоем. Судя по фильмам двадцатого века (тватцатый векх, как назвал его сейчас Ванха), подобная обувь слыла — кирзачи. Стук пары сапог быстро удалялся. Но приближался стук другой пары кирзачей. А Виктор уже вспоминал: бата у хайхасов — и отец, и служитель культа предков, и просто уважаемый человек, чаще всего — преклонного возраста. Человек, который шёл к машине, был молод. Служителю полагаются распущенные волосы ниже плеч и борода ниже пояса, в то время как на лице и голове прохожего (говорит в таких случаях тядя Ру) имела место быть одинаково короткая волосатость. Светлая. Вспомнился седой всадник за Асор. Так, так, ладно… Сапоги той стадии износа, которая в древних земных языках характеризовалась словосочетанием: вот-вот запросят каши. Старая белая рубаха, не похожая на сутану. Старые штаны: на коленях скоро возникнут дыры. Горбовик составлял исключение из ряда. Он был новеньким. Прохожий сбросил его с плеч движением руки, поравнявшись с машиной. Движение оказалось решительным. Как и походка. На Земле не всякий Виктор годится в победители, на Эе годится в богатыри не всякий, кто носит имя Кош — Горный тигр. Этот годился: силы коша, безполосого зверя крупнее пумы, в его движениях было куда больше, нежели человеческой усталой настороженности с готовностью перейти от добродушия к суровой обороне. Как годился, например, седой старый отшельник Пещер вечной молитвы бата Кош, который вылечил дядю Лёшу Гагаркина в Хасано. Годился, несмотря на свою старость. Драться на мечах учил дядю Лёшу тоже он.
     — Мир бате! — э хасхан крикнул пассажир-чентин, удаляясь по светлому коридору, сдвоенному лучу от фар. Добавил хаблара чентине: — Рад вас видеть, рад вам добра желать! Что ж вы снова не к Орлиной Скале, а от Орлиной Скалы шагаете?
     — Бона нош! — ответил бата по-чентине, занося кирзач над нижней ступенькой лестницы, ведущей в кабину. Окончив восхождение, вновь перешёл на хасхан: — Ба дар, Ванха! Здорово, Бурундук! Он прав, до свежего осеннего снега на перевалах надо бы перевалить к Сэнти Яру, к Орлиной скале-то! Третий месяц, как освободили, а то в одном селении гощу, то в другом, то в третьем, и не по дню, и не по три… да попробуй откажись, обидишь!.. Чем он тебя рассердил? — (Бата, прежде чем сесть рядом с Виктором и захлопнуть дверцу, кивком головы указал на уходящего чентина).
     — Они меня все вместе рассердили! — буркнул Дальноскок. — Черномазые! Тут нашим-своим пахать-сеять негде, вся земля пахотная — поясок вдоль Дане и лоскутик на Золотом берегу, а черномазый президент их сюда табунами перегоняет! Землю им покупает! У нас — ещё свободная страна, или у нас — уже как? Еле я отделался от него, грязной смолы! Свалить бы под мост ещё и вон те железяки! — Ванха оттопыренным большим пальцем показал через плечо в сторону кузова. — Третью неделю вожу! Как раз на Золотой берег. Ценховская вышка для нефти. Разобранная. Вещи кладите за голову. Там — полочка. Для кошаков делал.
     — Тэ-э… да-а… — протянул бата. — Никак, нравится тебе, когда они, в ответ на твоё ценханье, величают тебя — палида, линялый… а контрабанду возить, никак, интереснее! Твои коты — спиртного запаха не любители.
     — Спиртного? Да откуда вы взяли? — утихая и вежливо улыбаясь, спросил Дальноскок.
     — С полу.
     — Ну, бата… хотя ведь… создателя не надуешь, а вы создателю служите! Вожу чуточку. Там у ценх… у них пойло — согласно строгим спискам. Бурундук всюду три орешка прячет, зато всюду!
     — Значит, меня ты хотел надуть? — (Кирзач баты аккуратно поддел и отделил от резинового половика притоптанный бумажный ярлык с двумя грубо намалёванными хайхасами, которых можно было узнать только по устрашающе-длинным хвостам волос да устрашающе-громадным рогам-кубкам. «В один глоток», — с трудом прочёл Виктор витиеватые, как бы под старину, знаки контийского алфавита — контины). — Обещать — одно, выполнять — другое!.. Привет, зверюга! Значит, сегодня ты один дежуришь, братец дома остался? Мало-мало шевельнись, я ношу свою устрою.
     За спиной раздался тихий рокот. Будто маленький электродвигатель заработал. Виктор оглянулся. На широкой деревянной полке выше кресла лежал кот рыже-бандитской внешности. И не просто лежал. Тянулся к бате. Намекал: гладь меня, гладь, я потерплю!
     — Хэ-хэ… — запыхтел Ванха, выбрасывая этикетку в приоткрытую косую фрамугу своего окна. — От ценхи кошак прятался, брезговал, к вам сам вылез. Обмурчал вас, как тогда. Светлый вы человек. Добрый. Он — творение создателя, он — разбирается! А в один глоток такую дрянь даже тот ценха не выжрет, хоть аж со спины видно: малопьющий. Из нефтяного спирта ведь она сейчас. Из нефти той, которую на Золотом берегу новые хозяева-ценхи качают. Старые до такой отравы не додумались.
     Бурундук вдавил кнопку сигнала в руль. Бывший пассажир отскочил от дороги. Ревел газ. Харра летела прочь. Бата говорил, гладя вибрирующего кота пальцем по мохнатым ушам с кисточками:
     — Сын мой, там — тоже творенья создателя, люди…
     — Творения создателя по-эговски творят! — Дальноскок хотел сплюнуть, но решил не плеваться в присутствии лица духовного. — Горы сахару, реки спирту, целые поезда денег! Дорого стоит сахар, ещё дороже — спирт! Выгодный торг ведут ценхи! Всё наше всем стадом скупили! Платят какую хочешь цену: бросовый каменистый склон — берут, годный для винограда — берут, столетний виноградник, возделанный сад — берут и тут же вырубают под сахар, счета на месте оплатив! Денег у них при себе — целые сумки! Громадные! По-народному: мечта захватчиков. Только к вам в область Северо-Восточных гор, где кай Ночной Орёл сидит и покой Просветителя стоит, они не суются. Туристами, правда, ездят. Свой он. Хайхас. Молчать умеет. Ханх из коренной Эне. На Соседские дни гость с юга.
     Кот перестал мурчать.
     ««С юга» — сие обо мне, но ни сам Ванха, ни бата Кош на меня больше не смотрят, — понял Виктор. — Закрою глаза. Пусть думают, что молчаливый гость с устатку спит… Хотя ведь, я — гость! За спиной которого — дорога, проделанная не за полчаса и не на харре с деталями нефтяной вышки!»
     Щёлкнула кнопка: бата, наверное, включил радиоприёмник, вделанный в приборную доску. Заурчали помехи. Бата, шурша чем-то — наверное, устройством регулировки, — сказал:
     — Землю можно не продавать, Бурундук. Отказаться.
     — О-о-о! — взвыл Ванха. Именно взвыл. Как от зубной боли. — Говорил вам бата городского Анты, говорил: не ходите за реку Дане к ценхам, мало добра нам от чужих! Вы пошли! Смиловался создатель: под амнистию, наконец, попали…
     — Должны были, наконец, разобрать, кто паломник, а кто шпион, — перебил бата. — Добро исходит от всех, только не все способны разглядеть малые искры исходящие.
     — Кому ценхи должны?! — Ванха повторил знакомое движение: удары по плечам. — Кому бывает добро в тюрьме? Что там приобретёшь? Что там узнаешь? Друг друга изводят, извели бы и вас! Не знаете вы, бата, ни… в общем, ни чуточки…
     — Просвещай грешного, потомок Просветителя Сэнты. Ведь ты хвастался, что увидал свет в посёлке близ скалы Китовый хвост, где Сэнта тысячу лет назад с кораблей высадился.
     Дальноскок тяжело вздохнул:
     — «Отказаться»… Полыхнёт ночью пожар, и от упрямого хозяина — ни пуговок, бата, ни косточек! Даже Дракон боится ребят старого Ёнеша-бандиды! Много их, в чёрных кожаных куртках тех, на нашем берегу стало!
     — При чём здесь ночные бандиды, если покупателей недвижимости кредитует через банк сам Ченти-президент, кредитует днём и совершенно в открытую? — удивился бата. — Как, кто, чем станет долги отдавать… вопрос отдельный…
     Дальноскок вздохнул ещё тяжелее.
     Бата занялся настройкой. Виктор всё видел сквозь опущенные веки. Хуже, чем открытыми глазами. Притом — в оттенках красного. Приёмник был за границей обзора. Но тренированный взгляд прочёл новочентинские иероглифы на запястье баты: «Будь честным». У капитана — имеется в виду Большой Эре, глава повстанцев, ныне президент Республики Ченти, — в память о трёх годах в Монтанаге была татуировка такого же содержания. Только не знаками современной чентинской иероглифики, в которой более двух тысяч символов и которая создана методом упрощения хайхасской письменности чараяр, в каковой число символов превышает десять тысяч. Сорокавосьмибуквенной старой континой. Она в тогдашнем ханданате Ченти — заморском владении имперской контийской короны — использовалась много веков подряд. Современная контина сокращена до двадцати пяти символов и применяется на материке Затар только в Хасано.
     Радиоведущий говорил по-чентине, но удваивал гласные ударные по-контийски, когда не забывал это сделать. Так же говорил сэй Пасада. И он, и остальные сэйяры-плантаторы. (Хотя контийцев — мерзких контишей — они все одинаково ненавидели). «Грамотная речь». Речь человека, который учился за океаном.
     — Чтоо такоое благороодство? — спрашивал ведущий. — Кто мы, указом самозваного, никем не избранного президента уничтоженные как сословие? Мыы — живы. Ии мыы теперь равны вам в правах. В бесправии. Благородное имя граждан Ченти вам принадлежит только на словах. У нас отнято и само имя человека Ченти. Выы — граждане без гражданских прав. Мыы — изгнанники, лишённые родины. Обвинение в том, что мы, сэйяры, а не президентские спецслужбы новой столицы, Уандан, двенадцать лет назад затеяли в Ино так называемый «бунт белых перчаток», — ложь. Но оно с нас до сих пор не снято. Мы живы. Но мы — уничтожены. Оправдает ли история нас? Или мы останемся в ней как изнеженные дармоеды? Как мерзкие плантаторы, которые способны были воевать только против безоружных, а древнему агрессору с юга, Волку, и менее древним захватчикам-контишам проигрывали с позором? Или у нас, сэйяров, — иная историческая роль, которую мы…
     Грузовик содрогнулся: подпрыгнул на дорожной колдобине. Прибор заговорил другим голосом. Не только заговорил. Включилось изображение: маленькая тусклая голограмма. И оказался то не автомобильный приёмник. Даже не портативный телевизор. (Дядя Руслан вообще не знает, есть ли тут портативные. Телевидение функционирует только в двух странах, в Хасх Эне и в Ченти). Оказался то земной упом. Универсал-помощник. Говоря по-древнему земному, — мини-компьютер. Старый. Как у самого Виктора четырнадцать лет назад. (Именно тогда модели со сто второй по сто шестую окончательно перестали считаться оборудованием. Сейчас с ними, разве, что, дети играют). Бата водил пальцами по серому корпусу величиной с коробку эянских сигарет. Голограмма делалась ярче. Пробивался звук. Было видно и слышно: мужчина-контиец лет сорока, в белом врачебном халате, как у Кэндзи на Земле (даже чем-то похожий на Кэндзи), старательно изображает уанданский столичный акцент. Особое подвывание на концах некоторых слов. Каждый провинциал в той или иной степени старается «говорить, как данеш», как истинный уроженец Уандана, новой высокогорной столицы Республики Ченти, которая раньше не была знаменита ничем, кроме легенд, что-де именно там, на перевале гор Уандай, состоялась битва между южным хайхасским вождём Волком и внуком Просветителя Энаром, третьим (равно же последним) каем-князем из дома Ченты.
     — Пусть-ыны истощают убогую фантазию отменённые-ыны сэйяры-эмигранты, — говорил врач, обращаясь с голограммы к Виктору, бате и Ванхе. — Пусть издеваются над президентским-ыны указом. Спирт, практически бесполезный как продукт питания, получаемый сбраживанием и перегонкой стратегически незаменимого товара — сахара, отныне будет выдаваться в допустимых количествах по рабочим спискам. Хватит, сладкая Ченти! Хватит губить сахар! Ты напилась! Ты пила восемьсот лет! И не я это говорю, легара-приезжий, чентин в первом поколении. Здоровая, неразвращённая-ыны часть урожденных сынов коренной Великой равнины говорит это вместе со мною. Народ зря не скажет. Сколько сказано о пьянстве! Пьяное зачатие. Пьяная дорога. Пьяная работа. Много ли положительного смысла в этих широко известных словосочетаниях? Пьяное слово. Пьяная драка. Пьяное раскаяние, наконец…
     Кот на полке фыркнул. Бата Кош и Дальноскок расхохотались. Виктор не совсем понял, отчего они так среагировали на в общем и целом верные слова. Но среагировали так.
     — Тебе понятно? — спросил бата.
     Ванха крикнул:
     — Ещё слов добавлю вам, всенациональный исцелитель! Кто хуже двух пьяных хайхасов? Один пьяный чентин! Врага себе не найдёт, с тенью своей подерётся! Так, братишка?
     — Ас? Я? — Виктор вновь понял: обращаются опять к нему. — В Хасх Эне… у нас… хал кхай Зор Танар тоже издал указ о трезвении.
     — Ужас пьяных драк с детства знаком всем тем, кто вырос на окраинах, где пережиток несвободного сознания вкоренился всего крепче-ын, — продолжал с голограммы врач. — Специалисты знают больше. Девять из десяти детей младше пятнадцати лет хронически больны. Отставание в физическом развитии, отклонения в умственном развитии, лживость, лень, агрессивность, шкодливость — вот симптомы этой болезни. Разбитые стёкла, подожжённые газеты в почтовых ящиках — вот её проявления. Ёнеш и Эчета легко вовлекают таких больных в свою сеть: кто тёмен изнутри, того не ужаснёт тьма снаружи. Вредные привычки липнут к таким, как мухи к навозу. Школьная программа усваивается едва-едва, сказки о сэйярах — мгновенно… правда, без малейшей пользы. Без малейшей-ын пользы, друзья! Сэйяры, в исконном первом значении слова, — хотя мы, друзья, отлично знаем, к какому последнему мерзкому значению привела их история, — это воины света. Благородные воины, которые вступали в схватку с тьмой во всех её видах и поражали её с помощью трёх сил: силы своей крови, силы своих предков, в том числе Просветителя Ченты, и — силы Вселенной. А много ли света в нынешних так называемых сэйярских играх? Дети — что печально, не одни только дети — бросаются друг на друга с деревянными мечами, присвоив себе имена мифических героев и нанося друг другу далеко не мифические травмы. Хорошо, если всё обходится разбитыми носами. Есть смертельные случаи! Погибла девочка. В общем, сограждане: разве это вы с тьмой бьётесь? Тьма с вами бьётся, наповал поражая вас! Всё это я говорил, будучи школьным врачом. Всё это я говорю, будучи депутатом Законодательного собрания нового третьего созыва. Разве стук деревянных мечей под окнами жилых домов помогает отдыхать перед работой? Разве бешеная злая музыка из так называемых сэйярских видов контийского производства помогает отдыхать после работы? Это — ещё не хаос. Не то, к чему стремится тьма в упомянутых-ыны видах. Но и — не светлый порядок, во имя которого бьются видюшные сэйяры-ыны. Что до сэйяров не видюшных — имею в виду вполне реальных эмигрантов за океаном, — те радостно потирают пухлые руки в перстнях: гордая работящая нация вырождается. Есть у них повод говорить так? Чтобы повода у них не было никогда, мы обязаны сегодня же убрать спиртное зелье из настоящего — значит, из будущего — нашей сладкой Ченти. Выдача спиртных напитков в допустимых количествах по рабочим спискам…
     — Тебе понятно? — вновь спросил у Ванхи бата.
     — Круглее закруглил исцелитель, круглее того раза! — решительно заявил голограмме Ванха, сплёвывая. — Обошёл только самую главную тему: больные дети младше пятнадцати лет родились у них за последние четырнадцать лет. За годы хвалёной их Свободы. А чтоб вовсе отнять у ихних беглых ханхов… ну, сэйяров… повод говорить так о вас, перестаньте творить всё, что они творят! Болтовня у них хороша! Сладка! Да дела ихние…
     — Ванеш Исцелитель соблюдает завет Орла, о сын мой, — перебил бата Кош. — Правдивы не только поступки его, но и слова его.
     — Вы под конвоем познакомились? — фыркнул Бурундук.
     Бата отвернулся к окну.



     Доступные источники информации

     «Ванеш, — повторил про себя Виктор. — Довольно распространённое имя. Нет, всё-таки он!»
     Поверх красного мира, который дрожал за прикрытыми веками, вновь развернулся другой мир. Цветной. Мир снов. Другой знакомый голос начал говорить с полуслова:
     «… лый мой Леха, я учу твои уроки старательно, я не повторю ошибок великих каев Зэмблы — Хихлера и Схалера! Я вышел живым из Монтанага не для того, чтобы повторять ошибки! Я исправляю их. Я использую только лучшие пункты их программ. Ис-поль-зу-ю! Поль-за! История тьмы повторится в качестве истории света, я добьюсь!»
     «Всё-таки повторится, Эр», — возразил дядя Лёша Гагаркин.
     Дядю Лёшу Виктор в своём сне не видел. Да и наяву — тогда, много лет назад, — тядя Леха стоял поодаль. Вплотную подошёл только минуты через две-три. Вместе с отцом. Виктор — тогда ещё маленький Вича — смотрел на капитана Эре, которому брат милосердия Ванеш бинтовал простреленное правое плечо. Хотя смотреть было страшно. Грязные тряпки, засохшая кровь, рваные дыры там, где должно быть крепкое здоровое тело. Ещё страшнее — бледные шрамы на спине. «Память Монтанага», — говорил о них капитан. О них и о татуировке «Будь честным» на своём левом запястье. Но вся эта жуть… притягивала. Влекла к себе. Виктор не уходил.
     «У меня получится, Леха! У меня всё будет, как надо!» — говорил капитан Эр, чтобы все думали: его лицо вздрагивает от разговора — не от боли.
     «Ни у кого не получалось, но ты же особенный…» — возразил отец, подходя. И кивнул. Почему кивнул? Ведь он возразил! Не согласился! Виктор в тот раз так и не понял ничего. Ну, взрослые — взрослые и есть, у них всё так сложно…
     «Пусть повторится история, Паха! — Капитан тоже кивнул… тоже — споря. — Всем покажу, как она должна повторяться, и её повторит Мир!»
     «Никому не удавалось удержать людей от крупных глупостей, позволив им совершить мелкие. — Отец больше не кивал. И злился. — К нашим предкам не спустился с небес Леха — Тан Ан, новый Говорящий с Небом. Не крикнул: братья по разуму, прекратите вы делать то, на чём мы сильно обожглись! К вам спустились мы. Предупреждаем. Вы, слушая, — делаете всё с точностью наоборот… чтобы в конце концов убедиться: старшие говорили правду, старшие предупреждали не зря, плохо — это плохо, плохо — это нельзя…»
     «Прежние Тан Ан спустились к нам раньше, чем вы! — заворчал капитан Эр, чтобы не шипеть от боли, всовывая руку с повязкой в рукав. — Вещий Онха, странник голубой звезды, которая горит на узде коня небесного Всадника, в своих «Заветах» разрешил нам — по сути — только дышать. Делая всё остальное, люди могут сотворить зло? Могут. Такие люди, как мы сейчас. Но прилетай сюда лет через пятнадцать! Вырастет новое поколение. Поколение, рождённое свободным, родится и вырастет. Во главе него встану я. Не буду твердить им: «Это, дети, запрещено». Буду говорить: «Вот так, дети, надо»…»
     Дядя Лёша плюнул в снег.
     «Тьфу ты! На самом деле! Старые Тан Ан! Почему я всегда забываю?»
     Отец сказал с досадой:
     «Прежде чем генерировать команды для всей Ченти, как для комплекса рудничных роботов, ты её от Ченти-хандаса освободи! Где победы, полководец хренов? Больше — ни одной. Ты её не освободил! Ты её зря обнадёжил! Обманул, проще сказать! Прибавляются у тебя не победы, а только раны…»
     Тядя Эр и сам плюнул в снег. Но ничего не сказал. Ответил отцу брат милосердия Ванеш. Медбрат по-древнему земному. Резко встал, роняя бинты-тряпки. Выпрямился во весь свой небольшой рост. Поправил на носу очки тем же движением, каким это делал тядя Аре. Ранняя близорукость и раннее выпадение зубов — таковы были две беды тогдашней Ченти. Результат неполноценного питания. Сахарные отходы в виде каш, тыква да хлеб, тоже наполовину тыквенно-тростниковый, — такова была её еда. Тядя Ванеш сделался близоруким быстро: он (старшие говорили) всего за день до появления ЭЯ 42 приплыл сюда на контийском пароходе через океан Тар с женой и маленькими сыновьями. Но драчливость не зависит от остроты зрения. Тядя Аре здорово махал кулаками, спрятав в нагрудный карман очки. Тядя Ванеш в тот раз ограничился тем, что утвердил их на носу, прежде чем сказать звенящим голосом:
     «Тан Ан! Вы, хоть и Тан Ан, вы мне тут всё прекратите!»
     «Всё — это что?» — не поняли дядя Лёша и отец.
     «Всё вот это! — крикнул брат милосердия. — Можете говорить: вы — умны! Можете говорить: мы, пятьдесят два миллиона человек, — глупы! Но над кровью наших ран смеяться прекратиите! Я вас прошуу! Воот!»
     Даже теперь, во сне, этот крик — оглушителен. Сон исчез. Развернулся пёстрой пеленой совсем другой сон. Площадь перед цитаделью древнего кая Энара в Уандане. Снежные горы над ней. Море народа в пределах площади. Лица, лица, лица! Отец посадил маленького Вичу на шею, как тядя Аре — маленького Энеша, и человеческое море теперь — внизу. Для капитана Эра оно — тоже внизу. Большой Эр — на облезлом каменном балконе, подпёртом облезлыми каменными драконами. Дядя Руслан говорил во время предыдущего сеанса Прямой Галактической: цитадель реставрирована. Сделана резиденцией сите президента свободной Республики. Тогда, до Свободы, чистить-шлифовать её никто не думал. Хотя контиши не смогли и разломать её. Чересчур крепок камень. Тядя Эре чувствует себя совсем плохо. К пяти старым ранам добавилась шестая: бинты белеют под фуражкой. Но таким счастливым Вича его ещё не видел. Грязным, бледным, злым — и счастливым.
     «Да, мои друзья! Свобода! — кричал он в народ. — Свобода прочная! Купленная кровью! Нет больше Ченти-ханданата, есть Республика Ченти! Совет капитанов час назад принял решение: все мы — все пятьдесят два миллиона, я говорю, — изберём президента, выдвинем кандидатов в депутаты народного Законодательного собрания, ради будущего детей, которые родятся у нас и которым жить после нас, мы огласим имена тех, кто возглавит…»
     «Мы прямо сейчас огласим! — перебивает тядю Эра крик из толпы. — Капитан Большой Эр! Вот наш президент!»
     «Послушай, мать, ты не врала, он в самом деле похож на статую из собора, — долетел другой голос. Не столь громкий, зато более близкий. Нано Анар, дед Энеша, отец тяди Аре. — Статую Просветителя Ченты, я говорю».
     «Чего мне врать, отец? — засмеялась нено Лани. — Сколь годов я скребла пол в соборе! Рассмотрела не только пол!»
     «Ты смекнула, старая юбка, чего для ради я схватил ружьё и убежал вслед за ними? Был Просветитель Чента вправду, выдуман ли, а в капитане сильная кровь течёт! Наделён он силой! Не как сэйяры толстобрюхие! На деле наделён! Мог каем себя назвать. Народ бы согласился. А он назвал себя каким-то президентом. Поняла? Ну а ты понял? Ну а ты?» — Дед Анар обернулся.
     «Прежде тебя, понятливого! — крикнул тядя Аре. — Большой Эр! Наш президент! Ёни Чента — Чента Младший! Наш президент!»
     Тядя Эр на балконе поднял здоровую левую руку с татуировкой «Будь честным»:
     «Люди! Вы меня ещё не избрали!»
     «Куда ты денешься! — прозвучало в ответ. — Ёни Чента! Наш президент! Эре! Эре! Наш президент!»
     Сквозь народ протиснулись дядя Руслан и дядя Лёша. Дядя Руслан тихо сказал:
     «Контийцы высаживаются. Алим рванул сразу во дворец, а эчетары его не пустили. Что за гадство… что мы натворили… это же — война… вот гадство…»
     Тэтя Олит, ма Энеша, взглянув снизу вверх на Вичу, который крутил головой туда-сюда, шикнула на обоих:
     «Не болтайте при Витьхе! Он — маг-ни-то-фон-чик! Ком-пью-тер-чик! Запоминает даже то, чего вообще не понял!»
     «Всё он понял! Он давно уже не маленький, и мы с ним шагаем в завтрашний день!  — обиделся за друга Энеш. Тядя Аре помахал кому-то рукой: мелькнула такая же, как у тяди Эре, татуировка на худом запястье. И схватил другой рукой Энеша, который чуть не свалился с его шеи, вереща: — Тядя Эре! Наш пре… зи… в общем, наш этот самый!»
     Через два года после того, как новые Говорящие с Небом вернулись на Зэмблу, тядя Ареш погиб. Убили сэйяры-мятежники. Во время «бунта белых перчаток». Тэтя Олит жива. Каким стал Эн Кенер? Он, следует полагать, — не загорелый малец-пятилетка с дерзкими серыми глазёнками под вечно встрёпанным чёрным чубом. Узнает ли друга Вичу, если встретит? Вича — тоже не такой, как в тот день, когда отец сказал ему и Энешу:
     «Вы больше всех… вы больше больших… совсем большие…»
     Звук клаксона. Сон — ещё здесь, но глаза сами собой открываются. Сигналил вот этот трактор с прицепленным плугом. В ответ ему сигналит грузовик: Ванха вдавливает кнопку в свой руль. Грузовик стоит, заглушив мотор. Тракторишка — тоже. Между ними течёт, как река, стадо большерогих коров с телятами. В основном — чёрных. Деваться стаду просто некуда: шоссе — глубокая щель — режет скалу меж двух крутых высоких гор. Пастухи-горцы в хайхасских меховых накидках торопятся. Только самый младший обернулся. Хвост рыжих волос взвился за спиной, попадая в скрещенные лучи двух пар фар. Как язык пламени. Мелькнуло мальчишеское лицо в россыпях веснушек. Но ни жестом, ни голосом юный джуд не ответил на приветствия Ванхи и тракториста.
     — Ведь всем удался он, Пёстрый Сокол! — обращаясь к бате, заметил Дальноскок. — Пятнадцати годов не нажил, а и ростом с воина, и на коне сидит вон как! За что же не любит его Ночной Орёл? Стар кай, стар… «рыжий огонь — не белый огонь, чистое пламя должно быть белым»!.. Мне бы в мои триста лет, коль проживу, получить одного из его сыновей!
     — Даже Грома Среди Дня? — уточнил бата Кош.
     — А-а-э, не поминайте при луне… хотя… да рассудит их создатель! — сначала судорожно мотнув головой с хвостиком из-под матерчатой повязки, а затем поспешно кивнув, ответил Ванха. — Кто там гонит трактор через горы в такую рань? Где он пахать надумал-подрядился? У прежних, я имею в виду, хозяев? Тогда — пусть. А может, у этих… новых? Сбереги, Прародитель Чента, потомков своих заступным словом своим у престола создателя!
     — Молитвы вне храмов суть греховны и суетны, — молвил бата.
     — Пускай греховны. — Ванха опять кивнул. — Но ни разу не суетны! Обживётесь у нас, оглядитесь. Да не пяльте глаз в «Уанданские колокола», в их черномазый вид-канал…
     — Включать «Хэдо зор» Хасх Эне я тоже медлю.
     — «Хэдо зор» — можно! Начался новый вид. «Степная воля». Так все прочитывают. Хотя знаки по экрану плывут эдак вот, вразмашку, и можно прочитать: «Степной волк». А в сюжете — история древнего южного кая-яра Волка. Того самого! Который правил восемьсот лет назад! Я по этому виду всю быль родной стороны для испытаний в вечерней народной школе выучил. Там обо всех есть. И обо всём. Как Сэнта Просветитель тысячу лет назад указал своим воинам путь из Конти в Хасано, под мою родимую скалу. Как Сэнта, приведя народ к присяге и дав ему законы, стал на двести лет простым общинником. Ну, почти простым. Когда пираты нападали, брал меч и главнокомандующим становился. Левой рукой брал, хотя молот и перо держал всегда правой: война — не самая большая важность, главное — труд! Каем он себя так и не назвал. Каем назвал себя горбун Ире Пахарь, его сын от второй жены-контийки. В то время было законное двоежёнство, как до сих пор у кенеров за океаном. Сын от первой жены — нашей местной хайхаски — посоветовал горбуну валить на все тридцать два румба. Такие правители никогда никому не нравились. Для вида подчинялся, но самого Ире на Полуостров больше не пустил. Урод ссыпался в долину Дане, которую переназвал: Асор. Там долго дрался с местным хайхасским каем. Победил всё же: к нему перебежали все уроды и сволочи, которым становилось жарко у нас в Хасано. Кая Пахарь убил: южные каи-предатели за собрата не заступились. Каю-княгиню взял себе. Недолго прожила она. Родила будущего кайсана Энара, уснула и не проснулась. Мальчишку-кайсана по имени Волчонок урод отослал каналы на сахарных полях рыть. Думал: манха сгинет. А тот не сгинул! Бежал с каналов — и вернулся Волком-яром, главою войска несметного, каем всех хайхасов! Южные предатели за дела свои расплатились: Валх-яр изрубил их в куски. Энар, хоть сам был яр, не смог с ним сладить. Правда, с контишами — роднёй второй Пахаревой жены, мамаши второго кайсана Эре, — не смог сладить сам Волк. Контиши отторгли долину Дане и слепили на этих землях Ченти-ханданат, свою заморскую провинцию. Хасано сделался самостоятельным кайятом. Весело жил, хоть и бедно. Контиши сюда совались только дважды — и оба раза откатились, по всем зубам поимев: пятьсот лет назад, при сородиче Волка кае Альбатросе Защитнике, и триста лет назад, при его маленьком внуке Медведе-богатыре. Вот наша быль! Её все годы в школах изучали! Жаль, перестали! Но южные братишки всё помнят. Днём, когда я уезжал, крутили маленькую рекламку нового чартара вида «Тайхат-ханх»…
     — Чартара вид, рисованный вид… — повторил бата Кош. — Его сделали в Хасх Эне. На юге медведь — тэйхар, но не тайхат.
     — А-а, знаете! — Ванха закивал, направляя машину в просвет между двумя коровами: «жеребячий хвостик» задёргался. — Ладно, пускай «Тэйхар-ханх»! Так и так, Медведь-богатырь! Потомок кая-яра Альбатроса, кая-яра Волка, кая Орла, наследник огненных мечей! Волк сделал мечи огненными, погрузив их в подземное озеро, когда убежал от контишей, чтоб призвать яр. Альбатрос, его сородич, носил их без вреда, хотя всякий иной, кто их касался, бывал поражаем незримыми молниями. Медведь, младший сородич Альбатроса, взорвав клинки на Старой границе, испепелил войско контишей во главе с Таце-хандмаром. А рисованный вид — лучше, чем просто вид, заместо балованных живых актёров вроде кенера Агалы говорят и движутся герои, нарисованные как надо! Едет мальчишка Медвежонок перед строем контишей, поднимает над собой крест-накрест мечи кая Волка, в которых пылает яр гор: «Стойте! Сила крови моей, будь со мною! Сила предков моих, будь со мною! Сила Вселенной, будь со мною!» От перекрещенных мечей… огонь… взрыв! Молодец он, студент Тигр, сын южного Огня-яра! Красиво нарисовал… и… и…
     — … и откуда вы взяли, что рисовал тот вид Онха, сын Атхара-яра? — вмешался бата Кош. — Рисовавший не указан.
     — Тигр приедет на Соседские дни, ловите его в городе, спрошайте о видах да обо всём другом!.. Старик Унеса, Ночной Орёл, тесть бывший ваш, до сих пор с огненными мечами ездит. Чтоб вы знали, говорю. Ну, с другими огненными мечами. Не боится. Он был бы, в самом деле, кай! В самом деле! — повторил Ванха. — Ценхи с липкими деньгами не смогли бы к нам сунуться! Анша данский кай, хоть и зовётся каем всего Хасано, — местоблюститель и местоблюститель, а пара мечей, с которой он в праздничные дни на площадь нисходит, — чьистая пьародия! Народ говорит: пламенные клинки Орла, Волка, Альбатроса, Медведя зарядились по-новой и до сих пор сокрыты. Горят в тайнике огнём вселенского яра, светом бесцветным, светом не из мира сего. Ждут наследника. Наследник — жив. Не узнанный. Найдёт-возьмёт мечи, молния пощадит его, и тогда вот… хой, бата, представьте себе, что начнётся! Прогонит истинный кай черномазых покупателей! Лучше, чем взятые вместе Медведь, Альбатрос, Волк и Орёл Просветитель! Ночной Орёл — прямой потомок Орла Просветителя. Вдруг Ночной Орёл, заодно, — и прямой наследник пламенных клинков? Да, стар ваш бывший тесть. Зато — яр. Настоящий. Призывает силу крови своей, силу предков своих с голубой звезды и силу Вселенной. Все три силы. Когда угодно. Не как остальные горцы. Вокруг Трёх Барабанов скакать ему не обязательно. Призовёт, — всем места мало делается! Свечи гаснут! Вода замерзает! Двигатели останавливаются! Аккумуляторы садятся! Тэ! Яр эньергью призвал, вся эньергья с округи к яру собралась! Ну, вы сами видели, бата, тесть ваш бывший, для кого тут рассказывать…
     Бата следил за рыжеволосым всадником, который ещё мелькал в зеркальце заднего обзора. Уезжали, гоня стадо, пастухи. Трое светловолосых, как Ванха, — и этот рыжий. Бата вздохнул:
     — Опять что-то натворили! «Стадо в горы погнали, сам ищи, страж, знать не знаю, где он, горы велики, пастбища широки!» Все подданные Ночного Орла — один злее другого! Верное слово: джуды, бешеные! Каждый день у них новые враги! Кого сейчас бьют? Старых богатеев? Или новых?
     — Вы о чём? — обиделся Ванха. — Вы хоть слышали, что я вам тут…
     — Если Ночной Орёл — очевидец битвы Медведя против контишей, кайские годы кайского державного ума не добавят, — сказал бата Кош сурово. — А у тебя, Ванха. в уме… не быль родной стороны, а каша из имён, времён и событий. Учиться надо было вовремя! Не курить чужие окурки в школьном отхожем месте, а учиться! Я тебе тогда говорил, могу сейчас ещё раз сказать… хотя на сей раз всё уж бесполезно, годы утекли зря.
     Бурундук хотел заспорить. Но смолк. Выскочил из кабины.
     Виктор открыл глаза.
     «Бр-р, что же это я? — думал он. — Горы! Горы вокруг! Машина остановилась среди Северо-Восточных гор! Где вулкан Танно Хаш с одноименным свинцовым рудником? Я его ни разу не видел. Была зима, были туманы…»
     — Скоро покажется, — молвил вдруг бата Кош, отвечая кому-то. Хотя Ванха как раз, обогнув машину, вставлял под капот изогнутую металлическую штуку под названием (Виктор вспомнил земные аналоги) кривой стартёр… а прогрессор Сухинин до сих пор не молвил ни одного нового слова вслух.
     «Что покажется? О чём вы говорите?» — хотел уточнить Виктор.
     — Танно Хаш, — сказал бата, глядя в окно на Ванху. — Монтанаг по-чентине.
     Виктор тряхнул головой. Сложно судить, насколько удалась прогрессору Сухинину роль спящего. Роль пробуждающегося надо исполнить от и до.
     Бата дотянулся до мини-компьютера. Стал водить пальцем по серому корпусу. Что-то внутри щёлкнуло. Взвыли помехи. Сквозь них прорезался чёткий дикторский голос. Над упомом задрожало серое малоконтрастное изображение.
     — Оставьте, оставьте, бата! — крикнул Ванха, вновь садясь за руль и трогая грузовик с места. — Это он у ценхов в уанданской студии! Онха! Студент, который нарисовал вид о Тайхате-ханхе!
     — Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный — человек учёный, — полувозразил-полусогласился бата Кош. — А здесь…
     — Тэ-тэ, да-да, сам со всех сторон грамотен и сам до сих пор у всех учится! — Бурундук махнул пальцами руки, вертевшей руль. — Он вообще много чего сразу, Онха-то! Врач. Инженер. Мастер спорта по скольким-то видам. Артист, который Волка в «Степной воле» сыграл. В последнем сказе, когда Волчонок сделался взрослым. Он на кая Волка древнего похож один к одному! Не сед только. И не зол. Легко веселиться, имея такие толстые мышцы и такой толстый карман…
     — Тише, тише, — молвил бата.
     — Тэ-э? — загорячился Бурундук. — Говорю вам, чтоб вы знали, на соревнованиях в Тэ Ра…
     — Летишь, на камнях нас трясёшь, аж вид прыгает! Тише! Тише! — повторил бата. — Ну-ка, слушаем. — (Он взглянул на Виктора). — Интересно… и полезно для дел.
     — Вот, уважаемые гости! — говорил, старательно улыбаясь, из середины голограммы атлетически сложенный парень-хайхас в городском костюме, очень похожий на переодетого тядю Атху. Говорил по-чентине. Как на чужом языке. Хорошо выученном. — Легенды о трёх ярах. Трёх хау по-вашему. Силе крови, силе предков и силе Вселенной. Да, это прошлое. Но вот вам будущее. Вот вам юный яр, по-вашему — сэйяр, который, я видал, рисует лучше, чем я. Талантливый человек реальхно, вне сказ, наделён большой силой.
     — Ну вас! — насмешливо фыркнул из угла голограммы худенький, сердитый с виду мальчик-чентин в тёмной (Виктор вспомнил из информации тяди Ру: тёмно-синей) с белым униформе школ Республики Ченти. — Где я сэйяр? Сословие сэйяров отменено!
     И оглянулся на дядьку в тёмных очках, который важно восседал с другой стороны стола, уставленного микрофонами да бутылками.
     — Говорю, как говорить, талантливый человек есть яр, наделённый большим яром, — повторил хайхас. Тоже глянул на дядьку в очках. Дотянувшись, взял мальчика за плечо правой рукой: холёной, жирноватой, но сильной. — В числе том художник. Смотря как рисовать. Смотря что рисовать. Пробовали многие. Смог доделать эскизы к будущему чартара виду о внуках Ченты Просветителя один он. Желаю скоро вид тот на экранах…
     — Мне в мои двенадцать лет было не до рисования, — перебил дядька, скаля ненатурально-красивые (не натуральные, понял Виктор) зубы. — Где рисованье-то? С утра до ночи — сэйярское поле, ночь — сон без снов. Падали мы, восемь братьев, на голый пол этаким строем от стены до стены… — (Он красиво, но ненатурально засмеялся).
     Мальчик снова фыркнул:
     — За вашими стенами хрюкала глупая музыка? Мой сосед, например…
     — Где музыка, юный друг! — (Дядька опять показал ему свои великолепные протезы). — Спали, хоть «Эчету» на нас под барабанный бой отплясывай! Только сэйярского петуха слышали, который орал на господском птичьем дворе.
     — Против петухов ничего не имею, — вежливо заверил дядьку мальчик. — Мой сосед не танцует. Он — вор. Ночью ворует, днём спит под музыку. Музыкальные вкусы у него — совсем другие. Именно барабанный бой. Стук, который до меня, сквозь стену, доходит как хрюканье. Хрю, хрю-хрю, хрю-хрю-хрю, хрю, хрю-хрю, хрю-хрю-хрю, примерно полчаса подряд… затем хрю-хрю-хрю, хрю-хрю, хрю-хрю-хрю, хрю-хрю, другое гениальное произведение началось… тоже — полчаса, не меньше. Тупой бубнёж может кому-то нравиться? У воров мозги не киснут от однообразия? — Мальчик вздохнул. — За другой стеной визжит бесноватый сэйяр: соседка включает вид в гостиной на всю громкость, чтобы аж на кухне было слыхать, и уходит готовить еду. С третьей стороны мальчишка пинает мяч о стену. Над моей головой жужжат игрушечные машинки двух других мальчишек. Под нами живёт пьяница. Рядом с ним, в подъезде номер пять, — другой пьяница. Тихие люди! Очень тихие! Среди них всех сижу с красками я. Вырисовывается картина?
     — Ну да, бытовое хулиганство как наследие старой несвободной жизни до сих пор распространено… ну-у… но у тебя, мой юный друг, есть своя комната! — Дядька в тёмных очках старательно заулыбался. — В отличие от нас в твоём возрасте. Закрылся, сосредоточился и рисуй!
     Упом загудел. Ну, помехи сегодня! Солнце Салар переходит от спячки к активности. Дядя Руслан говорил. Или за границей кадра вдруг возник, усиливаясь, гул многих голосов?
     — Я закрываюсь! Я сосредоточиваюсь! А меня рассредоточивают! — перекрикивая их и перебивая дядьку, возмущённым фальцетом завопил мальчик. — Вы поймите: я хочу работать! Хочу! Работать! Изо всех сил! Как проклятый! У меня вот такой шкаф набросков, я ночами готов сидеть, но мне мешают! Им не нужно то, что я рисую! Им нужно шуметь либо слушать шум! Глупый шум под псевдонимом «музыка»! Глупый! Злой! Жестокий! Особенно — в железобетонных новых домах с вот такими вот тонкими стенами! — (Он отмерял в воздухе розовыми ладошками сантиметров двадцать пять). — Люди, спрессованные в этих домах и не имеющие выхода… то есть другого… нормального, я говорю… жилья… вы поймите… это — динамит… хуже динамита! В железобетонном здании может быть склад! Магазин! Ну, контора! Железобетонный жилой дом — гроб! У меня есть набросок… набросок большой картины… красивую женщину… да, обобщённый образ нашей Ченти… суют в могилу из железобетонных плит… и накрывают такой же плитой…
     Мальчик вдруг задохнулся. Парень-хайхас без слов смотрел на него. Дядька перехватил инициативу:
     — Юный друг! Твой замысел давно, ещё при контишах, воплощён в великом полотне «Скованная Ченти». Прекрасная женщина рвётся к свету из мрачного подземелья, из тяжких оков. Автор — твой земляк. Он воплотил свой замысел, не отрёкся от него, страдал в замке Уры, удостоен Звезды Свободы. Мы думали, ты слышал великие имена…
     — Я веду речь о картине, которой ещё нет! — перебил мальчик срывающимся голосом. — То есть, она пока только в набросках! Вот! Смотрите! — Он выхватил листок из папки на столе с микрофоном и бутылками. — Перевести её на холст у меня не хватает сил! Все силы мои уходят на борьбу с хрюкающим шумом!
     — Та-а-ак? — удивился дядька. В самом деле: удивился. — Операторы, техника отечественного производства позволяет нам взять крупный план. Что за жуткая бандидская харя проступает на плите, с помощью которой хотят замуровать главную героиню?
     — Не надо ля-ля! — ответил мальчик. — Вы эту харю каждый день видите. Не вживую, так — на плакатах. Тот, кто переселил нас жить в дом, где должны под музыкальный хрюк отбывать срок бандиды…
     — В Ченти нет бандидов! — возразил дядька, роняя лист на стол. — Есть лица, поставившие себя вне общества! Разве о них наш разговор? Наш разговор — о том, что художник заглядывает в будущее. В будущее, друзья! Даже когда он рисует для чартара вида живших восемьсот лет назад кайсанов Энара и Эре — внуков Ченты Просветителя, сыновей кая Ире Пахаря, который мирным трудом и мудрой добрососедской политикой расширил тогдашнюю Ченти двадцатикратно, — заглядывает в будущее. Наш гость из Хасх Эне, учёный и, между прочим, тоже художник, автор чартара вида «Тэйхар-ханх» Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный, взглянул на те же восемьсот лет назад в историю другой страны, нашего великого соседа Хасх…
     — Меньше, меньше, триста! — подсказал, перебивая, парень-хайхас. — Сражение Тэйхара-ханха, потомка великого Валх-яра, с пехотой заокеанского хандмара Таце Старого, когда сила Вселенной, впервые за всю историю, была применена в качестве оружия, состоялось триста лет назад.
     Хм! Парня зовут так же, как тяди-Атхиного старшего сына. Толстячка Онху, медлительного в движениях, но быстрого в перемене настроений от капризов к смеху и наоборот. Друга детства. Которого прогрессор Сухинин должен найти, по сути, первым. Виктор отметил это про себя.
     Отметил — и…
     Ванха не обратил никакого внимания на гостя с юга. Ну, гость ещё раз мотнул головой, отгоняя сон. В очередной раз. Что тут странного? Бата Кош на миг оторвал взгляд от голограммы. Лишь на миг. А прогрессор Сухинин, как только оба отвернулись, ударил себя кулаком по лбу.
     Изо всей силы.
     Проснись, Вича — Тан Ан!
     Онха! Тигр!
     Тот самый!
     Ты помнишь его в парчовом халатике — уменьшенной, но точной и потому трогательно-забавной копии княжеских пладов. Ты не видел его во взрослой городской одежде. Вот, смотри! Он! Запоминай!
     Ты должен срочно найти его!
     Если передача идёт «вживую» из чентинской столицы — Уандана, он сейчас там. Далеко. Больше тысячи километров. Но здесь, в кабине, кто-то говорил: студент Тигр приедет в Аншу Дане. На Соседские дни. В Аншу Дане. Столицу Хасано. Знать бы, когда… эх, знать бы… эх… то есть, хой!..
     — Мы продолжаем или вы уже закончили? — спросил мальчик, обращаясь к дядьке-ведущему.
     — Мы продолжаем наш разговор об отважных могучих богатырях, которые прославили своими подвигами прошлое наших стран и оставили нам пример для будущего! — закричал дядька. Ну, заговорил громче, чем требовалось. — Наш гость из Хасх Эне утверждает: яром может стать любой и все одарённые люди, по сути, суть яры! Молодёжь играет в яров и сэйяров! Учится биться на деревянных спортивных мечах, как герои любимых романов и видов, на днях рекомендованных к изучению вне программы самим гражданином президентом, начиная с седьмого класса!
     Мальчик, как на уроке, поднял руку в форменном рукаве с поперечной белой полосой выше локтя:
     — Весело будет мне изучать эту чушь, но дослушайте вы меня, граждане! Спасибо, вы признаёте: я — не Ванеш-дурачок, сын всего переулка сразу, я — личность, наделённая не рядовыми способностями. Личность, способная больше и лучше сделать… — Гул голосов со стороны, вновь всколыхнувшийся, на миг перекрыл его звонкий, но слабый голос. — Так дайте мне работать в полную силу! Не хороните меня заживо! Не грызите меня со всех сторон! Не заставляйте меня преодолевать трудности… ну… ни разу не связанные с живописью… я… верьте вы мне… потею за работой, как эчетар на плантации… майку можно вот так брать и выжимать… — Мальчик, тяжело дыша, крутанул перед собой стиснутыми кулачками. Набрал воздуха в лёгкие. Крикнул: — Я не бездельничаю! Трудно добиться, чтобы краски легли туда, куда я их кладу! А этот шум со всех сторон! Эта злая тупая музыка! Всё это мне помогает как-нибудь? Оно мне нужно? Уберите это всё… уберите…
     — Как ты сказал? Ванеш-дурачок? — перебил дядька. — Сын всего переулка? Он, по-твоему, значит, — не личность?
     — Ну… — (Мальчик — видно было — растерялся. Испугался даже). — Он… я имею в виду… он — ординарная личность… наделённая какими-то способностями… в чём-то более высокими, чем мои… но не умеющая рисовать! Дайте мне возможность рисовать! Освободите меня от тупых грязных Ванешей!
     — Дурачков? Из переулка? — уточнил дядька, демонстрируя мальчику и всем остальным великолепные протезы. (Виктор вскоре узнал: их, такие, можно заказать только в уанданском центральном военном госпитале. Хотя… можно и там не заказать. Кому как).
     — Я… — Мальчик испугался ещё больше. — Я… ну… я хотел…
     — Невесёлые картины рисует твоя талантливая кисть! — Дядька-ведущий горько сморщился, гася полированную улыбку. — Знали бы это мы, борясь за свободу, в том числе и за программу «Доступное жильё»!
     — А сами вы живёте в старом доме? — Мальчик закашлял. — Из кирпичей? Со стенами нормальной толщины? А не в коробке, у которой стены… всего-то вот такой толщ… и…
     Мальчик смолк. Закадровый шум усилился.
     — Чё гонишь, мелкота? — прозвенело рядом (хотя по-прежнему не в кадре). — Дитё Свободы! Я родился ещё при контишах! Я спал в сарае! Маленький был, но помню! Сначала — в сарае, потом — на чердаке, потом — в подвале! Тебе отцы счастливое детство устроили! Кровь за тебя пролили! А ты! Дитё Свободы!
     Изображение гасло. Виктор ещё успел заметить: дядька-ведущий, отстранив Онху и поднявшись со своего кресла, делает мальчику выговор. Но звук уже пропал. Его перебила музыка. Две гитары — по-чентине хита — вели за кадром одну мелодию, сменяя друг друга, им помогали барабан и кастаньеты. Вступили голоса певцов. Мощный хор с отрепетированным ликованием повторял: «Эчета! Эчета! Моя защита!» Песня знакомая. Песня-танец. Эчетары — люди капитана Эре, придя в его отряд со своими эчетами, тесаками для рубки кугума, эянского сахарного тростника, танцевали этот танец на привалах. Чтобы согреться. Танцевали, правда, без пения. Даже ногами топали вполсилы. Шуметь было нельзя, имперские солдаты могли услышать. Но «Эчета» получалась классно. С настроением. Которого не ощущается в этих зарепетированных криках.
     Грузовик опять тормозил. Ванха тихо ругался, на разные лады повторяя, что кое-какие вещи не надо было вспоминать при луне и кое-кто кое-кого предупредил о том заранее. Бата Кош говорил, глядя сквозь стекло:
     — Обещал же, что бросит! О создатель, вразуми меня, грешного, как с ним быть и что нам делать!
     Перед грузовиком, в свете фар, на узкой горной дороге в одну асфальтированную полосу ждал он. Конь, правда, — другой. Не белый похоронный без узды и седла. Вороной княжеский в лаково-чёрной сбруе с яркими заклёпками — буквально сияющими, как белые галогеновые лампочки. Седая причёска изменилась: вместо волос до плеч — хвост, скреплённый на затылке. Длинный. Не как у Ванхи. Даже — не как у рыжеволосого мальчишки-пастуха. По самое седло. Добавилась серьга в левом ухе: серебряное кольцо с такой же, как на сбруе, белой искоркой. О рубахе и сапогах сказать теперь нечего, сии детали костюма отсутствуют. Жилет — старый. Штаны — с дырами на коленях. Но это — он. Загорелое молодое лицо. Светлые глаза. Всё — прежнее.
     Он.
     Всадник с дороги за рекой.
     Ванха тяжело и шумно спрыгнул из кабины. Мощное тело незнакомца (или знакомца?) без малейшего шума прянуло с седла. Босые ноги попрали асфальт. Могучая десница, вынимая серьгу из уха, еле заметно дрогнула. Мускулы заиграли, как струи воды на горной реке. Широкая ладонь поднесла огонёк Ванхе. Гулкий глас велел — не попросил, нет, ибо такие лишь повелевают:
     — Две. Мой яр говорит: у тебя сегодня есть.
     Ванха приблизился.
     Ладонь затряслась сильнее. Серьга упала, сверкнув на лету огоньком.
     Бурундук проговорил, ища её среди камней:
     — Слушай, Гар И Сван — Гром Среди Дня…
     — Прекрати врать! — оборвал его всадник, топая ногой. — Мой яр говорит мне: всё — под железками.
     — Есть-то есть, Гром… — (Бурундук оглянулся). — Чужие со мной.
     Левая рука всадника метнулась к седлу. Вспыхнул при свете фар клинок метательного ножа:
     — Мой зять Кош для вас, городских, — чужие?
     — При чём здесь бата, Гар И Сван? — прокряхтел Бурундук, вставая и разгибаясь. — Вон тот бычок. Имя, кстати, до сих пор не назвал. Видно, что южный, с Великого Пастбища, спортсмен-делегат на Соседские дни…
     Нож исчез. А у прогрессора Сухинина возникла уверенность: Гром — это не он. Гром — не всадник с дороги за рекой. Его присутствие не вселило в душу того страха, какой ощущался там тогда. Той тревоги. Грозным, но не жутким был голос, который сейчас и здесь произнёс:
     — Ладно. Станет бодаться — рога отломлю. Две, Бурундук.
     Ванха залез в кузов. Звенело железо. Слышалась брань. Когда Дальноскок вернулся к всаднику, в его руках тускло блестели бутылки со знакомыми этикетками. Всадник взял их. Обе — одной рукой. Вскочил на вороного. Ванха, наклонившись ещё раз, поднял серьгу: она слепящими метеоритом скользнула в его нагрудный карман. Конь взял с места вскачь, как недавно брал с места грузовик. Ванха — заметил Виктор — хотел вернуться в кабину. Но передумал. Стал что-то искать на дороге при свете фар. Бата Кош спросил, не поворачивая головы к Виктору, — говоря как будто не с ним, а с самим собой:
     — Гар И Сван напоминает своего деда Сэнту только внешне. Прогрессор Сухинин прав. А будет ли прав насчёт Онхи? Какой совет везёт Онхару-ханху Вича, самый маленький… почти самый маленький Тан Ан? Чего ты хочешь? Чего добиваешься с их помощью?
     …Виктор смог промолчать. Пускай всё выглядит так, словно говорят, в самом деле, с кем-то. Но вопрос прозвучал — и прогрессор Сухинин вдруг понял, что должен согласиться с самим собой: прогрессор Сухинин не может ответить.

     ***
     «Чего я хочу?»
     С детства казалось: ответ ясен. Пусть — в принципе. Не в мелких подробностях. Но — ясен! Вопросы не нужны.
     Осуществить прогрессорскую миссию.
     В институтский курс данная концепция не входит. На внеурочных занятиях ей отводится один академический час. Время, минимально достаточное, чтобы разбить её в пух и прах. Сказать и доказать: то, что было хорошо (даже здорово) в фантастической литературе двадцатого века, не будет терпимо в реальной практике в веке тридцатом. Прогрессор? Специалист по прогрессу, направляющий и исправляющий цивилизацию, которая зашла в тупик и не способна вырваться? Кто что заметил?.. Виктор, не замечая ничего ужасного, дополнял: специалист, целенаправленно влияющий на местных лидеров, объясняющий им опыт Земли, подробно расшифровывающий — чего именно младшие братья по разуму НЕ должны проверять на своём опыте. Всего лишь концепция? Не отработанная на практике? Пока — да. Никто не успел её отработать. Но — отработают. Как надо!.. Здесь, в планетной системе Салар, о концепции прогрессорства знает только дядя Руслан Богун, руководитель группы, которая ведёт наблюдения с помощью приборов, спускаясь на поверхность Эи только в самых исключительных случаях. Даже дядя Коля Терёхин — вряд ли. Ну… разве что слышал от дочери Валентины. Которую мальчишки — младший брат прогрессора Сухинина Санька, Юр Гагаркин, Женька Благодырь, Макс Куценко, Айк Джексон, Андрей Муромцев и другие — называют: Грозная Валь.
     Эянин, одетый совсем не как священник культа предков кайята Хасано, знать о прогрессорстве может?
     Но спросил бата Кош… о чём?
     Да ещё спросил так, словно тут же — не сходя с сиденья грузовика — готов, в знак солидарности с земными учителями, разбить концепцию в пух и прах!
     Ваши действия, прогрессор Сухинин?
     На Эе (она же Мир) молчание считается знаком согласия, как в древности на родине Жака… или — несогласия, как в древности на родине Кэндзи?
     — Предупреждать людей бесполезно, ты это знаешь от твоего баты, — тихим и вроде бы равнодушным голосом произнёс эянин, водя по упому сто пятой серии левой рукой (с запястья которой исчезла татуировка). — Предупреждённые творят зло, ведая, что творят зло. Сие — худший грех. Каждый считает себя особенным. Дескать, коли возмездие пришло к другим, а его до сих пор не коснулось, он — особенный. А затем бедняги понимают: они считали себя особенными, просто-напросто не успев добежать до пропасти. Не видя её. Не видя вообще ничего вокруг. Все понимают. Почти все — с опозданием. И… в один голос повторяют, летя в пропасть: «Хой, мне не повезло! Исключение из правила! В следующий раз всё будет не хой-хой, а совсем хай-хай!..» Простота опаснее умысла. У вас считают так же. Твой бата Паха Сухьинхин говорил. Помню. Говорил. Много раз.
     — Вы знаете отца? — (На этот раз Виктор не смог доиграть в молчанку).
     — Всех ваших знаю. Даже Юрху-ляли видел один раз. Сейчас он — манха. Четырнадцать годков скоро…
     «Юрка должен думать, что ему тринадцать лет и его родная планета называется Земля!» — хотел крикнуть на земном языке Виктор. Но смог сказать нормальным голосом… хотя тоже по-земному:
     — Недостаток должен расформировываться там же, где он сформировался. Либо переформировываться из недостатка в достоинство. Перезаряжаться. С минуса на плюс. Усилиями тех же людей, которые сделали всё, чтобы спустить минус как можно ниже. Амико предлагала отловить заблудших лидеров, увезти на Землю, поработать с ними согласно её оригинальному методу. Я никого никуда не повезу. Мы, земляне, подскажем вам, братьям по разуму, как исправить недостаток. Исправлять его вы — местные жители — должны сами!.. Где та буква, в которой я неправ? Чего вы не поняли?
     — Во всех буквах ты прав, я понял всё, но чтобы тебя понял Онхар-ханх, говори как можно проще. — Бата Кош кивнул седой головой. Да, седой. Как много лет назад, когда он лечил дядю Лёшу. Абсолютно белой. Несмотря на нынешнюю молодость. В тот раз, когда маленький Вича видел его, в общей сложности, минуты две, и то — при свете очага в тесном бате горного кая по имени Ночной Орёл, бата Горный Тигр показался стариком. Самым древним из всех древних стариков Сэнти Яра. Быть может, вправду пятисотлетним, как говорили джуды-горцы. «Года сами по себе, масть сама по себе… сама по себе…» — повторял трёхсотлетний кай гор Ночной Орёл, ероша черенком плети-хайчи то свою жёсткую тёмно-русую гриву с двумя-тремя тонкими прядями седины, то совершенно белые волосы баты Коша. Сейчас, при лампе, прогрессор Сухинин смог рассмотреть его во всех подробностях. Белизна похоронного коня. Он старше Ночного Орла, если горцы правы. Хотя Ванха именовал Ночного Орла его бывшим тестем. Странно. Странно и другое: почему бывшим? Информация к размышлению, говорилось в одном древнем земном фильме… — Голубой вертолёт? Схаслат азуры, железная стрекоза лазурная? Ванха возвращается. Он вспомнил, что серьга в кармане и обшаривать дорогу незачем. Железки должны быть на нефтепромыслах к началу рабочего дня. А сказанного — куда как довольно. Думай, говорит Громов дед в подобных случаях! Думай, Вича — почти самый маленький из Говорящих с Небом! Новых Говорящих с Небом.
     — Кого вы причисляете к вашим предкам — старым Тан Ан? Вещего Онху, Просветителя Ченту… ещё кого? — уточнил Виктор. Слова эти он произнёс с трудом. Горло пересохло. А в сознании, будто вспышка, высветилось: какова главная примета реальных хайхасских яров и чентинских сэйяров как наследников прежних Тан Ан? Умение обходиться без сна, ломать голой рукой камень, едва поддающийся кайлу, и читать мысли? Нэ, ханхи! Вы-со-чен-на-я температура тела! Плюс тридцать девять по Цельсию — низший предел. Максимальный — плюс сто по Цельсию. Температура кипения воды на уровне моря. Максимальный достоверно зафиксированный, когда тядя Атха вскипятил воду для химической реакции прямо в ладони. (Виктор, конечно, видел: мастер знаний Атхар-яр а ган Ный паял радиодетали пальцем. Но измерить температуру его тела не удалось. Тёти Ани в стойбище не было, а медицинский упом без неё не включился). Дядя Огонь старается выглядеть, как обычный эянин, хотя маскировка стоит ему великих усилий. Но температуру тела (это, согласно легендам, и есть яр крови: первая треть трёх яров) — ни замаскировать, ни имитировать. Ещё в двадцатом веке писатель Артур Конан Дойль заметил. В «Записках о Шерлоке Холмсе». Или не двадцатом, а девятнадцатом. Как прикоснуться к телу баты? К открытому участку кожи. Дистанционно — тридцать шесть и шесть. Плюс-минус тысячные доли…
     — Коснись да успокойся, — разрешил бата, протягивая руку.
     Рука не тряслась, как у всадника по имени Гром Среди Дня. И была тёплой.
     Тридцать шесть и шестьдесят четыре сотых.
     — Видишь? — Бата вновь принялся возить пальцем по компьютеру. — Я обыкновенный Горный тигр. Среди моих предков нет ни вещего Тигра равнин, ни лесного Медведя. А Сэнту с Громом Среди Дня ты больше не путай, Гар похож на Орла лишь в той мере, в какой Онхин ханхай-говорун похож на Онху. Правда, и сам Ночной Орёл не знает, как Орла зовут теперь. Люди гор говорят: «Тыен», «Это он». Встретишь, — узнай… только не лишись дара речи!
     Дверца щёлкнула. Дальноскок рухнул на сиденье. Дверца щёлкнула ещё раз. С тонким скрипом открылся маленький ящичек возле руля — по-земному по-древнему бардачок. Скакнула туда (в компанию к гайкам, бумажкам, пластмассовым пробкам, гаечному ключу) тусклая серебряная серьга с яркой белой искрой. До того яркой, что все остальные цвета вокруг на миг потеряли свои естественные оттенки: сделались нейтрально-серыми. Что за минерал? Надо будет произвести анализ.
     — Яр гор, свет голубой звезды, не имеющий цвета, свет не мира сего, свет потусторонний… — пропыхтел Ванха, запирая бардачок. — Каждый раз боюсь, что утеряю…
     — В пещеру больше не лазишь? — поинтересовался бата.
     Бурундук тряхнул головой. Как недавно — Виктор.
     — Смеётесь! — зашипел Ванха. — Прожив пятьсот лет под солнцем, вы ко всему привыкли! Можете смеяться! А для меня теперь все думы: Горячий переезд! Хоть бы не закрыли его ценхи! Проскочить железную дорогу надо на полном ходу! Остановишься там, — худо дело!
     — Большой вырос, а в приметы верит… — усмехнулся бата. — Тэ-тэ-тэ!
     Бурундук не оценил юмор. (Или сказанное батой — не юмор, а сатира?..) Левая ладонь хлопнула по плечам, обтянутым спецовкой. Обе руки взялись за баранку. Нога вдавила педаль газа в резиновый половик.
     Бата кивнул. Это удалось ему, хотя все трое по инерции откинулись назад и Виктор стукнулся затылком о какую-то твёрдую штуку в горбовике баты у себя за спиной.



     Весёлый город Анша Дане

     — Большой вырос, а в приметы верит… — передразнил Дальноскок, когда шлагбаум железнодорожного переезда опустился прямо перед носом. (Слышно было: скрежетнули дерево и металл — брус, разрисованный белым и красным, задел машину).
     Локомотив, поддавая пар, летит мимо. Хотя рельсы здесь — дугой и надо бы… говорит, употребляя словечко двадцатого века, дядя Руслан… тщательнЕе. Мелькают в кругах света от фар товарные вагоны. Для перевозки товаров. Хотя из узких окошек под самыми крышами смотрят люди. (Жуткое воспоминание кольнуло душу. Когда Ченти-хандас во второй раз взял заложников, их вёз такой же поезд. В том числе Онху, Энеша и маленького Вичу, который никогда не стал бы прогрессором Сухининым, если бы тэтя Алана и тядя Аре не отцепили вагоны на таком же переезде. Виктор мало что видел. Всю дорогу он сидел в углу. На грязной картонке, которая осталась от товаров. Дотянуться вот так до окна он — как и остальные двести мальчишек, которые ехали вместе с ним, — просто не мог…) Бледные лица. Тёмные провалы глазниц. Алая одежда. Очень яркая. Словно кровь рассыпалась брызгами. В глазах запестрели голубые «солнечные зайчики». Сетчатка обожжена. Слишком высок контраст между светом и тенью. Виктор дал организму мыслькоманду приспособиться. Стало лучше видно. Прогрессор Сухинин понял: вслед за вагонами, отставая, мелькая в свете фар, выныривая из темноты, вновь пропадая в ней, бегут другие люди.
     Ванхин кот зашипел. Ванха заворчал себе под нос:
     — Откуда взялись? Новое начальство все кусты на расстоянии двадцати мер от пути рубить велит, специальный приказ вышел, Жеребёнок охотникам говорил! Где они тут ждали-прятались?
     Бата Кош сотворил знамение веры: его тяжёлая ладонь скользнула от середины груди к сердцу. Она заметно тряслась. Заметнее, чем у Грома Среди Дня в горах.
     — Дети мои! — проговорил он наигранно-спокойным голосом. — Кто заметил, что ценхи везут своих подневольных в другую сторону? Не в Танно Хаш. Из Танно Хаша. Охотники знают?
     Показался человек в чёрной униформе. Дежурный с переезда. Мельком взглянув на шлагбаум (в том месте, где крашеная доска задела машину), он кинулся наперерез бегущим. Тут же отскочил. Махнул рукой. Было видно: заворчал в рыжеватые усы.
     «Ну, эг! Стража опять прихлынет…» — как на занятиях, читал по губам Виктор.
     Девочка-школьница в белом головном платке, синем школьном джемпере с белой полосой через грудь и рукава, светлой юбке и грязных белых ботинках чуть не сбила дежурного с ног. Ничего не заметив, помчалась дальше. Одним движением сорвала платок: длинные чёрные волосы упали на спину свободно. Платок вспыхнул язычком белого пламени. Зацепился за провод, низко свисавший с опор рядом с рельсами. Девочка споткнулась. Остановилась для того, чтобы удержать равновесие. Или — не для того? Удержала. Поднялась на цыпочки. Новым рывком освободив платок, замахала им из стороны в сторону. Крикнула так, что её тонкий голос перекрыл все остальные звуки:
     — Па! Я здесь! Я тебя вижу! Зачем вас везли туда, если — увозят? У вас тоже амнистия, да?
     — Оль! — слабо донеслось в ответ. — Уходи! Подстрелят! Уходи! Но домой не возвращайся!
     — Па! Буду ждать тебя на том берегу! В Анше Дане! Сто лет буду ждать! Жить там нарочно устроюсь!
     Из темноты, сверкнув в отблеске фар пряжкой ремня, вынырнул полицейский. Страж. Серая форма — та же, что четырнадцать лет назад. Он схватил девочку за подол юбки. Хотел оттащить. Выпустил ткань из рук. Увернулся от кулака: один из людей, пробегавших мимо, ударил его походя, причём удар был злым и умелым. Бросились на выручку ещё два стража. Состав уходил. Толпа, гонясь за ним, убегала.
     Виктор произвёл мысленный экспресс-самоконтроль. Спокоен хотя бы внешне?.. Да. Кажется, да. Медицинский тест пройден недавно. Нервы — в норме.
     Дальноскок толкнул Виктора рюкзаком с вещами:
     — Ханх! Я не знаю, из какого боевого братства ты, но я понял, зачем ты здесь… хватай всё своё… они сейчас заняты, лану ловят… и я тебя, ханх, не видел! Бата укажет дорогу. Бывай, ханх! Всего вам — самого! Прыгайте!
     Бата Кош, одной рукой открывая дверцу кабины, другой рукой сграбастал Виктора вместе с рюкзаком. Спрыгнув на землю, поставил Виктора перед собой. Толкнул в темноту.
     Молодая листва кустов, а затем и деревьев быстро — уже через дюжину шагов — скрыла их от взглядов с дороги. Бата вдруг исчез. Виктор успел надеть рюкзак, прежде чем он вновь появился. Бежал он бесшумно, хотя на руках его — как младенец, несмотря на то, что было ей лет двенадцать, — сидела та школьница с длинными чёрными волосами. Она всеми силами старалась вырваться, но почему-то не кричала. Только шагов через двадцать-тридцать Виктор услыхал её тихий злой голос:
     — Пустите… пустите меня… их увозят из Танно Хаша… может быть, их освободят… пустите меня… пустите… их увозят…
     — Думать о том оставь, сумасшедшая, они за тобой и охотятся… — ответил бата. Резко вдохнул и выдохнул: успокоил дыхание.
     — Будешь лапать, я закричу! — взвизгнула девчонка. — Отсохни, старый!
     За кустами, в кабине грузовика, опять включился упом. Грянула песня на хасхане.
     — Дочь моя, ты знаешь эту рыбацкую песню? — спросил бата.
     — Обещала отцу ждать, вот и буду ждать! Я знаю по-вашему только на базаре и только цену спросить! Я — из Ино! А отец не виноват! Его снова выпустят! Разберутся и выпустят! Да! Ты, старый, — отсохни!
     — Правильно, дочь моя, каждый куплет начинается так. — Бата кивнул коротко стриженой седой головой. — Обещала ждать, буду ждать. Эту песню пели по-разному. Иногда — об отце, иногда — о брате, о любимом, о муже, о сыне. Ворон собрал пять разночтений. Вышло пять куплетов. Значит, ты — Олит. Хорошее имя. Имя второй жены Сэнты.
     — Обыкновенное… — без всякой охоты сказала девчонка. — Вам зачем? Ломайте уж, на эга вам имя…
     Смуглые руки в синих рукавах закрыли мокрое от слёз лицо. Бата крепче прижал её к себе. Она отвернулась. Виктор, уходя сквозь деревья, слышал только голос баты, произносивший на чентине:
     — Рыбацкая песня. Очень древняя песня. Женщина обещает ждать. Верно и долго. Как умеет ждать только женщина. Даже если долгое ожидание становится непосильным. Плачь, Олька! Легче будет! Не стесняйся! Плачь!

     ***
     Виктор вновь увидел их на рассвете, на песчаном берегу моря, у подножия громадной, будто скала из стекла и бетона, гостиницы «Солнце для всех» (сие явствовало из только что погасшей неоновой надписи). Бата Кош и повеселевшая Олит не заметили его: сидя на песке, они о чём-то разговаривали. Да и народу вокруг становилось с каждой секундой всё больше. Люди всех (так казалось) наций планеты Эя спешили подставить тела лучам Салар, всплывавшей из волн Тар. Купались только самые смелые: субтропики — это субтропики, но весна — это весна, к тому же, судя по обилию чаек над водой, шло из глубины Рыбное течение. Среди бледных и, наоборот, красно-обожжённых туристов сновали подростки, успевшие (говорил тядя Ру) надёжно почернеть до фиолетовой синевы. Их костюмы не отличались от костюмов остальных любителей солнечных ванн. Трусики-плавки либо сокращённые (говоря словами того же тяди Ру) купальники. Но Виктор сразу понял: юные гуманоиды — местные анша данские жители. Как понял? Трудно сказать. У мальчиков (и немногочисленных девочек) в этих шустрых стайках волосы, связанные хвостом на затылке, были не только русы и тёмно-русы, как полагается северным хайхасам Хасано. Мелькали чёрные, как у Олит. Мелькнул огненно-рыжий кудрявый чуб: не часто загорают здесь пламеволосые люди Тэ Ра, заокеанской архаичной Страны Да (именно так звучит её название, Солнечная земля, если воспринимать оба слова как хайхасские). Но, теперь видно, загорают!.. Виктор присмотрелся. Нэ, мальчишка скоро получит вид-паспорт подданного кая Хасано. Чья-то морская душа прикипела лет пятнадцать тому назад к красе заморской девы, сильные матросские руки не отпустили пламеволосую, и уже здесь, в Хасано, на другом берегу океана Тар, родился паренёк-огонёк. «Рыжий, рыжий, конопатый, стукнул бабушку лопатой!» Впрочем, перлы устного народного творчества древних веков Земли не всегда годятся для эянской современности.
     — Фа, мальчики в плавках! — фыркнула Олит. — Собрались! Как на работу!
     — Маленькие пеши, ты имеешь в виду? Мальчики в плавках, — повторил бата Кош. — Хм, странно, в самом деле ведь — в плавках…
     — Дикие должны ходить вообще голяком! — Девчонка засмеялась. Блеснули здоровые белые зубы, не типичные для дщерей сладкой Ченти. —Тядя Кош, это правда, что в пещере всё — све… тит… ся?.. — (Девчонкин насмешливый голос сделался торжественным, как будто она повторяла нараспев урок).
     — Создатель милостив, дочь моя. Сходим.
     — Обещаете?!
     — Готов пообещать всё, только бы ты ещё раз улыбнулась.
     — Не, больше плакать не стану!.. Обещала ждать, — жду тебя, отец. На рассветных облаках я буду видеть тебя. На полуденных облаках я буду видеть тебя. На закатных облаках я буду видеть тебя. На полуночных облаках я буду видеть тебя. Пока мои глаза не закрылись навеки, я буду ждать тебя, па… то есть, бата… песня-то — ваша! Морская. Хайхасская. А руками вы меня больше не трогайте. Добрый вы, да харю вам, коли чё, расцарапаю. Сами вы тож не плачьте.
     — Обещаю. Вон сколько людей вокруг. Смотрят.
     — В том ли дела, тядя Кош! Взрослые не должны плакать, вот и все дела. Вы же взрослый? Сколько вам? Пятьдесят?
     — Кто считал мои годы? Может, пятьсот пятьдесят. Может, больше. Бумаг не было. Родился — да и родился. Ещё не помер, — значит, ещё не помер.
     — Ну вас! А правда, что вождю Ночному Орлу в горах — триста лет ровн… хой, лодка! Смотрите! Да вон там, вон там! Парусная! Теродимас, из которого спускается человек на канате, летит само над нею!
     — Теродимас. А, схаслат, железная стрекоза! — перевёл с чентине на хасхан бата Кош. — На чудо техники ты, дочь моя, едва обратила внимание, а простая рыбацкая лада…
     — Простые лодки у нас на большом заводе не делают! — протараторила девчонка. — Вот мы и не видали их! Прокатиться бы…
     «Теродимас, схаслат, вертолёт», — закрепил в памяти Виктор.
     — Создатель милостив, прокатимся. На руле лады — сам Ширы Змей, Морской Дракон.
     Бата замахал рукой. Девчонка, вскочив с песка, отбежала шагов на пять.
     — Бата! Без охраны! Рад видеть, рад желать добра! — долетело с лодки.
     — Он? — вполголоса спросила Олит.
     Бата махнул рукой ещё раз:
     — Тэ, дочь моя. Так даже ваши зовут.
     — Тогда рулим отселе, тядя Кош! Ну его! И дружков его ну — Эчету да Ёнеша! Тядя Кош! Вы слышите меня, или вы где? Ну, сидите тута, Оль без вас свалит!
     Да, бата Кош перестал слышать её. Не заметил, как она, поднявшись с песка и повязав головной платок по-хайхасски, оба конца над лбом, решительно зашагала прочь сквозь толпу мальчиков в плавках. Не оглянулся, когда она пришла обратно, чтобы схватить с песка мокрые (но уже чистые) ботинки. Бата следил за ладой. Как опускается треугольник-парус. Как работают вёсла, подгоняя лодку к границе спокойного рассветного моря и пока ещё не жгучего — просто тёплого — песка. В песок впился железной лапой якорь: его метнул загорелый до оттенка шоколада моряк. Как будет «метать», хаблара чентине? Эх, забыл прогрессор Сухинин, забыл! Человек, который хотел сойти с верёвочной лестницы вертолёта прямо в лодку, соскочил рядом с якорем. Ловко взял причальный трос. Или как называются э хасхани причальные тросы? Бата хмыкнул. Хотя гораздо большего достойны были действия светло-русого бронзовокожего парня с вертолёта и черноволосого шоколадного парня с лодки! Ещё один мореход, тоже светловолосый, выбирал якорный канат бронзовыми руками в синих и коричневых татуировках. Он был до того силён, что затащил лодку на песок до середины её киля. Бата опять хмыкнул. Подростки перестали галдеть. Остальные, кто был на пляже (включая трёх стражей), восхищённо вскрикнули. Все как один.
     — Гдее поото? — заскрипел неподалёку голос старой женщины, скорее всего контийки. — Отроодье ээга, отвечаай: гдее моой ноовый поото? Еесли тыы егоо нее даашь мнее, покаа ээти меестные экзооты здеесь, я-а тебя-а… тебя-а… я-а… хой, каакие маальчики…
     — Под вами пото, сэйи, вы на нём сидите! — крикнула в ответ другая контийка. Судя по голосу, — намного моложе. Раза в три. Виктор не видел ни её, ни ту, первую, но сразу — как-то вдруг — охарактеризовал обоих: госпожа, решив объехать мир, отказала себе во всём и взяла, ах, только одну «девочку для окриков». Детская ненависть к контийцам всколыхнулась в душе… Нэ, нэ, прогрессор Сухинин! Злоба мало помогает разумным делам! Помогает, разве что, войне. А война — дело малоразумное. Непобедимый тядя Атха считает: идиотское из идиотских.
     Шоколадно-загорелый мореход-чентин не смотрел в их сторону. Бронзовокожий мореход-хайхас обернулся. У обоих — пёстрые татуировки. У второго, да, — бурые и синие, размашистые. У первого — белые, очень тонкие (загар для них — выгоднейший фон). У обоих — причёски «конский хвост». Кожаные жилеты с хайхасским узором «чешуя дракона» из цветных треугольников. Мечики на тонких шейных цепочках — символы почтения к Просветителю Ченте, которого здесь, в Хасано, где он и высадился, преодолев океан Тар, именуют: Сэнта, Орёл, — единственные предметы, которые находились под жилетами. Ничто не мешало старой контийке созерцать рельеф мышц. О штанах — обыкновенных, парусиновых, закатанных до колен, — едва ли нужно распространяться, хотя у хайхаса оные были почище. Об обуви можно умолчать. Обуви не было. К кому относились слова о местной экзотике? Пожалуй, к обоим. И взгляды сквозь пляжные очки, видоискатели маленьких фотокамер, кадровое окошечко большой тяжёлой кинокамеры со штативом сосредоточились на обоих мореходах. Третий моряк — рыжеволосый мужчина лет тридцати, который оставил руль и выбирался из лодки, спеша к бате Кошу, не привлёк всеобщего внимания. Он был одет слишком просто. Просто как моряк. Белая фуражка (мятая), белый китель (не застёгнутый), такие же брюки (отутюженные — по терминологии тяди Ру — до свиста), белые туфли (новые, лакированные, на босу ногу). Имевшего короткую спортивную причёску и одетого в спортивный костюм из замши парня-хайхаса, который спустился с вертолёта по канату, приметил только один человек. И не эянин, а землянин. Хотя со стороны Виктора это было больше, чем внимание. Прогрессор Сухинин даже поднялся с деревянного пляжного лежачка. Хотя отлично знал: лежачок в мгновение ока будет занят.
     По канату спустился Онха. Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный. Повзрослевший друг его эянского детства.
     Рыжеволосый моряк спешил к бате Кошу, утопая в песке по щиколотку. Остановился. Сбросил обувь (мореход-чентин тут же схватил её). Побежал. Широкие белые брюки — Виктор вспомнил древнее земное: клёш — мели песок. Китель распахнулся. Стала видна искусная и в то же время наивная татуировка на голой бронзово-загорелой груди. (Что-то вроде Змея-Горыныча из старых земных мультфильмов, но — бескрылого, одноглавого, с плавниками). Моряк оступился: клёш был редкостно широк, ступни болтались в штанинах, грозя внезапно зацепиться большими пальцами за края. Но не упал. Не выронил маленький магнитофон с кожаным (как у сумки) ремешком. Магнитофон от толчка заработал. Громыхнула музыка. Резкая. Бьющая. С самоуверенным, хоть и не явным лидерством барабанов. Похожая на древнее «Болеро» Мориса Равеля. В той мере похожая, в какой кайсан гор Гром Среди Дня на чёрном княжеском коне напоминает того всадника на белом похоронном. Забасил моряк, готовясь обнять бату Коша:
     — Вот о чём говорил мне мой яр! Иду я, иду, где же рыбная пристань, всё песок да песок, были у нового хозяина-ценхи липкие денежки песок покупать-возить-сыпать, возьму право, да тут яр говорит: Морской Дракон, держи левее, как было! А левее — вы! Живы! Вынырнули! Ваш горбовик? На ладу, на ладу, ко мне, ко мне! Ты, Онха, тож! У нас вас сам эг не откопает! Ты, Пеша, — быстрро сюда! Этот с вами? — Обняв бату и освободившись из ответных объятий, он оглянулся на Виктора.  Не  в сторону  Виктора.  На  него  самого.  Хотя народу вокруг стало в три раза больше, чем три минуты назад.
     — Морской Дракон! — крикнул из толпы другой молодой человек хайхасской национальности. Голос был тонок, как у мальчишки. Сам молодой человек был тоже тонок, хотя и довольно высок. В соответствии со своим ростом и со своим примерно двадцатилетним возрастом он, одетый точь-в-точь как мальчик в плавках, имел полное юридическое право заявить, что паспорт у него есть давно. (В другой одежде. Имеющей карманы). — Дракон, я здесь! Машинка у меня! — Он поднял с песка картонную коробку с фотографией машинки для стрижки волос на бледной поцарапанной этикетке сверху. — Машинка! Дра… ак… о… ай… ты чего?
     Рыжеволосый моряк, метнувшись к нему, выхватил у него коробку. Замахнулся ею на солнечный океан Тар. Ну, собственно, — на молодого человека, одетого, как мальчик в плавках. Тот вовремя переступил. Перед рыжеволосым остались только следы босых ног.
     — Дети мои! Что здесь? Что вы? — торопливо заговорил бата Кош. Тоже отступил: коробка с машинкой для стрижки волос перелетела через его коротко стриженую седую голову, дабы плюхнуться в море.
     — Пеша! Урод! Уйди! Убью! — загремел Морской Дракон. — Вы представляете, бата: ничего никому нельзя поручить! Хоть сам за все троса хватайся! Дракониха тэских видов насмотрелась, чалит меня: машинка, машинка, газоны стричь, газоны стричь… Какая машинка? Можно думать, знаю я, чем секутся те колючки, что из года в год растут у нас под окном! Даю отмашку Пеше. Он — городской, не только вонючую рыбу в грешной своей жизни видал, он купит всё, что надо. Купил! Пора мне отвыкать от дурацкой от привычки: думать! Где он? Ты где, швабра драная? Дашь харю сам, — не до конца убью!
     Бата успел отдёрнуть Морского Дракона за лацкан: тот попытался перейти от обещаний к действиям. Туристы бросились кто куда… и собрались более широким кольцом вокруг места происшествия. Чуть более широким. И — намного более плотным, следует заметить.
     — Вот пото, сэйи! — послышался голос служанки-контийки. — Я его взвела, берите кадр! Берите!
     — Дуура тыы! — одновременно со щелчком затвора фотоаппарата прозвучал хозяйский ответ. — Дуура тыы уу меня-а!
     — Это вы сказали спасибо, сэйи? Тогда пожалуйста! — огрызнулась «девочка для окриков», и Виктор впервые заметил: произношение у неё — чентинское.
     — Осторожней, сын мой Змей, — шепнул бата. — И музыку, музыку выключи, на тебя воздействовала музыка из вида…
     — Бата Кош! — возразил Дракон, измеряя дистанцию от своего кулака до худощавого лица Пеши вполне миролюбивым взглядом. — Онхина музыка! И вид называется: «Тэйхар-ханх». По-их. По-южному свободному.
     — Чхем вхам охна не нравхится, бата? — спросил Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный, по-южному налегая на согласные и топча песок спортивными туфлями.
     — Чем она вам не нравится, бата? — меняя объектив кинокамеры с помощью вращающейся турели, спросил на северном хасхане толстый пожилой контиец в очках и в клетчатом (даже туфли были такими же) городском одеянии под галстук. На тядю Ена похож. На журналиста из Конти… Да, тядя Ен! Он тоже мало изменился за четырнадцать лет. Вроде бы, и костюм тот же. — Кстати: рад вас видеть, бата, рад добра желать! В этот раз я надолго приехал.
     Вспыхнула лампочка над видоискателем. Зажужжал электромотор.
     — Вспомните завет Орла Просветителя, дети мои Онхар и Ен: поднятый меч обращён против света, опущенный меч обращён против тьмы, — ответил бата Кош. — Такая музыка есть поднятый меч. Навечно поднятый. Вне зависимости от того, есть рядом враг или ходят только добрые люди. Напишете каждый по толковой статье, разоблачающей сие зло перед всем миром, — останусь навсегда благодарен. — Лампочка погасла. Бата досказал: — Это я, Тигр. Тебя-то я узнал ещё в тот миг, когда ты ступил на трап схаслата.
     — Бата Кош, — вымолвил Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный. Оглянулся в сторону. В ту, где имел место быть лежачок Виктора, давно занятый парнем-чентином в форме гвардейского сержанта Освободительной армии Республики Ченти. — Плывёте, бата? Дракон, давно пора плыть! Ехать!
     — Идти, Онха! — перекрикивая музыку, поправил Дракон. — Я ж тебе объяснял, сухопутному, что по морю плавает и кто по морю ходит! Ладно, научу в конце концов! Флаг буква сю, следуйте за мной! Опоздавших не ждём, говорю тяде Ену вместе со здрасьте!
     — Такой флаг есть? — уточнил Онха.
     — Рразумеется! — гаркнул Дракон и чуть-чуть убавил громкость магнитофона. — Рычишь тут, чаек не слыхать… а рыба, я по чайкам вижу, вся идёт к скале Китовый хвост! Возьмёте руль, бата?
     Бата медлил. Молчали Онха, тядя Ен, Дракон, оба парня-морехода с парусной лодки, которых Виктор переназвал дружинниками (оказалось, не зря), и оставивший ряды мальчиков в плавках Пеша. Молчала даже толпа вокруг. Гремела только музыка из двух магнитофонных динамиков.
     Виктор произнёс:
     — Онха, я — Вича. Вича — Тан Ан. Ты меня помнишь?
     — Раз! Раз! Раз! — грянул над пляжем третий динамик: откуда-то сверху. — Не включился, что ли? Раз, раз! Лодка без номера! Лодка под парусом, корпус ярко-красный! Вы тут снова причал устроили? Отвалить! Сейчас же отвалить! Запрещено! Пляж международного значения, собственность свободной фирмы «Солнце для всех»!
     Тысячи взглядов сосредоточились на границе воды и песка — на высокой металлической вышке с застеклённой кабиной. Сквозь стекло махал правой рукой человечек. Левой он держал микрофон. Голос, усиленный с помощью техники (которая — давно понял Виктор — изряднейше продвинулась вперёд за четырнадцать лет), эхом отражался от зеркальных стен-окон гостиницы.
     — У, захватчики! — взвизгнул Пеша, стараясь перекричать этот жуткий гром. (Который — было впечатление — вдруг успокоил его, заставил позабыть о неприятности, вселил уверенность. Граничащую с самоуверенностью). — К берегу причалить нельзя! Всю рыбную пристань песком завалили ценхи! То наших принялись там, за рекой у себя, хватать — по своим законам судить, а то и сами к нам влезли! Так бы подошёл к первому попавшемуся из вас да врезал по черномазой харе!
     Дракон опять прибавил громкость. Магнитофон, задребезжав, исполнил хозяйскую волю: музыка (по ходу темы солировал барабан) грянула чуть тише, чем «Запрещено! Запрещено!» с вышки. Оба звука слились. Но Виктор слышал, как виденный раньше мальчик-огонёк проговорил:
     — Чем трепаться, Хаси, врежь вон тому ястребу.
     Виктор оглянулся: куда кивнула рыжая голова? Хотя стоял рядом с человеком, о котором зашла речь, и видел его уже несколько минут. С тех пор как гвардеец, заняв оставленный лежак, принялся снимать тёмно-синюю форму.
     Тядя Ру говорил: личную гвардию сите президента Республики, которая носит белые петлицы, в Ченти называют — асо, белые ястребы. Так же лет восемьсот назад, при сыне Ченты Ире Пахаре, называли сотню сэйяров, которыми командовал старший кайсан-княжич Энар. Однако ястребом сержант был не только на службе. В жизни — особенно. Тэ та. Именно так. Даже сейчас, когда им овладело некоторое замешательство, не позволив вовремя уложить китель и майку на чемоданчик рядом с деревянной скамеечкой для принятия солнечных ванн. Красивое недоброе лицо. Может быть, короткая стрижка — чёрный колкий ёжик — придала ему хищноватое выражение? Или серые глаза? Каждое движение словно загодя продумано и отрепетировано. Каждое! До самых будничных. Которыми сержант, всё-таки уложив одежду на чемоданчик, принялся стаскивать брюки и сапоги. Сапоги сияли даже там, где налип песок. Стрелочки брюк подпадали под определение тяди Ру: до свиста… Почему глаза — серые? Теханов-метисов в гвардию редко берут. Ястреб разделся до тёмно-синих плавок. Сделался понятным ответ на вопрос. Тяди-Атхин старший сын Онха — давно не тот пузатенький пятилетка, которым знал его Виктор четырнадцать лет назад, — выглядел рядом с ним, как… как городской размазня перед настоящим эчетаром. Отличная мускулатура у вас, гражданин гвардии сержант! С отличным мышечным тонусом! В том числе брюшной пресс, которого не достаёт ни Онхе, ни драконьим дружинникам (парням — говорилось на Земле в старину — хоть куда). Рельефные квадраты от пояска плавок до ямки солнечного сплетения.
     Пеша на миг оторопел. Глянул по сторонам (на Дракона… на дружинников… на Онху, который потянулся к рукоятке громкости на магнитофоне и слегка убавил звук). Но этот миг был последним. Костлявые плечи развернулись. Курносый нос поднялся кверху. Старательный баритончик огласил весь пляж — для всех, кто мог хоть что-то различать в этой какофонии:
     — Манха из морского колледжа, ты слышишь? Подхожу! Ударяю!
     Сержант сделал первый шаг к воде. Он игнорировал суматоху и не остановился, когда Пеша возник на его пути. Остановился на мгновение, когда Пешин жилистый кулачок ударил прямо в ямку, до которой доходил брюшной пресс. Серые глаза под чёрными бровями за это мгновение быстро, но крайне внимательно изучили Пешу.
     Иных последствий удар не возымел.
     Ответом на второй были слова:
     — Провокации бесполезны, нервы у меня крепкие. Медкомиссию недавно проходил. Прошёл на раз, как по штурмовой лестнице.
     — Хаси! Бей ценху в морду! Ты в морду бить обещал, урод! — раздался крик Морского Дракона.
     Кольцо людей переместилось. Центром окружности, вычерченной людским любопытством, стали ястреб и Пеша. Дракон со своими оказался далеко на периферии. Покинул периферию — и то не через миг — черноволосый дружинник Дракона:
     — Ястреб! Кто тя звал? Ч-ч на местных кидаешься?
     Ещё через миг покинул периферию, смещаясь к центру, Морской Дракон:
     — Сана! Я говорил тебе: не дерись со своими!
     — Чё, бата? — (Черноволосая голова с причёской «хвост» повернулась). — Какими своими?
     Дружинник-хайхас оттеснил быстрого, но малосообразительного напарника, чтобы занять исходную позицию перед ястребом.
     — Сана, назад! Я все буквы понятно сказал или как? — рыкнул Дракон дружиннику-чентину. А для хайхаса добавил: — Ты, сана, резвись. Тебе разрешаю, ты сроду здешний.
     — Пяялишься, каак в «Вечеерние ноовости»! — раздался голос сэйи-госпожи с фотоаппаратом. — Полиицию выызвать совершеенно неекому, сбеегай хооть тыы!
     Дружинник-хайхас игнорировал суету так же, как ястреб. Постарался игнорировать её дружинник-чентин. Всё же хмыкнул, когда услыхал голос стража, говорившего контийке:
     — Сразу видать, вы — другого бережку Тар камешек!
     — Маало раазницы, каакого я-а, — благовоспитанно надула крашеные губы сэйи. Виктор чуть подался вперёд и видел её теперь, как на экране: от лысеющей макушки с закрашенной сединой до толстых ног с напедикюренными ногтями всех цветов спектра. — Выы, полаагаю, — ээтого беережку! Нарушаается закоон! Иили полииция здеесь тепеерь — нее полииция?
     — Сэйи! Я вам дома объясню, кого полиция здесь ловит, кого не совсем и кого совсем не! — Служанка фыркнула. — Только тут уж, пока не дома мы, гоношитесь как можно тише. Либо стража вас, умную, первой заметёт… коль мести вздумает.
     Дружинник-хайхас стоял перед сержантом гвардии в боевой исходной стойке.
     — Вы подумали? — спросил ястреб у всех одновременно. — Вы хорошо подумали? Думайте ещё раз.
     Хайхас сделал выпад. Рассмотреть и запомнить приём Виктор не успел, да и вряд ли это вообще было возможно. Вполне различим оказался только результат: дружинник попытался встать с песка, но тут же уселся возле окоченевшего Пеши. Пеша на миг пришёл в себя, когда щёлкнуло в загорелых пальцах ястреба, ломаясь пополам, узкое стальное лезвие. Проследил траекторию падения треугольного кончика и рукояти с остатком того, что секунду тому назад было рыбацким ножом. Странно хихикнул. Вновь окоченел.
     — Ты зря, ценха, — сказал дружинник-чентин. — Тут тебе не там, он вовсе не собирался никого резать.
     — Та ну? — деликатнейше усомнился ястреб. — Да ну, то есть! А вы подумали… или как?
     — Подумали, — вместо дружинников ответил главный страж, мужчина лет сорока пяти с седеющими русыми усами. — Пусть догрешат до конца.
     Ястреб кивнул.
     Музыка смолкла. Смолк, откричав свой очередной призыв, голос на вышке. Воцарилась тишина. Среди этой тишины Онха произнёс:
     — Дракон, ценха знает сэй бран — светлый бой.
     — Вижу, вижу, — с опозданием (хоть даже и секундным) отозвался Дракон. — А ведь наших бьют! Хайхасов бьют, Онхар-ханх! Куда капитан Дракон смотр…
     — Ещё раз повторяю для тех, кто способен понять хотя бы буквы, — напряжённым голосом перебил Онха. — Светлый бой. Искусство святого странника Онхи.
     — Да и вообще всех Говорящих с Небом, — добавил бата.
     — Я понимаю. — Дракон передал дружиннику-чентину свою капитанскую фуражку. — Да ведь наших бьют!
     — Куда ты… — успел произнести бата, обращаясь к тому месту, на котором Дракон только что стоял. И договорил, обращаясь к Дракону, которого ястреб обрушил на песок: — …лезешь?
     Всё опять произошло быстрее, чем мог заметить самый тренированный наблюдатель.
     — Хой-хой! — тоненько крикнули в толпе за спиной у Виктора. — Ценха кое-что умеет!
     — Как сэйяр в нашей пасаде! — прорычал, то ли споря, то ли соглашаясь, гулкий бас в противоположной стороне. — Распластал водяного духа!
     — Водяной дух сам распластался! Светлый сэйярский бой на том и построен: сила врага обращается против врага! — со знанием темы возразил писклявый девчоночий голос.
     Дракон встал. Мотнул рыжей головой. Сплёвывая песок и кровь, проговорил:
     — Опьять нэ понил, но — кьлассно!
     Бата Кош метнулся к Дракону и ястребу. Вернее — к смерчу из песка и пыли, который вдруг взвился там, где они оба находились. Не добежал. Замер. Среди смерча обозначились две пыльные фигуры: Дракон, который доли секунды тому назад проводил какой-то хитрый приём, — и сержант, который остановил его своим контрприёмом.
     — Онха… — прохрипел бата. — Не вздумай…
     — Я ему только напомню, бата Кош, — тоже не понять, споря или соглашаясь, ответил Онха, расстёгивая спортивную куртку. — Ценха… забыл спросить, как зовут… ну-ка мне тут контийский рукопашный бой не начинай! Продолжай наш хайхасский сэй бран!
     — Зовут: Энар, — ответил ястреб, освобождая Дракона и возвращаясь к своей одежде сквозь галдящую толпу. — Что такое сэй бран?
     — Да ла-а-адно! — протянул с насмешкой Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный. — Где ты, черномаз, учился?
     — Онха… тебе же сказали… убавь паров… ты — не местный… приехал, уехал… не вздумай… — выдохнул Дракон.
     — Жизнь учила, — ответил ястреб, наклоняясь к чемоданчику. — А ещё дед. Тоже, кстати, черномаз по вашим околотюремным терминологиям. Семьдесят третий год ему, а борода только седеет.
     Онха сбросил замшевую куртку и трикотажную майку с большой цифрой 1:
     — Ладно, ценха! Знакомиться — это знакомиться!
     Ястреб вернул на свой чемоданчик синие форменные брюки, которые хотел, было, надеть. Прогрессор Сухинин! Вам надо за минимально краткое время оказаться в максимально допустимой близости от него! Максимально! За минимальное!
     Старая сэйи вцепилась разноцветными ногтями в локоть Виктора:
     — Молодоой человеек! Наа вааших глазаах продолжаается драака, тоо еесть — преступлеение! Полииция молчиит! Сдеелайте хооть выы хооть чтоо-нибуудь! Выы — местныый!
     — Сэйи, яры не дерутся, — сплюнув кровавую слюну с песком ещё раз, сказал ей Дракон. — Яры только сравнивают свою силу. Или знакомятся.
     — Выы о чё-ом, дорогоой?
     — Ну, сэйяры. Есть хотя бы теперь искра? Есть контакт с аккумулятором?
     — Сэй… я… мужчиина, чтоо заа деетские скаазки!
     — Тут, скорее, — легенды, сэйи. — (Дракон хотел сплюнуть ещё раз, но проглотил слюну). — Яры на свете есть.
     Виктор слушал этот длинный (казалось ему) диалог, потому что стоял рядом. Близко. Слишком близко. А захотелось ему вдруг… оказаться как можно дальше. От баты. От Дракона. От смерча из пыли, песка, даже мелких камешков, который скрывал сцепившихся Онху и сержанта, опрокинутый лежачок, затоптанную форму, полураздавленный чемоданчик.
     «Это Онха, — думал он. — Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный. Только тядя Атха мог научить его тому, что он умеет. А это Энеш. Энар сын Аре Кенер. Нано Анар, отец тяди Аре, говорил: искусству древних анаров — кенойтских бойцов-одиночек, берсерков по-древнему по-земному, — невозможно научить в обычном смысле слова. Оно — в крови. С рождения. А вы, прогрессор Сухинин, — счастливчик! Сразу найти среди двух миллиардов эян того, кого надо найти в первую очередь! Уясните это! Когда бой кончится, сразу подойти к Онхе… Или сейчас подойти? Кто-то должен растащить их. Увлекаются. Вам это по силам, прогрессор Сухинин?».
     Самоирония помогла ещё меньше, чем рассудительность. Знакомое чувство охватывало Виктора.
     Чувство непостижимой, незримой, но реальной опасности, которое впервые ударило его по нервам при встрече с тем, кого (по свидетельству баты Коша) сейчас называют не Чентой Просветителем, а: «Тыен», «Это он». При чём здесь белый конь? Пусть даже фиолетовый! При чём здесь экзотические одежды, в каких мало кто из современных хасанцев ходит? Тот человек… да, именно сам он, а не то, что с ним либо на нём… таил в себе смертельную опасность. Тогда. Там. Сейчас таит в себе такую же опасность кто-то из двоих бойцов. Для тебя, прогрессор Сухинин. Для твоего дела. Для мира. Благо, Эя по-хайхасски называется: Мир.
     Живой вихрь внутри песчаного смерча распался. Бата Кош держал в борцовских захватах два грязных тела с тускло отблёскивающими торсами: шоколадно-загорелым и бронзовым. Онха, хрипя, шарил руками в карманах спортивных штанов. Ястреб просто ждал. Натренированное ритмическое дыхание быстро превратилось в обыкновенное. В просто спокойное. Онха вынул из кармана правую руку. Злобно рыкнул, видя в раскрывшемся кулаке клочок материи. Вынул и раскрыл второй кулак. В дрожащих, как у Грома Среди Дня, пальцах засияла белая бусина. Такая же яркая, как на серьге Грома Среди Дня.
     — Есть! — срывающимся голосом проговорил Онха. — Одной хватит. Ладно, ценха, раньше мы с тобой просто шутили… а теперь… поговорим… поговорим всерьёз!.. Яр руды маи, бый за ас а, яр щурый маий, бый за ас а, яр мира, бый за ас а… сила крови моей, будь со мной, сила предков моих, будь со мной, сила Вселенной, будь со мной!
     Холод вновь окутал Виктора. Холод смерти. Это древнее выражение пришло на ум впервые… по крайней мере — впервые за всё время, проведённое здесь… и сразу показалось очень верным.
     В Онхиных потных пальцах тихо гасла белая горошина. Чем темнее она становилась, тем отчётливее делалось белое сияние вокруг Онхара а саны Атхара-яра а ган Ный. Под пляжем нарастал гул. Землетрясение? Песок всколыхнулся мелкой зыбью. Из толпы донёсся визг. Магнитофон умолк. Его электродвигатель остановился. Плёнка не перематывалась. Гул то нарастал, то стихал. Различался ритм. Ритм музыки к чартара виду «Тэйхар-ханх». Один из трёх ритмов. Композитор (как убедился в том Виктор позже, когда удалось фильм посмотреть) наложил одну на другую три записи трёх барабанов. Первая — вот этот ритм, довольно медленный, как дыхание тренированного спортсмена. Другая — ритм более частый: как удары сердца. Третья запись — неимоверно быстрая дробь. Онхины городские ленивые мышцы вздувались под слоем жирка, пульсировали в такт этим ритмам. Черты лица заострялись. Делались грубее и злее. Среди толпы — одетый в спортивные брюки и туфли для тенниса — возникал тот, кого Виктор видел за рекой Асор.
     Или сын кая гор Ночного Орла по имени Гром Среди Дня?
     Северных хасанских горцев часто называют — джуды, бешеные… и почти все, кто называет их так, добавляют — не зря, не зря, не зря… но Онха ведь — с Юга…
     Красные огни бродили в Онхиных южных глазах — не серых и не голубых, как у хасанцев, а прозрачно-зеленоватых. Рот то открывался, то опять захлопывался, шлёпая губами. Наконец, он закрылся совсем. Грянул жуткий, нечеловеческий ярский голос, который идёт словно бы со всех сторон сразу и который ни с чем не спутаешь:
     — Что произошло?
     Курортно-лазурные небеса делались серыми. Порхнула на песок снежинка. Тут же растаяла. Ей на смену опустилась другая. Снежинка на хасхане — химасин. Шарики-снежки — химасы. Онха тогда, четырнадцать лет назад, сразу сообразил, что такое снежок. «Химас! Это химас!» Энеш сказал честно, как всегда: «Я не знаю их, я вижу их в первый раз. Огонь! Люди, кто ещё жив, по врагам Свободы — огонь!» Снежок случайно попал в капрала патруля за воротами. Через секунду контиши были рядом. Ещё через секунду спрыгнул во двор, выбив коленом оконную раму, будущий капитан повстанцев Большой Эре. Как был. Как сидел за столом у нано Анара и тяди Аре: рваное бельё, шерстяные носки… Следом спрыгнул отец. Две пары безоружных рук против одиннадцати ружей (которые назывались винтовками в древности на Земле). Энеш поднял ветку найваны. Онха выхватил игрушечные мечики. Виктор скатал новый снежок. Капрал Ю (он через год — рассказывал дядя Ру — получил одну из первых Звёзд Свободы) крикнул: «Вон мой бывший командир, который по пьянке разговаривает с небом! По врагам короны огонь! Опять не зарядили, мерзавцы? Заряжай! Прицел! По врагам короны огонь!» Энеш встал перед Онхой и Виктором. Заслонил их собой. (Через неделю, когда контиши целились в детей у стены, Эн поступил точно так же). Отец спросил: «Гуманоиды, вы подумали? Вы хорошо подумали? Думайте ещё раз!» А будущий капитан таким же, как у Онхи здесь, на пляже, четырнадцать лет спустя, движением выпростал из кармана руку с белой светящейся бусиной. Произнёс — правда, на чентине — страшным гулким голосом: «Хау дэ блуда миа, бы э и, хау дэ предисес миа, бы э и, хау дэ унивес, бы э и, сила крови моей, будь со мной, сила предков моих, будь со мной, сила Вселенной, будь со мной!» Дальше было всё то же. Сотрясение почвы… бабушка Лани думала, землетрясение началось, хотя землетрясений на Великой равнине вдоль Асор не бывает… и вот этот страх.
     Страх, который потом не раз бросал контийских солдат на колени перед Чентой Младшим.
     Нынешний Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный таким же, как тогда у тяди Эра, громыхающим голосом повторяет на весь пляж:
     — Что произошло?!
     Голоса из воспоминаний не могли перекрыть этот рык:
     «Мерзавцы! Встать с колен! Оружие — к стрельбе!»
     «Драпаем, ваш свет капрал! Знаете, что такое хау? Вы — не легара-приезжий, тут родилися, надо знать! У сэя Пасады такая искра была! В перстне! Убили Пасаду, искра исчезла! Рвём когти, ваш свет! Дра-па-ем!»
     Вновь — крик людей на пляже. Он в ещё меньшей степени мог перекрыть Онхин рёв. К тому же, зазвучали голоса уже тогда, когда Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный смолк:
     — Полиция? Откуда полиция? Что тут было?
     — Прямо как у нас: тоже не знают палиды линялые, к чему прискребнуться!
     — Что случилось?
     — Расходитеся, уважаемые! Расходитеся! В чём дело-та?
     — Онха! Онха! Это я, Дракон! Мы отваливаем! Ценху тоже хватай! Ценху! Его ведь всяко заметут — не за драку, так за внешний вид нарушенный!
     — Чья это форма? Ну и грязь! Чей чемодан?
     — Моя форма.
     — Звукан ваш?
     — То есть?
     — Штука для музыки, говорю, — ваша?
     — Тут — прямо как у нас в коренной Ченти! К музыке прикопались! То нельзя, сё нельзя, всё нельзя, только им самим всё можно!
     — Вы, ценхи, — захватчики! Вы нашу землю купили на свои липкие миллиарды!
     — Снег!
     — Не замазывай мне глаза! Рот не затыкай!
     — Точно, точно! С неба пал!
     — С ясного неба? Сейчас? У вас его зимой-то не бывает!
     — Сами гляньте вверх! Настоящий! Прилетает — и тает!
     — Онха! Ну хватит! Цепляй ценху, тащи на борт!
     Солнце Салар лило лучи жарким потоком из-за свинцово-серых тяжких туч. Откуда тучи? Пять минут назад их — говоря по-старинному — в помине не было. Шёл снег. В субтропиках? Весной?.. Нет, снег шёл. Падал. Таял на горячем песке под весёлым солнцем весёлого города Анша Дане. Вдоль Реки. А ещё точнее, — Перед Рекой. Хотя отсюда, с пляжа, не видать, где кончается бескрайняя в своём нижнем течении река Дане, у чентинов известная как Асор, и где начинается морской залив, в который она впадает. Самого весёлого города в западном полушарии планеты земного типа Эя. Что, хоть и созвучно названию катера ЭЯ 42, — чентинское слово. В переводе — планета, земля, мир. Мир на хасхане.
     Снег перестал падать. Свет сделался ярче. Распалась на тучки страшная тёмная облачность. Пляжная толпа, превращаясь в группки, а затем — в отдельных людей, таяла ещё быстрее. Самый малоэффективный метод разгона толпы — страх и угроза. Но всё было так. Страсти угоманивались. Наверное, так говорили в двадцатом веке на Земле. То есть. Не совсем угомонились пока… но угоманивались. Стало легче. Страх исчезал. Ветер сушил истоптанный песок и листал мятый контийский журнал с картинками. Все картинки — цветные портреты: чистенькие, пухленькие, аккуратно причёсанные, мягко освещённые нагие женщины обмотались цепями, изображая из себя страдающих узниц. Цепи — то лёгкие, тонкие, серебристые, то, наоборот, воронёные, устрашающей массы и толщины. Под каждым портретом чернеют цифры: номер согласно артикулу и стоимость. Ветерок листнул страницу. Портреты нагих красавиц, жестоко скрученных верёвками. Точнее — линями. А ещё — канатами. Верёвок во флотском обиходе нет, а это — кенойтский каталог изделий для флота. Вот — цифры, номера и цены. Нарисованные страсти ненастоящей нарисованной неволи вызывали сочувственную улыбку. Истинная неволя — тот страх… но он почти исчез. Хлопнул парус, наполняясь. Взвыл забытый магнитофон: электродвигатель включился. Жужжала в авторежиме кинокамера тяди Ена: съёмка шла, горел красный огонёк.
     Что было дальше, Виктор помнил едва-едва. Вместо пляжа и гостиницы вдруг возникли вокруг него — сами собой — окраинные городские улицы. Деревья, тротуары, ограды. Но как он выбрался сюда со страшного места… этого память не сохранила. Совершенно. Никаких деталей.



     Легенды и были Хасано

     «Что теперь? — спросил сам у себя Виктор. — Ну-ка, прогрессор Сухинин: ваша программа? Первый пункт, второй, третий. Вы решили сделать хоть что-нибудь для этой планеты. Делайте! Пока вас не нашли, не поймали, не увезли… и пока всё, что вы хотите сделать   к а к   н а д о,  не пошло — не покатилось   к а к   в с е г д а!  Как оно катилось тут четырнадцать лет без вас. Без вашей помощи. Вы знаете, что делать, прогрессор? Хорошо. Допустим. С чего намерены начать? Теоретическая и материальная база, которой вы располагаете? Имена лидеров, которых вы намерены подчинить своему влиянию, чтобы они целенаправленно влияли на остальных? Первое имя, второе, третье. Затрудняетесь?»
     Помогай, самоирония!
     Булыжные тротуары вдоль верениц цветущих деревьев. Линия сырых заборов из нетёсанного камня. Дом за ближним забором очень уж низок. Ниже одного средневысокого этажа. Виктор привстал на цыпочки. Понял: нет никакого дома. Урчит экскаватор, сгребая обломки толстых каменных стен в кузова двух самосвалов. Узкая булыжная мостовая за деревьями была сплошь заставлена штабелями железобетонных плит. (Вспомнилось высказывание мальчика — участника телепередачи — касаемо жилых строений из таких конструкций). Тротуар оставался свободным. По нему и двигался Виктор, рассеянно созерцая остатки древних домов-батов.
     Вдруг прогрессор Сухинин остановился.
     В практике тренированного наблюдателя кое-что может случиться вдруг… и ничто не случается без причины. А причин имелось как минимум две. Рядом кто-то был. Заинтересованный и нетерпеливый. Во-вторых и, говорит тядя Ру, в главных, — среди камней ограды что-то было. Чувствовался металл. Алюминий. Которого на Эе не знали в те давние годы, когда ограда возникала здесь из груд отдельных камней. Первое связано со вторым? Или главный объект внимания — он, Виктор?
     Значит, ограда. Тень дуплистой яблони со стволом невероятных объёмов лежит на серых грязных камнях. Полосы строительной глины зеленеют плодоносящим мхом. Мох в одном месте — не как в других местах. Его кто-то снимал. Убирал. Окунув в воду (может быть, вон в тот ручей), возвращал на место. Не раз. Много раз. Каждый раз — аккуратно.
     — Сим-сим… то есть мох, открой дверь! — сказал Виктор по-земному. — Я забыл, как называют мох э хасхани. Честное слово, вспомню.
     — Местный-ын! — ответил кто-то со стороны дуплистого дерева тонким голоском, на уанданском столичном чентине. — Наконец! Хэй, местный-ын!
     Так-так… та е, тэ-тэ! Не вздрагивать, прогрессор Сухинин. Не оборачиваться. Первое — совершенно излишне принципиально. Второе — излишне в данной ситуации. Боковым зрением видать: из дупла выглядывает макушка головы со всклокоченными иссиня-чёрными волосами. Так. Исчезла. Показалась. Приподнялась. Глянул чёрный блестящий глаз. Раздался голос — тонкий, хоть и со старательной хрипотцой. Говорил он на чентине, притом на чентине новостоличном:
     — Иди-н сюда! Ты, правда, не наш строитель? Помоги-ын!
     Из дупла яблони смотрел худой (потом оказалось: долговязый) мальчик лет двенадцати от роду. Котёнок-акселерат. Вряд ли котята с лохматой, как его волосы, чёрной шерстью бывают, вдобавок, черноглазы, как он… но сходство есть. Очевидное.
     — Залез, чига, и выбраться не можешь? — вопросом на во-прос, как полагается на Равнинах Ченти, но не пытаясь имитировать новостоличные воздыхания на концах отдельных слов, ответил Виктор.
     — Пушёл ты! — Юный незнакомец заговорил по-ински. Со всеми укающе-ыкающими особенностями диалекта древней столицы, основанной сыном Ченты Ире Пахарем. — Жду, местный прыдёт! Прышло удно чууудо… крайне пынятливое…
     — Хэррош, чига, — подпуская в голос эчетарскую степную хрипотцу, перебил Виктор. — Я тут ч-ч-т не рэзумею, ч-ч я дэлжен рэзуметь.
     Уанданский акцент вернулся на место:
     — Да то-ын! Я бы давно-н вылез, я вытащить их не могу! Они-ын тяжёлые!
     В дупле что-то звякнуло.
     При близком рассмотрении, когда лохматый мальчишка в синем костюмчике был извлечён, сие что-то оказалось длинным (больше метра), но узким изогнутым свёртком в истлевшей коже. Кожу кто-то пропитал жиром. Когда она не была истлевшей. Мало помогло. Гнилые куски опадали слой за слоем. Низ штуковины увяз в трухе дупла. Виктор рванул свёрток к себе. Под пальцами неохотно блеснул металл. Заплесневелое золото — на рукоятях двух хайхасских кривых мечей для конного боя, грязное серебро — на ножнах с почерневшими самоцветами.
     — Та ну, не може быть! — воскликнул Виктор. Дядя Руслан четырнадцать лет назад налегал на «ну» с гораздо более шикарным шиком. Как его достойные предки, одесские биндюжники. Эн Кенер по дяди-Русланову примеру, помнится, — тоже. Но, в общем и целом… говорит упомянутый тядя Ру… без тренировки близко так. Жаль, чига не поймёт ни слова.
     — А ни разу не иначе-н. — Мальчишка, будто поняв сразу всё, ухватился за рукояти маленькими лапками в грязных замшевых перчатках. — Будешь-ын изгаляться над наследником — зарублю! Отдай!
     — Наследником чего? — Виктор взял ножны покрепче.
     — Местный, ты — местный-ын техан или кто ещё? Сокрытые мечи!
     — Ну, скорее — открытые.
     — Вот данеш переулочный! Я и сам не шибко учился-ын, всё дела, дела во многих томах с экспертизами… но роман «Сокрытые клинки» ты-ын хоть пальцем щупал? Ждёшь, пока наши друзья контиши на видеостудии «Континент Ак» закрутят очередной сэйярский вид для таких, как ты? Мечи каев Золотого побережья! Сокрытые в древности! Для того, чтобы найти и взять их мог только истинный наследник Альбатроса, Волка и Орла, самый маленький Тан Ан! Вот, я нашёл. Я взял. Молния меня не убила. Я — наследник. В Хасано правил мой предок Орёл Просветитель. Со временем буду править я. Спроситься у папы, у мамы, как всегда, забуду. Поименуй себя-ын, добродетель мой, и тащи железо туда, где мотоцикл.
     — Витя, — сказал Виктор, на слух считая мальчишкин пульс. Как приложить руку к его слишком бледному для чентина лбу под сбившимися длинными волосами? Дистанционно, температура — не выше, чем у баты. Пульс нормален. А таинственный незнакомец явно бредит.
     Мальчишка отпустил мечи. Снял одну перчатку. Пощупал лоб. Или вытер пот? На ладони виднелась искусно сделанная красная татуировка: кошачья лапа с выпущенными когтями, шерстью и лоснящимися кожистыми подушечками.
     Одет он был не в стандартную школьную форму. Тёмно-синий костюм шит у хорошего портного. Сорочка — кремовый шёлк. Запонки — сапфировые. Не из гранёного стекла. Сапфировые. Как знаки с маршальских петлиц Освободительной армии Ченти. Чёрный, в радужную искру, галстук завязан особым узлом. Виктор видел что-то вроде. Так, так… да, видел в музее Института на Земле. Так сплетались петли для виселиц. О лакированных полусапожках с маленькими золотыми шпорами упомянуть тоже надо. Хотя эта деталь — вдвое-втрое грязней, чем всё вышерасположенное.
     — Витчя… ладно, теханы есть теханы… Витчя… — повторил юный незнакомец и элегантным сэйярским движением надел перчатку. — Может, ты с Юга? Из коренной Хасх Эне?
     — Я объехал мир в пять кругов, — заверил его Виктор. Это была правда. Прежде чем катер ЭЯ 42, дожигавший последнее топливо, был вертикально пущен с эяцентрической орбиты в расщелину Северо-Восточных гор у перевала Старая граница, они с отцом успели сделать ровно пять витков вокруг Эи. Классно было спускаться в ракетном кресле…
     — Лад, Витчя. Тащи моё наследие к мотоциклу. Тяжёлые, эги!.. Мой предок Чента был тоже не вороной сплошь, хотя считался по паспорту кенером или контишем. Тоже был, как ты, светлоглазый. «Рук его не видал никогда никто, поелику всегда и везде бывал он в перчатках, лицо имел до самой смерти своей в двести лет безусое, молодое, приятное, загорелое, глаза же светло-серые, ясные, а густые брови и локоны до плеч, перехваченные серебряным обручем, — как у старца, белые», — размеренным голосом, будто твердя урок, закончил речь свою незнакомец.
     — Молодец! — искренне похвалил Виктор. — В школу ходил не окурки чужие докуривать, на уроках бывал не для в девчонок крупой сквозь трубочку стрелять. К мотоциклу куда?
     — Я только два раза в школу входил… оба раза в чужую! — Инкогнито фыркнул. Блеснули крупные белые зубы. Может, он сам — приезжий? Нет, заокеанские кенеры и контийцы выговаривают «Витя» правильно. — К мотоциклу туда. Если создатель разрешит нам свидание на этом свете, назовись мне. Могу не узнать. Либо скажи нашим ребятам, чтобы они мне шумнули про тебя. Дурачьё — не сэйяры, указом не отменено, а ещё одна встреча у нас-ын будет. Мне так кажется. Моя хау мне говорит.
     «Коль кажется, креститься надо». Виктор чуть не повторил вслух любимую поговорку дяди Серёжи Мещерякова. Удержался. Ответил не советом, как на древней Земле, а вопросом, как на современной Эе:
     — В честь кого из героев древних битв наречен юный сэйяр?
     — Если прекратишь бакланить, ребята раздумают задвигать тебя туда, где бакланы молчаливы, — косясь на двух внезапно возникших с двух сторон длинноволосых атлетов-брюнетов раза в два старше, чем он сам, облаченных в чёрные кожаные куртки, чёрные кожаные штаны и высокие ботинки без шпор, заверил мальчишка. Виктор понял: а ведь причёска у него — тоже не школьная! Конкретно — не причёска школьника, который, отвергая официальную моду, носит патлы той длины, которую сам считает нужной. Просто длинные волосы. (Сэйяр Пасада, знакомый отца, дяди Лёши и капитана Большого Эра, заплетал вдобавок «кошачий хвост» — косу ниже пояса). Инкогнито усмехнулся. Подмигнул. — Вообще, я Эчета. До сэйяров… ну, настоящих сэйяров, а не тех, которые сидят в Конти… мне — дальше, чем до Ока Мира пешком, но хау мне пообещала, что годик спустя она заявится. Она ж является к сэйярам в тринадцать лет. Как к Тэйхару-богатырю.
     Виктор — опять запоздало — вспомнил слова, на которые не обратил внимания, когда они звучали. (Надо было обратить!) «Дурачьё — не сэйяры, указом не отменено, а ещё одна встреча у нас-ын будет».
     Хау, хаблара чентине, как и яр э хасхан, — энергия. В местных категориях. Виктор всегда помнил это. И, помня, понимал: да, именно в местных категориях восприятия. Казалось до сих пор, что — понимал. Не сомневаясь.
     «Которая именно хау? Крови, предков или Вселенной?» — хотел уточнить он. И много раз поблагодарил себя за то, что сказал совсем другое:
     — Кое-что не потеряно! Мечи в твои руки дались, молния тебя не убила! Вор Эчета среди твоей близкой родни состоит?
     — Близкой или очень-ын близкой? — вопросом (как полагается чентину) ответствовал недавний инкогнито. — Ну лады, Вича! Ты меня здесь не видал, сам ты здесь сегодня-ын не бывал. То, что в ограде лежит, хватай себе. Хорошо захывали, я б и сам так сделал, да ты хорошо смотришь. Кайский клад — сокрытые мечи — оказался правдой, эчетарские клады — всяко не враньё, коли можно сравнивать здешних пешей с нашими эчетарами, а я сейчас не при толстой деньге, осыпать тебя золотом не смогу. Ты хывку чужих выследил, — хывка твоя. На остальное глянем через год, если в живых останемся.
     Таковы были последние слова, сказанные до старта чёрного «Вю три» с коляской. Может, потому, что сквозь прозрачные забрала местных мотоциклетных шлемов надо не говорить, а орать. Но скорее всего — потому, что продолжать беседу с ним маленький Эчета и его более крупные друзья отнюдь не считали нужным. Мотор завёлся с пол-оборота. Стартовать они любили в стиле Ванхи. С места вскачь.
     — Эчетарские клады! Бред! Какие эчетарские клады? — повторил Виктор. Само собой получилось. Хотя он отлично знал, какие. Тот, кто хоть раз, хоть в пятилетнем возрасте столкнулся лицо к лицу с чентинскими эчетарами — представителями уникального сословия полубатраков-полубандитов, которые на месяц-полтора в году нанимались к сэйярам-плантаторам рубить тесаками-эчетами созревший тростник, а остальное время проводили в вольном праздном бродяжничестве, совмещаемом с занятиями иным многолико-вольным искусством, охарактеризованным в законах всех трёх стран этого материка (Ченти, Хасано, Хасх Эне) как разбой и грабёж, — должен знать: такие клады были. И ещё будут. Хотя вольное эчетарство (те, кто не погиб в рядах бойцов за Свободу четырнадцать лет назад и не спился от тоски по славному прошлому за все остальные годы) тихо сливается с оседлым населением свободной Ченти, а сословия отменены согласно президентскому указу. Клады редко достигают крупных размеров. Сундуки с бриллиантами, награбленными хитрым удачливым эчетаром у сэйяров-плантаторов, его же недавних работодателей, — антураж местных приключенческих видов-фильмов. Но всё же…
     Вопрос в ребро (говорит тядя Ру): много ли у тебя местных денег, прогрессор Сухинин? Буде дашь отрицательный ответ (ты можешь дать другой, не греша против истины?), — вопрос в другое ребро: как ты намерен создавать и пополнять бюджет своей экспедиции?

     ***
     Скверная штука — брать чужое тайком! Правда, Виктор оставил в опустевшем пакете из алюминиевой фольги записку, нацарапанную обгорелой спичкой на картоне от пачки сигарет: «Прости, надо! Для хороших дел!» И всё-таки успокоился он лишь через полчаса. На пляже. Среди людей, обуянных не жаждою кладоискательства-кладонаходительства, а простой общепонятной жаждой новизны. (Драка до сих пор горячо обсуждалась).
     Мимо шли по мокрому от растаявшего снега песку Олит, бата Кош и пожилой хайхас в белом парусиновом костюме, старой соломенной панаме и новеньких соломенных туфлях. Виктор вздрогнул. К счастью, даже бата не заметил его. Толпа бывает иногда полезной в наблюдательской работе! Виктор не любил больших скоплений людей. Но сейчас быть частью множества, безликого в своей многоликости, оказалось даже приятно. Не заметили, не обратили внимания, прошли мимо…
     — Вниманию всех! — грянул над головой голос со знакомой вышки. — Есть одно свободное место в прогулочном «Извозе» номер два! Есть одно свободное место! «Извоз» номер два! Кому из вас оно достанется? Прогулка в прошлое, рассказ о древностях Анши Дане!
     К Олит, бате и пожилому хайхасу вышла из палатки с надписью «Мороженое» женщина-хайхаска. Голубая униформа, голубые ящики-термосы на ремнях в позиции «через плечо». Женщина отдала меньший ящик девчонке. Олит схватила его двумя руками.
     — Платье подберём завтра, — слышал Виктор. — Торгуй пока в своём. «Мороженое, кому мороженое?» Освоишься. Но смотри, дони! Бата за твою честность поручился!
     Электронный глас повторил призыв на контине. Когда знакомые фразы огласили пляж в третий раз — на языке тэ, Виктор осматривал изнутри новый громадный автобус хасх энесского производства и протягивал громадному рыжеватому хасанцу-водителю одну купюру. Из тех. Из ограды. Водитель взял банкноту. Сунул её в довольно-таки плотно набитый пластиковый стакан возле приборной доски. Обернулся:
     — Десять тысяч солнц покойного кая! Может, сто тысяч солнц нового кая у вас, для разгону-то, будут? Откуда я вам сдачи наскр… — Он замолчал. Недовольное лицо сделалось сперва растерянным, а потом радостным. — Привет единокровному Югу! Крупно снабжает вас Онха-студент из сокровищ рода Ный! Ты напомни, не забудь! После экскурсии не убегай! Я сдачу соберу, брат!
     Вошёл в «Извоз» — не взглянув на Виктора и не узнав его — драчун Пеша. Он был сам едва узнаваем. Униформа (цвет шафран), профессиональная улыбка сразу всем. Это — мальчик в плавках, у которого нет никаких обязательств перед весёлым городом Анша Дане? Хой, нэ! Взрослый солидный житель вольной Анши Дане исполняет свои профессиональные обязанности!.. Он откупорил алюминиевую банку. Банка звонко пукнула: выпустила газ с запахом мяты и чита — хасанского чая. Пеша запищал:
     — Не я, а она! Кстати, так называется замечательное питьё, которым готова угостить вас за наш счёт свободная фирма «Солнце для всех»! Кому любопытно, могу рассказать, почему оно так называется.
     — Нам малоинтересны современные глупости, молодой человек! — перебила Пешу другая знакомая: контийка с фотоаппаратом. — Пока не перестроен новыми хозяевами в какой-нибудь дурацкий ресторан под старину древний пятибашенный замок Тано и замечательный Двор пленниц ещё цел, везите меня к нему! Вы уже отняли у меня… — (Она глянула на часы-браслет в водонепроницаемом корпусе для подводного плавания). — Четыре моих минуты! Четыре минуты назад должна была начаться экскурсия!
     — Артиллерист, полный вперёд, — буркнул Пеша. Водитель закрыл дверцу и даванул на газ. Автобус рванулся с места, как грузовик Дальноскока и мотоцикл Эчеты в сумме. Туристы дружно взвизгнули. Затем недружно рассмеялись. Виктор пытался услышать, что кричала за окном Олит, идя с сумкой-термосом через пляж. Но только по губам прочёл: «Мороженое! Мороженое!» Автобус мчался в город. Вверх по другой, более свободной улице среди обломков толстых каменных стен и пней от толстых старых найван — деревьев из рода эянской секвойи.

     ***
     Туристы два часа назад вышли. Разошлись. Многие, наверное, забыли, как выглядит Двор пленниц и где вообще находится гранитный пятибашенный замок Тано, первая резиденция Ченты Просветителя по высадке его сотни с кораблей на брег Хасано, достроенная и перестроенная потомками. Автобус в очередной раз тормозил возле железнодорожного вокзала на противоположном краю Анши Дане. Пеша — точнее, Хаси, а ещё точнее, Хасюнок, сиречь Жеребёнок — весело информировал прогрессора Сухинина:
     — Вот, я так и знал! Опоздание около двадцати минут, но это — последний раз, браток Витьха — Коршун-рыболов! Они не сказали: «последний раз». Я просто чувствую: новым черномазым хозяевам железной дороги надоел их собственный стиль. Идиотизм должен иметь хоть какие-то пределы! Пока будем грузиться… пассажиры, багаж… сиди, братишка, в тенёчке, на жару не выходи. Питьё, и в самом деле, называется — «Это не я! Это она!». Тэ-тэ-тэ! Вот так длинно! Смотри, Витьха! — Он взял с сетчатой полки над креслом стеклянную бутылку. Знаки контины, округлённые в виде пузырьков, выстраивались на полинявшей этикетке в именно эти две фразы с восклицательными знаками. — А отчего? А оттого, что так пошутил в том году ваш Тигр, тёзка нашего Артиллериста! Молодец Тигр! Семь раз кандидат в мастера спорта, пять раз научный кандидат и хохмач первостатейный! Откупорил такую вот стекляшку чита с мятой. Называлась она ещё без хохмы: «Горная свежесть»… «Бодрящий бриз»… ну, вроде того. Бутылка пукнула. Две контишки на другом сиденье прям аж покраснели. До чего такие все из себя такие они все, пока луна не взойдёт и эг из печи не выйдет! Губёшки надули! Тигр руками развёл. Сам знаешь, какие у него ручищи. Бутылка микстурным пузырьком кажется. Тряхнул стекляшку, чтоб пукнула ещё раз: «Это не я! Это она!» Весь автобус в осадок выпал характерными кристаллами…
     Виктор хохотал вместе водителем, который, наряду с именем Онка — тоже Тигр, в северном произношении, — носил кличку Артиллерист. Хохотал, удивляясь запасам Хасиного юмора, и радовался возможности забыть о замке, о дворе, о фантазии древнего эянского архитектора, которого ещё более древний земной миф об Андромеде, Персее и Ките вдохновил до такой степени, что вся внутренняя стена оказалась уставленной кариатидами в виде каменных нагих великанш, прикованных каменными цепями. А главное, — о парках сэя Пасады, где регулярно возникали живые колонны такого же стиля. Дядя Хуан-Анхель сильно бил Пасаду и освобождал невольниц любви, чтобы маленький Витька не успел ничего заметить, но кариатиды в настоящих цепях и настоящих кровоточащих ранах снова появлялись. Как люди могут любоваться страданиями?.. Артиллерист о них не помнил. Счастливый! Ухал, будто гигантский — размером с него — горный филин унх, ночной орёл по-иному. Щурил жёлтые сычиные глаза под круглыми солнцезащитными очками. Смахивал слёзы. Сначала — пальцем. Затем — глянув на Виктора, — мятым носовым платком. Еле смог спросить:
     — Витьха, Коршун-рыболов! Ты ещё приедешь? Среди зимы подруливай! Хаси — до весны работы мало — расскажет больше, чем прописано в экскурсиях! Все легенды! Все были! Туристы ж не слушают толком! Всю дорогу — ва-ва-ва, ля-ля-ля, му-му-му, хрю-хрю-хрю! Тёзке Онке — по-вашему по-южному Онхе — было, впрямь, интересно в тот раз. Тебе, вижу, — тож. Коль ты старыми тряпками на помойках заинтересовался.
     — Давно был у вас на экскурсии тот Онха? — уточнил Виктор.
     — Ну, зимой. Сейчас скажу точно. — Артиллерист начал вспоминать. Не вспомнив, ответил нетипично для хайхаса — вопросом на вопрос: — Тот? Он ваш! Южный!.. Что там, Хаси, на дороге той творится? Закупили нас они, — все наши поезда враз стали по-ихнему ходить… ну, опаздывать! Задержка неприбытием сколько минут? Глянь на таблицы!
     Большой рот с белыми крепкими зубами ещё улыбался. А глаза под очками делались из удивлённых хищно-настороженными.
     Хаси открыл окно. Высунулся из автобуса чуть ли не до половины. Влез обратно:
     — Табло, не таблицы. То же самое. Пока — то же самое. Гоним машину кормить-поить?
     — Гоним. — Артиллерист сделал вид, что смотрит не на Виктора, а на друга. — Кстати же, Хаси, объясни-ка мне, отчего южный тёзка именно так сказал: «Ладно, этот случай будет мне в науку, опасно говорить что-либо при северных»…
     Автобус тронулся. Хаси скосил на Виктора свои водянисто-голубые глаза. Поправил форменную шапочку с козырьком. Уточнил, адресуясь к полке, с которой недавно доставал бутылку:
     — Он говорил так?
     — В тот раз, — уточнил шофёр. — Да: «Опасно говорить что-либо при северных». Я ещё спросил: «Слишком быстро всё запоминаем?» Тигр ответил: «Если бы только это, тёзка! Если бы только это! Ты, тёзка, — не как все ваши, ты, определённо, — ханх обедневшего рода, растерявшего былую боевую славу в якобы мирной грызне за кусок жратвы. Но многие ваши… не только ваши, северный брат-тёзка… наделены страстью: выжимать дерьмо из всего на свете. Из бутылки — даже из той каплю дерьма выжали! Свинская тяга к свинству! Только вы, ханхи, ещё свободны от этого». Так тёзка Тигр сказал. Но кого он имел в виду под многими? Тебя, Хаси? Когда он говорил своё «Это не я! Это она!», рядом — кроме меня да, понятное дело, туристов — был только ты.
     Оба оглянулись на братка Витьху-Коршуна.
     Контакт осложняется. Ну, бывает, бывает…
     — К слову, Жеребёнок, — сказал Виктор, — ты думай над тем, чтобы окончить университет и посвятить себя изучению истории… то есть, были! Ты интересно рассказываешь о местных обычаях! Если бы не ты, — как я догадался бы, что старые, но чистые и годные для употребления вещи рядом с помойками лежат не потому, что хозяин отвергает их, а потому, что он предлагает их другим возможным хозяевам? Ты говорил: Дракон обещает оплатить. Сам предлагал. Спрашивал: «Ты как хочешь учиться — просто хочешь, очень или не очень? В первых двух случаях помогу деньгами. Думай. Скажешь».
     — Кого, чего, кому? — встревожился Хаси. — Что на помойке?
     — Одежда, — пояснил Виктор. — Помнишь, мы брали воду в роднике, а старушка везла на тележке мешок из рыбацкой двухслойной сети, набитый старыми пладами? «Сносу им нет! Надоели они мне, а я — им, радости нету, нету и пользы, а кто-то, может быть, возьмёт-воспользуется!» И одежда, и другие старые вещи годные.
     — А-а, Коршун! — выдохнул Артиллерист. — У   в а с   в   Ч е н т и   так не делают, что ль?
     — Делают, — заверил Онку Хаси. — Бата говорил: да, там так делают… хотя при том рвут вещички, пачкают, топчут…
     — Или, например, другой обычай, — спокойно продолжал Виктор, чтобы либо разрядить атмосферу, либо накалить её до такой степени, что его внезапное бегство из автобуса не станет казаться внезапным. — Мечи, которые сокрыты неведомо где и дадутся только истинному наследнику, которым является неведомо кто. Я даже беседовал с кандидатом в наследники. Но Чента… Сэнта, которого вы, северные, — как и чентины Великих равнин, — считаете своим предком… брал оружие только левой рукой и, значит, носил только один меч. И его эче не сокрыт! Явно, открыто хранится там же, где серебряный обруч-венец и стальной свиток с первыми законами. На могиле Просветителя в горах. В селении Сэнти Яр, возле которого — считается так — Сэнта восемьсот лет назад погиб во время охоты. Никому не взбредёт в голову вырвать эче из левой руки статуи на могиле! Все знают: можно заработать электрошок. Славное противоречие? Распутай запутанную тему и напиши диссертацию!
     — Хулиганят   в а ш и   всюду, — буркнул Артиллерист, подруливая к пункту заправки горючим. — Под то заточены. Молния их бьёт, они визжат и снова лезут. Однако если сам ты — не за президента…
     — Стой, стой, стой! — перебил Хаси. — Как тут Витьха говорил? Оружие Альбатроса-кая, который жил через столетия после кая Волка?.. Оружие Просветителя, который умер за столетия до рождения Волка?.. Надо к профессору! И к ребятам-каскадёрам с видеостудии «Континент Ак»!
     — Легковерный! — огрызнулся Артиллерист. — Волосы перекрасить — один раз тьфу. Я, вот, сам химической мыльной рыжиной голову мою, седина ведь прёт!.. Цветные контактные линзы вставить труднее, но тоже вставляются. Два раза тьфу. Туп ты, Пеша!
     — Сам такой! — огрызнулся, в свою очередь, Хаси. — Волосы… линзы… с душой — как? Не красится. Не вставляется. А я не только хотам говорил, что скоро предки ещё раз к потомкам прилетят: взглянуть, как мы живём по «Заветам». Короче, о Витьха — Тан Ан, Говорящий с Небом, добро пожаловать в Хасано! Дойдут до краешку Соседские дни, — назад не улетай. Хотам с тобой поболтать охота.
     Скрежетнул тормоз. К счастью, возле колонки с дизельным топливом (перед которой остановился автобус) никого не было.
     — Ну и шутки у хотов… — прорычал Артиллерист. — Ну и поворотики в темах…
     — Что, как, у кого? — цепляясь обоими руками за спинку кресла, протараторил Хаси. — Обкурился перед рейсом по-городскому, ханх, или по-горски чересчур много пещерной смолы сжевал?
     — Больше не буду, — торопливо пообещал Артиллерист. — Я жую для нервов. Нудит меня нищая жизнь из месяца в месяц возить тупых туристов, ихних в том числе… я имел в виду черномазых…
     — Сперва дослушай простого простеца! — гаркнул на него Хаси. (Трудно гаркнуть, имея тонкий полумальчишеский голосок. Но Хаси с задачей справился). — Сколько раз я вам, ханхам, говорил! Есть они, Тан Ан — люди с голубой звезды в созвездии Всадник! На самом деле! Не в сказках! Есть! Надо не к профессору! И не к тяде Дэне! Прямо к нашему Анте! И заставить Анту вытащить из-под отцовского лежака те огненные мечи! А потом — к Онхе, братку южному!
     — Альбатрос Исцелитель — не хот,  — без прежней уверенности возразил Артиллерист, мусоля в здоровенной загорелой лапе талоны на бензин. — И, главное, ты наперво докажь по архивам, что бата Анты есть прямой наследник древнего кая Альбатроса-Защитника. Спьравочка дьля тьех, кьто ньи зьнаит: сам Альбатрос доказывать отказался. Мол, рождён как простец, — простецом и жить проще.
     — О Витьха, Говорящий со Светилами! — возгласил Хаси, копируя торжественный придворный тон. — Ты где гнездишься?
     — Пока нигде, — ответил Виктор. Во-первых, это была чистая правда. Во-вторых и в главных, именно правду надо отвечать в… таких вот ситуациях… когда события делают вот такой поворот!
     На Эе — два миллиарда эян. То есть, попросту, — людей. Вероятность встречи с человеком, который тебе нужен, — шиш целых хрен десятых процента. Говоря по-дяди-Колиному. В общем, не просто мала. О-о-очень мала. Говоря в стиле дяди Ру. И вот в очередной раз… такая встреча…
     Слава Тебе, Господи, слава Тебе, и научи творить волю Твою дальше!
     — Тэ, тэ, Витьха! — произнёс Хаси. — Отвезём туристов, — у меня законный обеденный перерыв. К Анте проскочим на такси. Артиллерист с со своим кибатом туда не залезет, а залезет — всех испугает. При бате нашего Альбатроса веди себя максимально благородно. Труд оно великий — при таких людях хоть даже вежливо себя вести, а — старайся, Тан Ан… да и сам от себя реже трепыхайся… не Онка и не Онха я, габаритами мельче буду, но коль уж хоты меня среди себя так долго — целый год — терпят… ну а жить ты будешь у меня.
     «Анта, Альбатрос. — В голове словно заработала программа-аналитик, функционирующая резидентно, вне всякой зависимости от событий, отражаемых на мониторе. — Их Анта. Есть какой-то не их? Об Онхе я у Онки в другой раз спрошу, если жив останусь, а что за Анта такой? Птица какого полёта? Хоты, охотники. На кого они охотятся? На приезжих Тан Ан? Почему целый год терпят? Ещё: Пеша тоже наделён искусством чтения мыслей? Или бата Кош, к моему счастью, — у них один так далеко продвинулся?..»
     — Не буду, Пеша, — пообещал Виктор. — Трепыхаться не буду.
     — Для хороших людей я — Хаси, полностью — Хасюнок, тэ! — напомнил бывший мальчик в плавках. Выскочил в открытую дверь (Артиллерист как раз специально для него распахнул её: нажал кнопку на щитке под ветровым стеклом). Сказал, топча белыми спортивными туфлями раскалённый полуденный асфальт с разметкой из впрессованных в асфальт толчёных перламутровых раковин: — Уходи ты, наконец, Онка-ханх, к ханхам! В кайскую церемониальную сотню! Хоты ей помогают. Когда ты морским артиллеристом Орни по заокеанскому контракту служил, на автобус зарабатывал, строевая подготовка целиком давалась? Сокращённо? Ну, освоишь на месте! Сиди здесь, Тан Ан! Мы тебя сейчас всё равно за так не отпустим, а ты при свидетеле обещал! При Онке, ханхе древнего рода! Сиди здесь! Я сейчас!
     — Хоты так шутят, Тан Ан Витьха, — объясняя (лучше сказать: уточняя что-то для среднепонятливых), буркнул Артиллерист. — «Кайскую церемониальную сотню»! Я что, на самом деле недостаточно ханх?! Сиди тут, Тан Ан. Жара начинается. Вентилятор включу.
     Онка, прежде чем выйти вслед за Хаси, вдавил в щиток другую кнопку. Виктор не обратил внимания, где включился вентилятор, какой он формы, конструкции, как он работает. Лишь заметил: по лицу прошла прохладная волна. Он следил за щуплым Хаси и громадным Артиллеристом, которые, шумно обсуждая что-то, взмахивая руками, даже толкаясь, шли к домику с буквами «Оплата» на крыше.
     У соседней колонки с дизельным топливом остановился грузовик. Виктор пересел в кресло за проходом. Так прогрессор Сухинин совершенно незаметен для Хаси с Онкой. От двери далековато. Но все окна открываются. В крайнем случае… бьются. Знать бы, куда грузовик едет! Куда он унесёт прогрессора Сухинина? Приблизится или отдалится выполнение прогрессорской миссии?.. Машина — новая. Не как у Дальноскока! Ого! Та е — хой! Рельефные знаки на кабине: «Й дел а Хасх Эне. Вал ват». «Вольный ветер» южных степей прилетел сюда через крутые перевалы горного Севера! В отличие от «Фра вина», своего тёзки чентинской сборки, — более мощный в отношении лошадиных сил и менее капризный в отношении горючего. Вон, «Фра вин» подруливает к стойке с высокооктановым бензином, а «Вал ват», как и автобус Артиллериста, готов сосать дизтопливо. Спрыгнул из кабины шофёр. Виктор видел его со спины. Вот наряд! Куда там Ванхиной замызганной спецовке! Рубаха пестрит вышивками. Кожаный жилет и штаны — строчками гранёных халцедонов по швам. Сапоги хвалятся скрипом. Тряпичная повязка-ханха — убогонькая. Тэ та. Украшать голову — не в хайхасском обычае. Чересчур плотно накрывать — и то не в обычае. (Эчетарских шляп вроде сомбреро ни здесь, ни на юге нет). Голова, по «Заветам Тан Ан», — орган, контактирующий со Вселенной, голове полагаются только татуировки: родовые знаки. Но чем проще тряпка, тем круче закрутит её манха или парай, выставляя в отверстии на затылке пышный «конский хвост»!.. Как именует себя братство шофёров Хасх Эне? Лётчик — атховат, ступающий по вихрям. Вертолётчик — хошт ват, жгучий ветер. Моряк — шира вий, знаток пространства, хотя моряков в Хасх Эне мало и флот невелик. Ну а шофёры? Говорил ведь тядя Ру! Говорил! Во время предыдущего сеанса связи по Галактической…
     Один из северных собратьев окликнул южанина, другие поприветствовали сигналами машин. Он глянул туда-сюда, шагая к домику кассы. Виктора, само собой, не видел. Не мог видеть. Но Виктор отшатнулся от окна. Пусть лучше видят Пеша… то есть Жеребёнок… и Тигр, носящий кличку Артиллерист… чем… чем…
     Мысли сбились. Потому что, скрипя сапогами, от Виктора Сухинина удалялся второй Виктор Сухинин с южными татуировками на лице.
     Что говорится о подобном сходстве в хасх энесских легендах об оборотнях?
     При чём тут хасх энесские? Есть и хасанские! О разлучённых братьях, которые должны узнать друг друга…
     Двойник махнул загорелой рукой девушке в оконце под надписью «Оплата». Ещё более загорелая северянка изо всех сил замахала ему. Он показал три растопыренных пальца. Вернулся к «Вал вату». Открутил пробку бензобака. Вставил в горловину шланг. Указатели на колонке дёрнулись: горючее пошло. Когда указатели остановились, двойник уже сидел за рулём. Взревел дизель. Наконечник шланга, цокнув металлом, выпустил на асфальт лужицу — оставшийся соляр. «Вал ват» удалялся. Кто должен был слушать, что кричит из оконца девушка? Разговоров Артиллериста и Пеши он, ясное небо, тоже не слышал. Виктор услышал только немногое (когда Онка и Хаси подошли):
     — Ладно тебе! Ну, платил за горючку не он, а я! Уплачено ведь? Уплачено!
     — В том ли дело, что уплачено? Разочарование, Онка, — такое дело…
     — Я думал, хоты считают южных братьев братьями! Я думал, ты понимаешь: коли есть нам спасение от ценхов и от их липких денег, на которые они скупили всю Хасано, так — от них, от южных! Боевой дух в них жив! Боевой дух, который в нас давно утух! Я думал…
     — Я тоже думал, Артиллерист! А теперь — з н а ю:  не только они да Дракон — наше спасение. Скинь нас возле каменных дельфинов. Там я, простец, вместе с братом по разуму… думаю, он согласится… пеш дойду.

     ***
     Последние метры их пути пролегали по тесной полоске глины и камней между домом в два этажа и рядком огромных — с деревце высотой — цветущих кустов чита, хайхасского горного чая. Понятие «двор» в старой части Анши Дане малоактуально. Баты, батки, батишки лепились на скалистом склоне горы под цитаделью Тано один к одному, как гнёзда летучих ящериц. Виктор вспомнил о чьём-то намерении съездить сюда на такси. Хм!.. Однако старенький таксомотор, в котором сидел водитель без пассажира, тут же догнал их: оттеснив сердитым бибиканьем, остановился перед тем двухэтажным батом — целью путешествия Виктора и Хаси.
     — Альбатрос Исцелитель пребывает в стенах крепости своей, — сказал Хаси. — На кухне окно открыто. И в комнате. Скажи ему: «Приветствую тебя, Альбатрос Исцелитель!» Будет злиться для вида, но, вообще, он любит такое… Почему народа у него — как в торгу ближе к вечеру? Кто за занавеской в окне мелькает?
     Таксомотор бибикнул опять. Хаси, взяв братишку Коршуна за лапу, как слепого, помог пробраться между читом и машиной ко входной двери. Дверь распахнулась. Хаси оттащил Виктора назад. Надо было уступить место двум старым женщинам-хайхаскам, худеньким и бедно одетым, которые несли полуразбитый неопрятный лежак. Именно так называется данный вид мебели на северном хасхане, в Хасано, поскольку нигде, кроме этого маленького, тесного государства, нет мебели с пружинящим матрасом: своего рода большим-пребольшим макраме из отслуживших морских тросов, заключённым в устройство из досок. Есть диван-кровати. Как в старину на Земле. Нет лежаков. Проветриваемых, гигиеничных. Упругих, удобных. С ящиками для подушек и одеял. Кто-то предпочтёт чентинскую перину? Пусть! Там, где много места для больших спален. Кто-то — южнохайхасский войлочный ковёр? Пусть! Там, где не привыкли нежить бока, живя кочевой скотоводческой жизнью. Два полюса, две крайности. Посередине — хасанский лежак, который, скрипя тугими петлями, на которые опирается его мягкость, и тугими узлами, в которых заключена его прочность, занимает золотую мебельную середину со времен Просветителя Ченты. Диван-кровать… говорит Ванха… чьистая пьародия!
     — Давай поможем, — сказал Виктор.
     — Э… мы… не родственники… — странным голосом ответил Хаси. Оглядевшись, пояснил нормальным (ну, почти нормальным): — Смертное ложе. Из дому — долой. Старые люди до сих пор так делают.
     Отодвинулась занавеска на втором этаже, на одном из двух настежь открытых окон с рамами о множестве маленьких квадратных стёкол. На прогрессора Сухинина и Пешу глянул молодой человек. Он был намного старше, чем Виктор или Хаси. Лет на пять. Но это — не главная причина того, что Виктору даже в голову не пришло назвать его, к примеру: парай. Только молодой человек! Медлительный, близорукий, весь какой-то домашний, в безыскусном парусиновом костюме, популярном здесь, на жарком субтропическом Севере среди городского люда средней, так сказать, руки… но — не простой. Он поправил круглые очки, перевёл взгляд на старушек и спросил, адресуясь к обоим с высоты своего положения:
     — Могу закрыть окна? Хотя бы одно. Думаю, душа успела вылететь.
     — Грамотный мальчик Анта, медицину в университете окончил, а обычаев не знает, — сказала одна старушка другой старушке (не ему). — Мы тихо произнесли слова «целый день».
     — Ещё я хотел бы скорее узнать, тэти, каковы другие народные обычаи. Что я ещё должен сделать? — уточнил молодой человек, которого, судя по всему, звали явно не подходящим именем: Альбатрос.
     — Изменился Анта наш? — спросила вторая старушка у первой. Они как раз дотащили лежак до оврага, который прилегал к двухэтажному домику, и намеревались столкнуть злосчастную мебель. Виктор вновь задумался над тем, чтобы помочь… а ещё отметил: традиция отвечать вопросами на вопросы характерна не только для чентине. Для северного хасхана таковая, по всему судя, столь же характерна! Лежак застрял в овражных вьюнках. Старушки вернулись к двери. Первая внимательно рассмотрела Анту, который ждал более информативного ответа. Вторая, вздохнув, последовала примеру первой. Затем старушки долго смотрели друг на друга. Хаси засопел. Старушки обернулись к Хаси. Вторая сказала: — Сэй! Сударь! Ваш труд будет оплачен.
     — Труд? — удивился Жеребёнок.
     — Ну-у-у… — принялась не слишком быстро объяснять первая. — Вы в плаваниях носите грузы… тяжести…
     — Плаваниях? Я? — опешил (говоря по-древнему по-земному) Жеребёнок. В самом деле, опешил. То есть: не просто удивился, а о-о-очень удивился… и ещё немного сверх того.
     — Мы имеем мало досуга для досужих разговоров! — рассердились обе старушки, одновременно и одинаково. — Если донесёте кресло до харры, десять солнц вас устроят?
     — Я всё бесплатно сделаю, — вмешался Виктор. Ситуация была неловкая. Мучительно-неловкая. И… давала и явный ход к дальнейшему накоплению информации об анша данских обычаях.
     — Что ты срамишься! — шёпотом (правда, громким) возопил Хаси. Но обращался он уже не к самому Виктору — к его спине.
     …Дряхлая, склерозная, в порыве старческого маразма своего претендующая на молодецкую изысканность, лестница с фигурными перилами вела на некое подобие внутреннего балкона. Как в английских викторианских особняках вроде того, который (предварительно реставрировав) заняла в Оксфорде большая семья дяди Алима, когда дядя Алим начал преподавать индоарийские языки. Резные двери трёх квартир второго этажа — изысканно-дряхлые, как лестница, — выходили на этот балкон. Молодой человек ждал в правой, настежь открытой. За порогом начиналась однокомнатная квартира. Очень маленькая. Причём кухня за деревянной перегородкой с открытой фанерной дверцей казалась гораздо шире, чем комната. На полу под окном, возле которого минуту назад стоял Анта, виднелся пыльный след: там долго имел место быть лежак, известный Виктору. Эту пыль топтали люди — мужчины и женщины, в основном пожилые, которые сейчас выходили, дождавшись, пока Хасюнок и Виктор войдут. (Другой лежак, новый, до сих пор имел место быть возле перегородки, рядом с крошечным письменным столиком). В середине следа скучал длинный свёрток. Как тот, Эчетин. Но не изогнутый. И не заплесневелый: просто грязный. Пыль — пласт, накопленный, быть может, за десятилетия! — щедро маскировала старую кожу. Анта шевельнул свёрток веником. Свёрток, устало скрежеща и позванивая, перекатился с боку на бок. Кожа лопнула. Веник скользнул по серебристой — удивительно чистой, удивительно яркой — рукояти меча: стилизованной драконьей голове с рубиновыми глазами.
     — Фа, пылищи сколько! — сказал Хаси Виктору. — Давай, я приберу! Кинь в меня веником! Кто сейчас выносит смертные ложа? Старое молодым сгодится! Грамотный весь, а обряды старушечьи соблюд… Что у тебя такое? Это — клинки Альбатроса-Зашитника?
     Кожа расползлась. Сама собой. Сверкнул второй дракон: изумрудноглазый.
     — Говорили: кресло? Говорили: нести? — спросил у Анты Виктор.
     Он совершенно упустил из вида остальных действующих лиц. И сейчас вздрогнул от голоса первой из двух старушек, вошедших следом:
     — Молодые люди! Ещё один маленький заработок для вас! Отнесите старьё за овраг, на помойку.
     — Долю больших братьев принимает меньший брат! — возразила вторая старушка, выкатывая из-за перегородки медицинское кресло на колёсах, в коем, укрытый стёганым одеялом, трясся тучный старый господин в огромных чёрных очках. Очков хватало на всё лицо, кроме прыщавого носа и рта с прыщавым подбородком. Старый господин или просто старик? Нет. Первое. До сих пор не получалось же назвать Анту: парень…
     — Пускай берут они! — фыркнула первая старушка… старая дама. — Кто-то должен снести бижутерию где мусор!
     Старый господин замычал. Вторая старая дама обиделась:
     — Стыдно! Стыдно мне слушать тебя! То, что хранилось в семье на протяжении тысячи лет, переходя к старшему из живущих мужчин рода… — Господин издал вздох или всхлип. Она поправила ему очки. — Всё, всё, всё! Ты попрощался, никаких иных претензий у тебя быть не мож…
     — Наш мальчик возьмёт на себя тяготы общения с таким забюрократизированным учреждением, как городской музей? — довольно резко оборвала её первая. — Помойка! Немедленно! Юноши отнесут барахло на помойку, спустят кресло с Антиным тядей к машине — и получат десять саларов.
     — Утритесь вы своей десяткой! — буркнул Хаси. — Я к вам контрактовался тяжести таскать?!
     Анта был тоже возмущён. Но — по-своему. Во всех смыслах по-своему. На вид его гнев можно было спутать с вежливым удивлением:
     — Тэтя! Помойка обождёт. И музей обождёт. Мечи триста лет — не тысячу, а триста, тэтя, — переходили к старшему из уцелевших мужчин семьи. В данный момент старшим является тядя. Он мечтал их получить. Но — помните все трое: права сопряжены с обязанностями. С долгами. С грехами, за которые потомок, будучи ни в чём не виноват, всецело отвечает перед создателем. Я сомневаюсь, повинны ли мечи в драконьей лихорадке, от которой умер бата, — но пламенные клинки таят беду, я никогда не сомневался! Только беду! Для всех! Кто бы ни прикоснулся к ним! Я готов тащить их до харры…
     — Оба сразу не утащишь, — перебил Анту Хаси. — Профессор говорил: они — тяжёлые. Не стальные. Какой-то другой металл.
     Старый господин шевельнулся. Молодой человек вздрогнул. Старые дамы посмотрели друг на друга. Вторая спросила у молодого человека:
     — Мальчик, ты оплатишь таксомотор? Мы будем должны обоим юношам.
     — Ничего вы никому не будете должны! — визгливо вскричал Хаси. — Сметайтесь, наконец-то, прочь! Оставьте Анту в покое… падальщики… выродки славных семей…
     — Пеша! — воскликнул молодой человек.
     Виктор взял Хасюнка за угловатое плечо. Под тонкой тканью и горячей потной кожей трепетали тонкие, но упругие мышцы.
     — Вс-с-стал бы Альбатрос-Защитник, п-п-посмотрел бы на своих п-п-потомков… — пыхтел Жеребёнок.
     — Юноша! Да, да, вы, а не вы! — громко сказала вторая дама. Виктор понял: обращается она к нему и умеет быть решительной. — Давно заметила, толку от вас тут больше, чем от остальных. Снесите кресло с больным к таксомотору.
     Старый господин всхлипнул снова.
     — Мечи… мечи… тоже… — словно придя в себя после обморока, выдохнул молодой человек. — Чтоб этой серебряной дряни… больше… здесь…
     — Мальчик, — мягким, как одеяло господина (которое она поправляла в этот момент), голосом прошелестела первая дама. — Самоцветов и серебра нет здесь. Я это знаю давно. За годы, годы, годы до того, как твой бата начал прятать штучки в шкафу, — (она покосилась в сторону кухни), — а затем и под лежаком. Штучки — не серебряные. Их можно выбросить. Скоро подъедет мусорщик, он всё увезёт.
     — Увёз бы вас заодно, вы тож не золотце… — со всей возможной внешней кроткостью буркнул Хасюнок. Прогрессор Сухинин надеялся: это — последние его слова перед тем, как он успокоится.

     ***
     Старый господин был тяжёл. Виктор не боялся уронить его на лестнице, скупо освещённой двумя экономичными лампочками. Боялся рухнуть вместе с ним и ветхой лестницей. Но рухнул не он. Под Хаси, который с натужным сопением волок один меч, обхватив его руками, словно беремя дров, треснула ступенька. Жеребёнок, прижимаясь к стене, исторг образец матросского красноречия. Прямой меч легко выскользнул из ножен. Острием вниз рухнул на нижеследующую ступеньку. Виктор не усомнился в подборе слова. Рухнул. Очень тяжело. Доска расщепилась. Клинок — белый и светящийся — прошёл сквозь неё. Рубиновоглазая рукоять застряла: дракон упёрся в край щели своим чешуйчатым подбородком. Хасюнок дёрнул злосчастный меч к себе. Выдернул. Увы, при том забыв о ножнах. Серебристо-самоцветный футляр соскользнул вниз. Старый господин застонал. Вскрикнул Анта, который со своим грузом — вторым мечом — шёл сзади. Дамы синхронно исторгли визг. По лестнице соскользнул Антин меч в ножнах. Хотя, в ножнах он оставался всего секунду. Или две. Или три. А когда выскочил, — засиял таким же белым светом. Господин издал булькающий звук.
     — Несём, несём, сиди ты… — прошептала вторая дама.
     Господин затрясся. Хаси взвыл, впиваясь растопыренными пальцами в кожу вокруг глаз:
     — Рванут!!! Яр ар!!!
     Все (кроме господина) разом вскинули ладони к лицам. Виктору захотелось сделать то же самое. Прикрыть руками глаза… отлично зная: это, мягко говоря, не поможет.
     Заслоняться руками? Нет, надо выть первобытным нечленораздельным воем: криком страха и отчаяния! Предварительно — свалившись плашмя на ступеньку. Мечи — радиоактивны. Заслоняться от радиации бесполезно.
     Видеть альфа-, бета-, гамма-потоки прогрессор Сухинин умел. Научился у Жака. (У кого учился месье Леру? История умалчивает). Радиация — именно вот такой белый злой свет. Он палит неописуемым злым жаром тело, режет глаза, выжигает мозг… Точнее — бесцветный, а не белый. Ещё точнее — обесцвечивающий. От него все предметы вокруг делаются разновариантно-серыми. Но не это интересно. Интересно то, как описывается радиация в хайхасских трактатах по философии яров: «Сила Северо-Восточных гор, свет голубой звезды, не имеющий цвета, свет не света сего, не мира сего, свет потусторонний»…
     Горошина, которую на пляже достал Тигр, светилась так же. И серьга Грома Среди Дня. Но исходил ли от них тогда такой же альфа-, бета-, гамма-поток? Надо вспомнить!
     Радиация, в терминологии древних «Заветов Говорящих с Небом», — яр тал. Сила, которая произнесла слово. Заявила о себе. Яр гор по-другому. Вторая из трёх сил. В отличие от первой, молчаливой силы яр нам, энергии планеты и (шире) Вселенной, которая обычными человеческими чувствами не воспринимается, сиречь безмолвствует. Дядя Алим смог прочесть «Заветы». Он говорит, что хасхан во многом похож на его родной язык: отец на фарси бадар — на хасхане бата, мать — маджар и ма, время, как и движение — руз и ру, дерево — дерахт и дер, беда — бад и бед… Хотя дядя Лёша считает: в хайхасских словах полно русских корней. А тядя Атха, призывая яр, именовал силы иначе: «яр руды маи, бый за ас а, яр щурый маий, бый за ас а, яр мира, бый за ас а» — «сила крови моей, будь со мной, сила предков моих, будь со мной, сила Вселенной, будь со мной». Разберись тут! «Заветы», как и философия яров вообще, — не учебник физики, всё мифологизировано насквозь, чётких терминов и формул нет, расхождений сверхдостаточно… Простые эяне — дамы, Хаси, Анта, старый господин — не видят радиацию. Они видят два серебристых клинка со следами древних молотов. Не видят, как во внутрилезвийных каналах, будто свет в газоразрядных лампах, переливается туда-сюда белое пламя, от которого стены и ступени рядом теряют бурый природный оттенок дерева — становятся серо-пороховыми. Но яры видят яр тал. Тядя Атха, например, видит. Он бывал на подземном радиоактивном озере. Точь-в-точь в середине ураново-свинцового месторождения под вулканом Танно Хаш. Пламенные клинки. Огненные клинки. В разных легендах по-разному… Какое радиоактивное вещество там, в каналах? Сколько? Например, критическая масса урана двести тридцать пять с рудника Танно Хаш, по превышении которой возникает цепная реакция, — около восьмисот двадцати граммов. Клинки — старые. Микротрещины имеют место быть. Если лезвия соприкоснутся и шальной поток частиц долетит от одного канала до другого, может произойти…
     «Рванут!!! Яр ар!!!» — подсказала память.
     Яр ар — ревущая сила по терминологии философских легенд, связанных с яром. Третья из сил. Земной аналог: атомный взрыв. Согласно переводу дяди Алима.
     «Хау дэ блуда миа, бы э и, хау дэ предисес миа, бы э и, хау дэ унивес, бы э и», — говорил, призывая силу хау, тяди-Атхин (согласно характеристике, высказанной дядей Русланом) заклятый друг сэй Пасада, сэйяр из округа Ино. Говорил, подобно всем чентинам, на чентине… а подобной оригинально исполненной атомной бомбы у него, к счастью, не было. Его меч не излучал. И был он у Пасады всего один. Хотя, конечно, — громадный. Для двух рук.
     Как она не взорвалась до сих пор?
     Ваши версии, прогрессор Сухинин!
     Глаза Виктор закрыл. Не руками. Просто закрыл. Зажмурился. На миг. Веки раздвинулись сами собой, когда Анта засмеялся и сказал:
     — Везёт нам!
     — О-о! — простонали дамы.
     Господин перевёл дух. Так это называлось в древности на Земле.
     Мечи лежали внизу, перед закрытой дверью вестибюля. Пестрел оспинами — следами древнего инструмента — серебристый металл прямых клинков. Под ним, словно магма под лунными кратерами, лилось белое пламя. Откуда здесь это всё?
     Прогрессор Сухинин уже собирался задать вопрос вслух. Но задал совсем другой:
     — Хаси… ты… говорил… клинки… очень… тяжёлые?..
     Да.
     Металл.
     Не сталь.
     Другой металл.
     В голове прогрессора Сухинина гремел молот. «Не же-ле-зо! Гаф-ний! И-ри-дий! Но не же-ле-зо!» Ножны — скорее всего — сплав углерода с тяжёлым (почти как свинец) мягким гафнием. Семьдесят второй элемент гафний, группа лантаноидов. Особые приметы: поглощает излучение. Плавится (и то не сразу) при очень высоких температурах. Хотя плавится всё-таки. Дядя Серёжа Мещеряков видел пятнадцать лет назад: гафниевый экран расплескался от взрыва и обдал кипящим тяжёлым дождём реакторный отсек «Буреи». От второго взрыва. Как остался в живых он, а главное — дядя Лёша Гагаркин, который получил во время первой вспышки такую травму позвоночника, что позже, на Венере, тётя Аня честно советовала ему уйти из Космофлота и вернуться на Землю, — только Спаситель знает. Но в целом поглощение осуществляется. А клинки — опять же, скорее всего — иридий. Семьдесят седьмой элемент. Применяется в ядерной энергетике, когда нужны и твёрдость, и термостойкость. И коррозионная стойкость. В сочетании с титаном. Или вольфрамом.
     Кто плавил такие вещи на Эе?
     Просветитель?
     Он, даровав спутникам законы, на двести лет — на всю оставшуюся жизнь свою — превратился в молчаливого, нелюдимого эре-кузнеца.
     Как плавил?
     Где?
     В горне сельской кузни?
     Надо взглянуть на кузницу Ночного Орла в Сэнти Яре.
     Кстати, крепость Тано (старейшая часть, синхронная пребыванию Ченты на побережье) выстроена из плавленого базальта. Зелёного и красного. Самый обычный стойматериал для Земли. А для планеты земного типа Эя в системе звезды Салар за центром Галактики? Прогрессор Сухинин никогда об этом не думал?
     — Они… особенно ножны… очень тяжёлые… — вымолвил Анта, разлепив сухие губы.
     Вторая дама спросила оживающим голосом:
     — Ты уверена, что ювелир честен? Здесь — не серебро, не рубин, не изумруд?
     — Это говорил мой ювелир! — бойко возразила первая.
     Да-с! Хой те, говоря на придворном хасхане!.. Хватит ли банка Хасано, чтобы оплатить хотя бы один меч, когда эяне поймут цену таких материалов для энергетики, — отдельный вопрос, но сейчас это всё не считается ценностью. Гафний — разве серебро? Минералы безвестных чужих миров — разве изумруды и рубины?
     Чужих миров.
     Чужих?
     Пламенные клинки.
     Говорится также: огненные.
     Но эяне не видят альфа-, бета-, гамма-потоков.
     Обыкновенные эяне.
     Не яры.
     Не потомки Тан Ан.
     Прежних Тан Ан.
     В том числе — загадочного Сэнты, создателя государств Хасано и Ченти. Создателя, а затем просветителя. Который принёс своим подданным законы, современно звучащие для тридцатого века Земли: «Все люди свободны, и каждый из них да ответит сам за себя перед создателем, совестью и другими людьми. Поднятый меч обращён против небес, источающих живое пламя, опущенный меч обращён против бездны, в которой стережёт холодный мёртвый мрак. Всё, что ты даёшь другому, да будешь готов принять сам»…
     И ещё более загадочного Онхи, вещего странника, который, топая с посошком в руке, расселил народ Хасх Эне по Затару — от тёплых волн до вечных снегов…
     Яры и сэйяры, призывающие все силы сразу, есть только на материке Затар. В Хасх Эне, в Хасано, в Ченти. Покидая Затар, они через год-другой теряют свои способности.
     Дверь подъезда распахнулась. Толстяк-таксист — с виду контиец — рыкнул на хорошем городском хасхане:
     — Что вы тут уронили? Машину кто вызывал? Ищу вас, жду, ещё и… что у вас гремело так?
     Сразу ответил только старый господин. Он опять застонал и всхлипнул. Дамы, Анта, Виктор были опять совершенно немы, Хаси смог заговорить лишь два-три мгновения спустя:
     — Сила наших гор. Незримое пламя, которое щадит только достойных.
     — Тэ-тэ! — протянул таксист. — Меня пощадит? Я думал: она, впрямь, — какая-то… а она… ну… прямо никакая! Серенько всё. Простенько. Коляска разбирается? Тядю сажать на заднее сиденье или как?
     Незримое пламя.
     Незримое.
     По словам древних «Заветов Тан Ан». Кандидат многих наук (физика в их числе) Онха отказался публиковать монографию на основе материалов своей предпоследней диссертации. Дядя Руслан говорил. Планета Мир, она же Эя, до сих пор живёт полуправдой старых мифов.
     Вторая дама обернулась:
     — В общем, ценности здесь нет? Мы это забираем? Я понимаю Анту, молодёжь скептически относится к древним титулам, но молодость по-своему права… юноши, несите всё в машину, не роняйте!
     Что говорил в таких случаях дядя Хуан-Анхель?
     «Где негатив, там надо видеть и позитив».
     То есть, дядя Мба. Сейчас его зовут: дядя Мба.
     Мальчишка Медведь-богатырь триста лет назад поднял два клинка. Таких же. Или так же устроенных. (Мнение шофёра Ванхи о том, что мечи зарядились по-новой, можно игнорировать). Половины критической массы дали единую массу, началась цепная реакция. «Непостижимо-яркий огонь казался мраком. Непостижимо-громкий звук казался тишиной. Войско Таце испарилось». Из легенды о Медведе-ханхе. Перевал Старая граница до взрыва был выше на сорок метров. Это — уже не из легенды. Дядя Коля Терёхин пересчитывал раза четыре. Радиация там сейчас — в пределах значений природного фона. Через Старую границу по Старому кайскому шоссе двигаются харры, идут пешеходы. Антин отец, да, погиб от лучевой болезни. От драконьей лихорадки. Но, к счастью для Эи, — не от нового атомного взрыва! Это — негатив или позитив?
     Или… это — как?
     «Яр руды маи, бый за ас а, яр щурый маий, бый за ас а, яр мира, бый за ас а»…
     ««Хау дэ блуда миа, бы э и, хау дэ предисес миа, бы э и, хау дэ унивес, бы э и»…
     У сэя Пасады был один меч. Двуручный эче. С рукоятью в виде асо, белого ястреба. Сэй впервые достал эче из футляра с жирной пылью и размякшими грязными жемчугами, когда тядя Коли оканчивал свои расчёты, а они вчетвером — сэй Пасада, тядя Атха, дядя Лёша и кай гор Ночной Орёл — готовились встретить на перевале Старая граница контийский кавалерийский полк. Полк они разгромили. Дядю Лёшу долго мучила рвота. Тядя Атха и кай гор получили раны. Это для них, яров, был пустяк, раны на миг, но всё-таки! Сэй Пасада вообще не пострадал. Его убили в другом бою. За два или три дня до того как будущий прогрессор Сухинин увидел у капитана повстанцев белую бусину…
     Виктор разобрал кресло. Загрузил его в автомобиль. Не быстро. Очень быстро. И аккуратно. Теперь — назад к каю-исцелителю и к его верному Хаси! Надо вырвать у них незримый свет (который, к счастью, опять занял место в ножнах). Тоже — не быстро. Очень быстро. Чтобы лишить эян возможности задуматься на тему: отдать или не отдать? Итак, половинки с критической массой внутри — опять в ножнах-экранах. Протесты старой эянки — второй из двух, первая ушла в дом, — надо погасить улыбкой:
     — Я… это… вам… отнесу… отвезу… а там, у вас, отнесу… в подвал… у вас же есть подвал… где никто не ходит… и закопаю в землю… я, если надо, бегом сбегаю… и туда, и сюда… но — туда, где никто не ходит! Закопать их надо по отдельности! Не вынимая из ножен! Ни в коем… н… я прошу вас, вы меня дослушайте!
     Прогрессор Сухинин боялся: она закричит. Хуже, — заплачет. Так или иначе, — перебьёт его. Женская истерика — гораздо страшнее мужской, хоть тядя Ру и считает, что отличаются они только тембром голоса. Страх был велик… очень велик… но, к счастью, беспочвенен. Она дослушала его. Выцветшие зеленоватые глаза остались холодными. Дряблые щёки, бледные от пудры, не дёргались. Подкрашенные тонкие губы шевельнулись, когда она, всё выслушав, сказала:
     — Любезный! Мы нуждались в безвозмездной помощи и благодарны за неё, но мы не нуждаемся в бесплатных советах. Ещё раз спасибо. Да проживут сто лет родители такого сына… и — не смею вас задерживать! Силу гор кладите в багажник, за детали кресла. Чтобы не таращились простецы.
     — Поверьте… — опять начал Виктор. — Это опасно… очень опасно… это… вы должны знать… должны… и соблюдайте диету… больше молока… вообще белков… витаминов…
     — У вас много свободного времени, раз вы отнимаете его у нас?
     Ладно.
     Позже Виктор вычитал в одной книге двадцатого столетия такую фразу: диктатура здравого смысла. Хороший выбор, когда приходится выбирать между нею и диктатурой безумия. Ну а когда — между нею и властью разума? Настоящего разума, для которого Вселенная — не предел возможностей, а только поле приложения сил? Да-а! Та е, тэ-э!..
     Не думать о двух массах, способных превратиться в одну критическую… не думать… не думать!.. Но всё равно, когда таксомотор скрылся за горой, с вершины которой взирали на Аншу Дане пять башен Тано, прогрессор Сухинин поневоле сказал сам себе ещё раз: эти люди транспортируют атомную бомбу. Местный вариант конструкции. А сколько таких бомб всего? А где все остальные? А в общем… работайте здесь, прогрессор Сухинин, на практику вы летите только в следующем году, рапорт об академическом отпуске можно передать через дядю Руслана.
     — Падальщики, — выдохнул Жеребёнок, провожая автомобиль глазами. — Трупоеды. Хой, до чего тошно братку Коршуну смотреть на это на всё…
     — Слышит! — шёпотом произнёс молодой человек. — Слышит!
     Хаси оглянулся. В раскрытом окне квартиры, соседней с обителью Анты, стояла первая из двух старых дам. Любовалась видом Северо-Восточных гор, которые отсюда, проецируясь на край неба над гостиницей «Солнце для всех», выглядели особенно эффектно.
     — Хм… — заметил Виктор, ещё не зная до конца, что именно он скажет. — Хм! Мне утверждали: хайхасский обычай велит провожать конного гостя до коня, а пешего — до порога.
     — Не-не, Тан Ан! — Хаси мотнул тёмно-русой головой. — Гнездиться ты будешь у меня! Сказано — сделано! Не вырывайся!

     ***
     — Если ты чего-то не понимаешь, Коршун, сразу спрашивай! — сказал Жеребёнок, когда они шагали по вечерней остывающей улице среди одноэтажных домиков из грубого камня, которые нависали над ущельем, озираясь окошками на скалы, тяжко нависшие над ними. Это был даже не тот район, в котором жил Анта. Это была (выразился Хаси) «самая ни на есть Анша Дане, знаешь ты, безо всяких, знаешь ты, туристов». — Я, и правда, хой как люблю рассказывать! А главное, Тан Ан: говорю о древних обычаях — и сам начинаю относиться к ним… как к древним обычаям. Которые можно соблюдать, а можно упускать из вида. Не как к самой жизни. Понимаешь? Задавай, задавай вопросы! Я стану тебе деньги втихую давать, чтобы ты отдавал бате. Типа — платишь за жильё. А ответы на вопросы — всяко даром! От всей души моей!
     — Я при деньгах, — сообщил (вернее, напомнил) Виктор.
     — Опять ты не понял ничего!
     — Я много чего не понял. Вот — пример: у нас под ногами. То и дело вижу брошенную медную мелочь. Буквально повсюду. То одна зара-звёздочка, то две, то сразу целое созвездие! На тротуарах. На клумбах. Людям деньги не нужны?
     — Звёздочки, Витьха, — не нужны. — Хаси снова мотнул головой. — Черномазые, ясны звёзды над горами, когда дремлет целый мир, скоро заграбастают нас к себе. Как сотую провинцию. Была Хасано в древности частью Ценхи, пока Защитник-Альбатрос не отделил её по перевал Старая граница, огнедышащую гору Танно Хаш и свинцовый рудник Танно Хаш, — будь, Хасано частью Ценхи по-новой! Не хочешь? Утрёшься нехотя! У кого все деньги, у того и весь банк. Бумажки-солнышки нам худо-бедно обменяют. А никелюшки да медяшки… кто  станет с ними канителиться? Заранее долой!
     — Ченти, Сотня, — поправил Виктор. — Центи на контине. Ты злишься, когда тебя дразнят: палида, то есть линялый или бледный? Чентинам так же обидно, когда их дразнят: ценхи! Черномазые. Ну, грязные. Не надо бы так.
     — Знаешь, Тан Ан, мы здесь, в Хасано, только и делаем, что делаем кому-то всякие одолжения. Кого-то понимаем. Кому-то идём навстречу. Ну, чтоб там кто-то не изобиделся. А как, если самые обиженные окажемся вдруг мы? Как дальше жить? Мы для всех для них, контишей и ценхов, — теханы…
     — …то есть беглецы? — досказал Виктор. — Давно хочу знать, отчего. История… быль учит: кто уж в самом деле беглецы, — так это чентины. Просветитель, служа младшим офицером у хандмара, впал в немилость. Спасая жизнь свою, пересёк Тар. Воины следовали за ним. Увидав скалу Китовый хвост с сосной меж вершинами, кто-то из них сказал: «Цента! Сотник! Скала даёт жизнь вольному дереву, скалы дадут волю нам!» Основали замок Тано — Стан, Остановка. Вокруг него — ведь сотней беглецов дело не кончилось и, по примеру Ченты, ушли за Тар многие, — возник город Анша Дане, Вдоль Потока. Это, сам знаешь, — на хасхане. Сын Просветителя, Ире Пахарь, основал новую резиденцию, город Ино в среднем течении реки Дане, — река стала называться уже по-чентине: Асор, Ястребиная. Вывел туда всех желающих, поселил как колонистов. Научил их возделывать, наряду с простыми хлебными злаками, дорого ценившийся кугум, сахарный тростник. Лишь тогда потомки беглецов перестали воспринимать себя самих как потомков беглецов. На хасхане, да и на позднем чентине: теханов. А раньше ведь…
     — Тэ-тэ! — воскликнул Хаси. — Кто кому рассказывать будет, ты мне либо я тебе?.. В общем, всё верно. Если развернуть наоборот, — вообще верно. А если забыть, где провёл своё детство яр-кай Волк восемьсот лет назад…
     Виктор, зная, что будущий яр-кай Волк провёл своё детство на плантациях Ире-кая, уловил странные нотки в голосе Хасюнка. И — говорит дядя Руслан — перевёл стрелку:
     — Вот! Смотри! Опять монеты в две звёздочки лежат целым созвездием! Не меньше ста! За пятьдесят можно по телефону-автомату позвонить. Сто зар-звёзд — одно салар-солнце. Мороженого купить…
     — Недельки через две-три не купим мы мороженого, станет у нас всё, как у ценхов в остальных девяноста девяти провинциях! — перебил Хаси. — Меня Артиллерист на сей счёт просветил. А его — сам Дракон. Ты, Тан Ан Витьха, быстрее трать свою находку,  прикупай что-нибудь, когда придётся: мыло… спички… крупы… сахар… только в крепких, слышь ты, упаковках!.. Вон наш бат. В нашем посудном шкафу — целая ваза медяков. Я, было, тоже удивлялся: «Ма! Зачем?» Она: «Да пусть лежат…» Ты с ней громче разговаривай. Глуха. Бревном ударило. Во время землетрясения.
     Скрипучий мостик переправил Жеребёнка и Виктора через овраг. Калиточный (если он не возле двери, а возле калитки) звонок со ржавой кнопкой и пузатым корпусом сердито забрюзжал. За окном, которое было видно сквозь широкую щель в каменной ограде, дважды мигнула электрическая лампочка. Никто не отозвался. Хаси начал шарить по карманам. Шаря, рассуждал вслух — не только о ключе, каковой избегал встречи с пальцами:
     — Альбатрос… он-то? Он? Альбатрос может без отдыха перелететь Тар и вернуться. Батарый фуш он! Домашний гусь! Мешок с салом и дерьмом, у которого крылья приделаны, чтоб напрасно болтаться! Дракон… хоть завяжу я теперь с Драконом, ты у нас есть, больше никто нам не нужен… короче, в тот день, когда Дракон велел мне за ним приглядывать, мне и было сказано от рыбаков: если Говорящие с Небом — правда, коль взаправду прилетали они в старину и прилетают сейчас, то сокрытое оружие Просветителя Ченты, а равно ближних, рано ушедших его наследников, которое дастся в руки истинному их потомку, не опалив вселенским огнём, — правда и подавно! Сотни лет пройдут, но клинок наследника узнает. Наследник тот будет истинный яр. Владеющий тремя силами: яром крови своей, яром предков своих, яром Вселенной. Где же ключ?
     — Способный призвать все три силы, — поправил Виктор, вспомнив, как тядя Атха в таких случаях поправлял тядю Ру и отца.
     — Тэ, тэ, Коршун! Такие в потомстве Альбатроса-Защитника — кая Золотого побережья и всего Хасано — рождались. Медведь-ханх последним был. Погиб он мальчишкой, потомства не оставил. Многоюродная родня спихнула власть на шею Анши Дане манх кая. Меньшего князя. Он подданным Альбатроса считался. Откуда взялись мечи у баты нашего Анты? У Анты спрашивай. Если знает. Да если скажет. Батарый фуш! Такой ум, такие знания, а обо всём судит-рассуждает, как сытый гусь во дворе… которого сегодня покормят, и завтра покормят, и послезавтра, и… где же этот ключ? Посеял я его, что ли? А где? У Анты? Да, там что-то звякнуло-упало, когда жуткая тэтя жуткого тядюшку из кухни выкатывала.
     — Чем он жуткий? Стар, беспомощен.
     — Моя бабушка знает их с той поры, как все они жевали горную смолу молодыми зубами, без драконьих лихорадок да параличей! — Хаси вдруг забыл о кармане.
     — У слова «паралич» есть множественное число?
     — Вообще, нет, — согласился Хаси. — Гром Среди Дня возил им горный жёв делать наркоз ночным клиентам, а старые сами посасывали. Чтоб пальцы не тряслись. Другие бы вмиг всё своё дососали. Через год. Иль около того. А у стариков, у обоих, только год назад проступили первые язвы. Но зато как Антин бата лицо сделал Онхиному человеку! От Онхи не отличишь!
     — Уснувший был врачом? — спросил Виктор. Как будто бы для того, чтобы заглушить в памяти слова баты Коша, сказанные в грузовике во время просмотра передачи из Уандана: «Гар похож на Сэнту лишь в той мере, в какой Онхин ханхай-говорун похож на Онху»…
     — Оба они — врачи. Ну, трое. Хоть Анта решил жить по-честному. Не как старые. Детский врач. На детской «Скорой помощи». Долг — спасать людей, надо этим и заниматься. Не вилять. Он, ещё манхой будучи, так решил.
     — Хирурги чаще всех других спасают умирающих.
     — Старые могли аж по-доброму. Бывало, Антин бата сшивал на Островах у Дракона таких порезанных… — (Хаси присвистнул). — А чаще бывало: старушек молодушками делал. Вообще, переиначивал весь внешний вид. Стража рядом пройдёт — не узнает. Ещё он мальчиков в девочек превращал. Платили ж хорошо! Девочка на пляже, с мальчиком сравнить, гораздо больше зарабатывает.
     — Тож целуете пробой? — раздался сзади мужской голос. Громкий, уверенный, но… как бы сказать… неуверенно выговаривающий слова.
     К калитке, с трудом заставляя собственные ноги повиноваться, буквально побеждая их на каждом шагу в трудной, ему одному понятной борьбе, приближался знакомый дежурный с переезда. (Переезда, на котором остановился Ванхин грузовик, пропуская ночной состав). Лицо, говорили в старину, пылало: золотистый загар сменился багровостью, рыжие усы казались на этом фоне какими-то зеленоватыми. Одна рука болталась из стороны в сторону. Другая шарила по карманам. Глаза, тоже налитые кровью, шарили по лицам: от Хаси — к Виктору… опять к Хаси… опять к Виктору…
     — Сана, сын! К… кого ты при… и… пёр? — вновь заговорил он. — Ква… а… артирант? М… мать дома? Бу… у… удет она меня пилить, что я с начала начал? А ка… а… ак я должен кувыркаться? Ну, вот ты, сын, ма… а… аладой че… е… елавек, скажи мне: как? Дежурить по ночам на Горячем переезде я могу то… о… олько с охлаждением! Достань из кармана ключ. Открой. Вот тут ключ.
     Хаси, бросив взгляд на Виктора, полез рукой в карман чёрной униформы. Достал связку из трёх латунных предметов, размером своим напоминавших о древнем земном фильме «Золотой ключик». Отпер калитку. Оглянулся. Несмело сказал:
     — Бата!.. Ты б лучше пил, что ли!.. Жёв, он ведь…
     — Эх, сана! — перебил дежурный. — Только смола меня берёт! Толь… ко смо… ла! К тому же… как я, хлебнувши, врачебный пост перед сменой пройду? При хозяевах-ценхах все идут на смену через врачебный пост!.. Сана, рассуди-ка и ты! Наши простецы неучёные рассудили по-своему, а я желаю знать, как ты, с наукой со школьной своей, у… мо… за… клю… чишь. Хозяин железной дороги — ценха. Хозяин рудника, на который дорога по ночам возит рабочую силу под конвоем, — ценха. Совпало? Совпало. Чем же это пахнет-воняет…
     — Бата! — вскричал Хаси, вталкивая его в калитку. Дождался, когда войдёт Виктор. Запер её изнутри. Гораздо спокойнее (хотя не совсем спокойно) сказал, тягуче-хрипло удлиняя слова, как отец: — Бата… а… а! Людей в кра… а… асном сейчас везут не туда, а оттуда, ты разве не заметил? Хозяином рудника Танно Хаш всегда был ценха. Причём на… а… астоящий! Подданный ханданата. Или — последние годы — республики. — Жеребёнок секунды две мерял Виктора взглядом. Виктор делал вид, что ничего не замечал. — Ребят в красном туда привозили из Ценхи ещё при контишах. Нынешнего их папу-президента, кстати, тоже привозили, но он оттуда удрал. Ты — правое слово, бата, — лучше пей «Одним глотком»! Не трави себя безвозвратно! Алкоголизм можно вылечить!
     — Ценхи сейчас ру… у… угаются так: у… умный! Тэ-тэ! — вновь захрипел и забулькал горлом Хасин отец, борясь с тремя метрами довольно ровной булыжной дорожки до входной двери домика над оврагом. — У них, у черномазых, нынче самое наистрашное ругательство — такое вот, да: у… умный! Страшнее, чем у нас: ту… тупой! Ка… а… ак я врачей пройду после «Глотка»? Ты ду… у… умай! А от жёва… ни да… а… авления… ни за… а… апаха…
     — … только язвы на всём теле и чёрная кровь! — окончил фразу Хаси. —  Дай опять ключи. Я все свои у Альбатроса Исцелителя посеял.
     — Ты по… о… осеял, а кто урожай соберёт? — (Бесцветные глаза на кровянистом лице налились кровью). —  Я ныне человек рабочий… мать — глуха гостей караулить-ждать… у… умный…
     — Обожди-ка! — перебил Хаси. —  Ты кого подозреваешь? Анту? Кто к нам придёт урожай собирать? Анта? Не знай ты его, — мог бы глупости болтать, а ты его с вот таких лет знаешь! — (Хаси отмерял в воздухе сантиметров пятьдесят над уровнем дорожки). —  Обвиняешь человека в грехе, а доказательств у тебя нет, это — хуже, чем если бы ты сам этим же грехом согрешил! Закон Тан Ан! То есть, Сэнты Прародителя. А старик Антин умер. Это — чтоб ты знал.
     — И-ы-ы… — Хасин отец замахал руками. —  Сана… а… а… я же не хотел сказать, что… ну, и… и… извини, сы… ы… ын!
     Хаси остановился. Упёр руки в бока. Хотел ещё что-то сказать. Хотел сказать — заметно было — ещё многое. Но тут распахнулась дверь домика. На крылечко, толкая один другого и стараясь один другого перекричать, выскочили два маленьких мальчика-близнеца:
     — Бата пришёл! Бата — опять пьяный!
     — Входи, не жди нас, — велел Хаси Виктору.
     — Мать будет возражать против того, что я вселяюсь? — спросил Виктор, входя в дом.
     — Пускай что хочет, то и говорит! — намного более трезво рыкнул, отвечая за Хаси, Хасин отец. —  В локомотиве руля нет, дома руль есть!
     Из комнаты в тесные сени с остеклением из мелких-мелких (буквально по квадратному дециметру каждое) стёклышек в пыльных тёмных рамах вышли сначала сердитая девочка чуть старше близнецов, а потом — женщина, которая, всплеснув руками в просторных рукавах хайхасского халата-плада, приготовилась сказать что-то грозное… но ничего не сказала. Одна её рука с облупившимся розовым лаком на ногтях быстро скользнула к связке из таких же трёх ключей, перенося их с гвоздя рядом с дверью в карман. Другая рука сделала в воздухе неопределённый жест. Хасин отец рыкнул:
     — Бата — пьяный!
     Женщина сказала девочке:
     — Ну, лад, я — быстро. Я к новой соседке за овраг сбегаю. Сами управитесь.
     — СбЕгаю или сбегАю? — крикнула девочка, проверяя пальчиком с таким же лаком на ноготке пуговку такого же плада, но маленького. Виктор уяснил, как перекликались слова на хасхане (так же, как на одном из старинных земных языков) и почему слова были сказаны так громко (слуховые аппараты здесь, в небогатом старом районе Хасано, наверняка, — редкость). Тем временем женщина исчезла за входной дверью. Девочка не смотрела ей вслед. Близнецы занимались делом, явно привычным для них — и явно нелёгким. Хасин отец, преодолев сени и кухню, шумно рухнул среди комнаты. Мальчики вцепились в его верхнюю одежду. Один расстёгивал блестящие пуговицы, другой высвобождал отцовские руки из чёрных рукавов. Минуты через три был снят китель. Ещё минуты через две — брюки вместе с сапогами. Подошла девочка. Сердито фыркнув, взяла бату руками под мышки. Братья ухватились за его ноги.
     — Снова большой большую дозу принял… хой, принял… — раздались в сенях у Виктора за спиной два мужских голоса. Он не оглянулся. Отметил боковым зрением: две личности неопределённых лет, скудно одетые и преизрядно помятые. Говоря — «помятые», надо иметь в виду в первую очередь лица, заросшие довольно-таки длинной щетиной, золотистой у одного и рыжеватой у другого. Хаси тут же сказал:
     — Ты их не бойся, Витьха, люди смирные. Простые пеши. С самой зимы гнездятся. Из оврага через щель вползают. Бата их не выгнал. Эти, проверено, — смирные, а какие вместо них приблудятся — угадай поди!
     — Меньшой… ды… дык! — икнул обладатель рыжей щетины, отпив что-то из мятой консервной банки. —  Мы ж были нынче в порту… дык… нет «Розы» на рейде! Объявится, — на ней в моря уйдём… в тот ж день… тэ-тэ-ы… обещано ж…
     Дети, все трое, волокли отца к постели. Он приоткрыл один глаз. Чуть погодя — другой. Сказал вполне трезвым (если сравнивать с теми двумя) голосом:
     — Извиняй, я забыл тебе довести приказ, Кисьха-страж ещё тем днём, тебя не было, приходил и строго запретил брать жильцов в комнаты. Его сверху заставили. Приезжих ценхов к Соседским дням везут, селить станут. Согласится ли браток в сенях с пешами жительствовать? Тогда да… а… ай, мелкие, осторожно! Разорвёте бату пополам! Хватит, хватит, бросайте меня здесь, я сам взберусь на лежак! Фур! Фур, говорю! Ветром сдуло!
     Последнее относилось к детям. Они с трёх сторон теребили отца. Как детёныши в горах, которые, играя, таскают взрослого коша за хвост и за шерсть. Первое, наверняка, — к Виктору. Дети убежали в другую комнату, пеши перегыгыкнулись в сенях, а Хаси сказал отцу:
     — Бата! Он — тоже на Соседские дни. С Юга он. Наш единокровный братишка. Не ценха… не чентин, из-за Дане привезённый… между прочим, между прочим!
     — Я в саду посплю, — заверил всех Виктор. —  Надувной матрас с собой. —  Подумав, добавил, чувствуя, что говорит не для ради словца: — Предки наши при стадах на голой земле спали!
     — Сын, отведи его к Кархе, — влезая на лежак, прокряхтел Хасин отец. —  У них один балкон чего сто… о… оит… братишкину южную семью из сорока человек пяти поколений можно разместить… братишка в обидах не останется… и студенту Онхе, коли он сегодня вернётся, мы скажем туда к вам рулить… а мне одеяло дай. Дети, дайте одеяло! Бата — пьяный! Бата хочет спать!

     ***
     — Карха! — ещё раз крикнули Виктор и Хаси вместе, довольно дружным (отрепетированным за два предыдущих раза) хором. Хаси добавил: — Ты что, сам после смены отрубился? Карха!!! Ворон!!!
     Дом — из серого камня, как и тот, в котором жил Анта, но не двух-, а трёхэтажный и с огромным, как площадка для оркестра в театре, овальным угловым балконом второго этажа, — оставался нем в быстро густеющих южных сумерках. Вернее, северных. Треугольный, как Южная Америка на Земле, эянский материк Затар, на котором расположены Хасано, Ченти и Хасх Эне, лежит в южном полушарии планеты. Причём первый — ближе всех к экватору, а полюс — на территории последней, во владениях рода Ный. Сумерки быстро густели, появлялись звёзды, над океаном (выбирая место, куда приводниться) белел серпик маленькой эянской луны, но дом оставался нем. И тёмен. Ни одно окно на всех трёх этажах до сих пор не осветилось.
     — Хой, эг! — ругнулся Хаси, помянув эянскую нечисть, которую не следует поминать при луне (а если подумать, вообще не следует). — Я согласен, в каждой квартире — артисты, музыканты, но не может быть концерт у всех сразу! Карха!!! Ты жив там?!!
     Эта попытка оказалась удачной. Скрипнула не видимая за краем балкона дверь. Над каменным бордюром в виде драконов показалась маленькая лохматая голова в круглых, как у Анты, очках. Лицо не различалось на фоне темнеющего неба. Только очки блеснули. Но вполне различалась причёска. Говоря о ней — лохматая, можно уточнить (как любит говорить тядя Ру там, на эяцентрической орбите, где сейчас висит среди первых звёзд его орбитальная станция): ну о-о-очень. Говоря о ней — рыжая, надо прибавить: настолько рыжая, что оставалась таковой даже в сумерках.
     — Вам Карху или переночевать негде? — спросил вежливый детский голос.
     — Ини, — сказал Хасюнок, оглядываясь на Виктора. Виктор вспомнил: ини — эянский воробей. Это скромное имя звучит на всех материках. Даже в хайхасском Заполярье, где серо-пёстрая бойкая птичка вообще никогда не водилась. — Почему он до сих пор у него?.. Смотри, как учится! Когда я уходил от них ночевать на пляж к своим пешам, он еле-еле мог три слова произнести: «здрассты», «доссиданыя», «сысыбо». По-моему, тэ — очень близко рядом с вами, с Тан Ан. Очень древний народ. Очень талантливый. Хоть и живёт до сих пор в рабовладельческом законе.
     — Хаси, ты? — спросил мальчик. — Хорошо, на балкон ты не сразу лазил. Она с гулять пришла. Держу её. Залазь. Карха концерт трубит. Его ма в порт ушла на мешки. Бросаю ступенькой.
     — «На мешки»… — передразнил Хаси полным неожиданной ехидцы голосом, ловя корабельный штормтрап (который упал с ближнего дракона). — На какую кучу мешков взошла? Большую? Маленькую? Ближнюю? Дальнюю? Плохо учишь!
     — Так говорите, я слышал сам, — проинформировал их мальчик, пока Хаси лез.
     — Всё равно, Воробей, изъясняйся грамотно! — перепрыгивая через дракона на балкон и освобождая трап для Виктора, старательно-сердитым голосом потребовал Хаси. — Надо: ушла в порт шить мешки. Змею держишь?
     — Держу. Вы иногда так говорите и друг друга понимаете. Я мимо самый здесь рыжий буду.
     — Иногда — не всегда. И не все. Малограмотные. Ты слышал, чтобы Анта говорил так? Науку вместе с Онхой делаешь — а болбочешь, словно рыбак с Островов! Или ты свою науку так же делаешь: лишь бы поняли?.. Братишка южный! Ты там, никак, замер? Я понимаю, на коня без трапов влезают, но ты уж сообрази!
     — Делаю науку, как могу, и всё равно её плохо люди понимают, Онха сам плохо даже.
     Оба они перевесились через дракона, глядя на братишку Витьху. Прогрессор Сухинин понял: да, всё тайное когда-нибудь становится явным, нужно каяться в грехах своих, конкретно — в грехе страха!
     — Видите ли… — начал Виктор, не двигаясь вверх и даже отдёрнув руку от следующей ступеньки. — Ты сказал: змея. Ты уверен, что Ини её удержит… а сам не пострадает? Она — ядовитая?
     — Змея-барабанщик, она и в Тэ Ра ядовитая, но эта пришла без зубов, — успокоил Хасюнок. — Без зубов и вся в крови. Год назад. Влезай. Боишься?
     — Да не то, чтобы боюсь, но в детстве как-то… Сама пришла?
     — Тэ-тэ! — Хаси кивнул. — Утром Карха выходит орнийскую гимнастику делать, — она спит кольцом на тыкве. До сих пор любит спать на тыквах.
     Балкон осветился: за стёклами двери, ведущей в комнату, ожил, наконец, электрический свет. Когда Виктор, заставив себя подняться, перелез через дракона, золотые прямоугольники света легли на щербатый кафельный пол и громадный — литров пятьсот — котёл в середине полуовала. Можно было теперь разглядеть: котёл закопчён не снаружи, а изнутри. Странно. Высветился и кремовый костюмчик Ини. На худом мальчишеском плече висела, как дюймовый кабель в пёстрой изоляционной оболочке из переплетённых ниток, змея-барабанщик — эянская гремучая змея. Не очень крупная. С метр. И не очень решительно настроенная. Она вяло, как бы позёвывая, разевала пасть. Шипения не было слышно. Зубов в пасти не было видно: узкие тёмные губы, розовые гладкие челюсти, красноватый раздвоенный язычок. Хвост дрогнул всего раз, прошелестев чешуями-погремушками, когда мальчик перекладывал змею на громадный — больше метра в диаметре — оранжевый глобус у стены. Виктор торопливо отвернулся, как бы ища, где пристроить рюкзак. Спросил равнодушным тоном:
     — Вы втащили такую тыкву на балкон? Ини помог?
     — Росли крупней, — заверил Хаси. — И её сюда не тащили. Шла сама. В смысле: росла. Тут и созрела.
     — Шла сама? — повторил Виктор, следя за дверью. По ту сторону стёкол, отодвинув тюль, возник человек.
     — Ты не ценха, тядя, но ты разговариваешь вопросами, — сказал Ини Виктору. — Горная тыква. Летом растёт, оставляет везде свои фрукты, зимой спит, летом снова растёт. Высоко. Может на девятый этаж к профессору забраться. По балконам лазит, как гимнаст или вор. Такая сама. Многолетняя.
     — Он не из Ценхи, — заверил мальчика Хаси, тоже глядя на дверь. — Хайхас он. Наш южный брат. Приветик, Карха, мы тут у тебя воздухом дышим!
     — Да понял, — отозвался человек, выходя на балкон. «Говорящие» имена кое-кому кое-когда всё же годятся. Кархе — в частности. Загорелый, остроносый, с чёрными, не очень длинными, но (как и у мальчика) ну о-о-очень растрёпанными волосами, он всем своим видом говорил: Ворон я, Ворон. — Рад, что дышат свои. Привозные ценхи, которых мы сегодня встречали перед гостиницей, нравятся мне мало…
     «Ты же сам — местный хасанских чентин, как дружинник Дракона и старый знакомый отца студент Дэне!» — хотел возразить Виктор. Но Хаси возразил гостеприимному хозяину раньше, хотя и совершенно по-другому. В чентинском, кстати, смысле. Вновь ответил вопросом. Пускай и не на вопрос.
     — Карха! Ценхи, которых вы не встречали, но которые в своих кожаных куртках и со своими «кошачьими хвостами» понаехали сюда без приглашения и без торжественных встреч, — нравятся тебе больше?
     — Тяди, тяди, Карха сегодня, что не улыбает никому, — вмешался Ини. — Я стал всё понять. Он тоже сыграть встречный марш.
     — Какой встречный марш? — не понял Виктор. — Для кого?
     — А-а-а… — простонал гостеприимный хозяин, кладя на свои чёрные лохмы смуглую руку с татуировкой в виде птицы
     — Какой встречный марш? — повторил вопрос Виктора Хаси. Другим голосом. Надо полагать: с другим смыслом. — Вы поёте песни! Песни, Карха! Хорошие песни! Пусть и называют их глупыми контийскими словами — «е страда», на улице!
     — Милости прошу к кайскому церемонмейстеру, он объяснит, если это вообще можно хоть как-нибудь объяснить… — Хозяин взялся за голову двумя руками. — Кайский распорядитель церемоний… я имею в виду нового распорядителя, старый был культурным человеком… считает: встречный марш для ценхов должно сыграть всё, что способно играть. И мы играли. Мы играли встречный марш. Двадцать пять раз. Как проклятые… как подневольные ханхаи… как…
     Не договорив, хозяин пнул ногой тыкву. Змея буквально подпрыгнула. Хвостовые погремушки застучали.
     — Утешь хищницу, — серьёзным голосом велел юный тэ. — Да сам утешься. Онха говорил: злись, не злись, мало меняется, надо злиться мало.
     Карха нанёс по несчастному плоду ещё один удар. Кулаком. Тыква смачно треснула. Ворон велел:
     — Иди за стол и учись, человек из Страны Да! Приедет Онха, всё проверит, а если плохо выучишь, вернёт тебя туда, где взял!
     — Иду, учусь словам с выражением. — Ини, как полагается у них в Плодоносных просторах Тэ Ра лицам невысоких рангов, сложил руки на груди. Повернулся. Вошёл мимо Кархи в дверь, нараспев повторяя: — Во-о-орованный во-о-оробей во-о-орвался к во-о-орону… во-о-орованный во-о-о-оробей…
     — Зачем ты спровадил манху? — с укоризной в голосе спросил Хаси. — Хотел новый политический анекдот рассказать? Я без тебя знаю. Ценха-президент — настоящий хозяин всех новых хозяев, которые по частям купили весь Хасано на его липкие сахарные миллиарды после того, как на зимних торгах сахар вдруг вздорожал раза в три, — подносит послу Страны Да хлеб на званом обеде. Говорит по-чентине: «Бона ди, вей! Приветствую жизнь!» А хлеб ему — на тэском: «То тэ, хали, а ва, то тэ! Говори по-нашему, шут, что придуряться, говори по-нашему!» Нет у ценхов своего хлеба. Лет десять не сеют. Летом везде — кугум, кугум, кугум… зимой на каждом окне — рассада, рассада, рассада… всю землю, вплоть до цветочных горшков, под сахар заняли!.. Думаешь, на реке Асор благодарны Стране Да за то, что тэ не позолотили свой хлеб, как ценхи — свой сахар? Ну-у-у! Для Тэ Ра сладкая жизнь обходится всех стран дороже, по самым грабительским расценкам, одно слово — Страна Да… но черррномазые ооопять недовооольны! Ценхи всегда и всем недовольны! Везде! И всем!
     — А-ы-ы… — простонал Карха. — У ценхов хоть реально существует обычай подносить хлеб гостям, а у нас в Хасано вообще не принято совать только что приехавшим гостям какую-либо еду… да ещё — стоя… стоооя… ну, зовут гостей поесть, за едой исподволь разговор затевают… но ясь никому в руки не суют! Едят хайхасы, знаешь сам, сидя. За столом или на земле, рядом с котлом. Стоя они говорят с врагами. Либо — стоя, либо — верхом, в седле. Стоя хайхасы еду не поднооосят! Никогдааа неее подносииили! Ты в школу ходил без докуривать чужие окурки. Ты учил быль. Когда я соберу денег на учёбу, я уговорю тебя, и мы станем студентами вместе. А ооон… церемонмееейстер… выволок громааадный хлебище… громааадный рог с молочным вином… а-а… врать самому и участвовать в чужом вранье… одинаково… а-а-ы…
     — Плюнь! — Хаси взял Карху за плечо, приподнявшись для этого на цыпочки. — Вот самый честный-то нашёлся! Труби в свою трубу…
     — Хасюно-о-ок!!! — перебил Ворон, отталкивая его одной рукой и прижимая к себе другую (ту, которая расколола несчастный овощ). — Я трубил!!! Я весь вечер трубил в свою трубу!!! А сейчас… ты извини… я — пьяный… мне — не до гостей… долго будет не до гостей… валите вы отсюда…
     — Серьёзно, Кар? — спросил Хаси. — К слову, ты до сих пор не знаешь: у Анты Исцелителя умер отец, а к нам приехал Витьха — Говорящий с Небом. Тэ, тэ. Витьха — Тан Ан. Сегодня он прилетел. Для всех он — южный братишка, на Соседские дни Онхой привезён. Завтра я сведу его к ребятам на видеостудию «Континент Ак»…
     —… и завтра мы обо всём поговорим, Жеребёнок! — уже не перебил, буквально оборвал Ворон, хватая Виктора и Хаси за плечи. — А се… го… дня… ва… ли… те… от… сю… да… ва… ли… те… вон… ту… да… в две… е… ерь… са… ми!.. А то!!! Я!!! Вас!!! С балкона!!! Побросаю!!!
     Виктор измерил взглядом высокую, но не широкую фигуру и вдруг понял: обещает — побросает. Без штормтрапов.
     Хаси — тоже посерьёзневшим голосом — сказал:
     — Ну, ладно. Мы — у Анты. Для всех своих.
     Прогрессор Сухинин и его местный консультант прошли через освещённую комнату. (Обстановки Виктор не заметил, только уловил: за письменным столом сидит, подперев руками голову, гладко причёсанный и донельзя огорчённый Ини). Через тёмную прихожую. Щёлкнул замок: Хаси, побывав тут, надо полагать, не в первый раз, возможно — не в сотый, ориентировался, как у себя дома. На лестничной площадке, стараясь равномерно осветить все выходившие сюда двери квартир, растерянно мигала слабая экономичная лампочка в красивом плафоне: стеклянной копии морской раковины. Виктор первым двинулся вниз по ступенькам. Остановился. Подождал, пока Хаси захлопнет дверь. Спросил:
     — Сколь помню, приглашать гостя к котлу, а уже за едой расспрашивать о новостях — обычай чентинских эчетаров, уборщиков сахарного тростника. Значит, от них он пришёл к хайхасам
     — Он ушёл к ним от хайхасов как многое то, от чего хайхасы отказались, будучи не в силах вернуть. — Хаси вздохнул, спускаясь вслед за Виктором. — Пользы он им не принёс. Им, ценхам, ничто пользы не принесло. Жрут всякую дрянь… а пить им вообще нельзя, косеют хуже, чем мы… а — захапали! Забрали всё наше! Вся их Великая равнина по самые горы Уандай, на которых в древности никто не жил, потому что жить там невозможно, — отнята у хайхасов. только дрянной сахарный тростник, который иссушает землю, привезён из Конти!.. В общем, Тан Ан, первый свидетель мой — создатель, вторым свидетелем будешь ты: я поступлю в университет. Для начала — перестану корёжить свой язык, употребляя безграмотные бабкины словечки. Хорошая женщина была моя бабка, здоровье своё всё спортила, пластая улов у Дракона, чтобы я ходил в школу… чтобы я ходил в школу не для чужие окурки докуривать! Год трачу на латание дыр в знаниях. Поступаю. Изучаю архивы, какие не уничтожены за восемьсот лет. И доказываю: все ценхи, начиная с горбатого Ире, недостойного сына Сэнты-Прародителя, — грабители, захватчики, растратчики! Таковы есть… таковыми были… нутро у них такое… и Сэнта среди них — последний настоящий человек!.. Ты покойников боишься? Если нет, — валим к Анте.
     — Покойников? — переспросил Виктор.
     — Их самых! — (Хаси замедлил шаги, ожидая, когда Виктор откроет дверь из подъезда на улицу). — Якобы знатоки якобы народных обычаев тебя не испугали, но Антин бата до сих пор лежит на столе. Покойник должен сутки лежать на столе. До похорон. Хозяева живут обычной жизнью… чаще всего — зовут друзей… из числа тех, кто не боится покойников… пируют… беседуют… я покойников не боюсь, а ты — как?.. Кухня — за перегородкой. Стола из комнаты не видать. Свет, если Альбатрос зажжёт поминальную свечку, не помешает. Дверь есть.
     — А как Альбатрос? — оглянувшись вверх, на балкон, который чётко выделялся тёмными драконами на фоне разгоревшегося Ока Вселенной, спросил Виктор. — Ему не до гостей.
     — Ему как раз до гостей, Тан Ан. В одиночестве, знаешь, как тоскливо! Собака,  кот… и тэтка за стеной. В общем, — пошли!

     ***
     На дне оврага за знакомым домиком с кустами чита горел костёр. Большой, но неяркий. В дымном чадном огне сгорал старый лежак. Анта сидел рядом на оцинкованном ведре с крышкой. Он не оглянулся, когда они подошли. Тем более, что за оврагом бесшумно возник другой человек, мужчина средних лет, и обратился к молодому человеку с вопросом:
     — Иду, костёр у вас, всё в порядке?
     — Всё в порядке, хот, я сижу на ведре с водой, — заверил его Анта, вздрагивая и оглядываясь.
     Незнакомец скрылся за бурьянами.
     «Хот, охотник, — мысленно повторил Виктор. — На зверей и птиц охотятся в городе?»
     — Пришли, — вздохнул Анта. — Хоть вы пришли. Родню — как хошт ватом сдуло. Всю. Сколько её у меня есть. Прибежала, убежала…
     — Тэ-тэ! — Хаси усмехнулся, садясь у костра по-турецки, скрестив ноги, и жестом предлагая сесть Виктору. Прогрессор Сухинин воспользовался приглашением, но сел не на землю: на свой рюкзак. — Такой большой манха вырос, а в тэткины сказки верит! Настанет полночь, откроется печка, выскочит оттуда рыжий эг с пятью ушами да хвать тебя, одинокого, за мизинец…
     — Ну, зачем ты! — сказал Виктор. — Бывает! Я совсем недавно перестал бояться одиночества. Змей до сих пор боюсь.
     — Яра сатар, смятение силы, неизбывный ярский страх. — Хаси кивнул. — Тан Ан, как и все яры, тоже хоть чего-то да боятся… не всего подряд, как простые простецы, чего-то одного… но зато уж — боятся…
     — Одиночество, — повторил молодой человек, разворачиваясь к ним вместе с ведром. — Нуй, не… ну, нет… здесь — другое… здесь — бездна… смерть… не просто взял да перестал двигаться, дышать, разговаривать…
     — Я думал, врачи на эту тему спокойные. — Хаси вздохнул. — Вас ведь тренир… ну, учат. В покойницком классе. Дабы заранее привыкали, Анта-кай.
     — Чтоб я этого больше не слышал! — разозлился вдруг молодой человек.
     — Чего, куда, кого, чему? — выпалил Хасюнок. — Чего из двух последних?
     — Оба из двух последних. Ни «Анта-кай», ни что к смерти можно привыкнуть, — объяснил Анта более мирным тоном. — Смерть баты — вторая за эти сутки. Он — хотя бы стар. А если умирает ребёнок? Неродившийся ребёнок…
     — Бата Кош вернулся, — голосом человека, вспомнившего вдруг что-то очень важное, произнёс Хаси. — Зови его. Зажжёт новый огонь. Ты ж — детский врач! Вас, вроде, не нудят патологические роды с выездом на место принимать. Это — Витьха, он — Тан Ан. Я тебе говорил? Напомни.
     — Кто знал, что это роды? — Анта вздохнул. — Диспетчеры мало что поняли из её криков. «Такой маленький, у него есть глазки, ручки, ножки, умирает, ну скорее, вы, скорее!» Ясны звёзды над горами, детская бригада — на выезд… а там… там… — Анта помолчал. — Она не хотела рожать. Отец не хотел, чтобы она ложилась на операцию. Лупила кулаками по животу. Спровоцировала выкидыш. А что с ней было потом… тэ-тэ… короче, пляжная курица поняла: она убила человека! Беззащитного человечка, у которого есть глазки, ручки, ножки, а главное — право жить! Она металась с ним по квартире. Я бегал за ней и ждал, когда подействует успокоительное. Успокоительное не действовало… — Анта закрыл лицо руками, приподняв очки на лоб. — В прокуратуру сообщат… или не сообщат… дело не моё… пусть судит её создатель… я — всего лишь детский врач… моя компетенция — простуды, поносы, в крайнем случае — ушибы… пусть судит создатель…
     — Тэ-тэ… тэ-тэ… — дважды повторил Хаси. — Однако, Альбатрос, не сидеть же тебе в яме всю ночь! Идём! Лежак догорает, огня почти нет. Я знаю, где ваш совок для угля, закидаем гарь землёй, что уж зря пресную воду тратить… и — втроём эг не страшен! Будешь ставить поминальную свечку? Я могу спать при свете. Что сказал муж?
     — Суеверный я совсем?!  — воскликнул Анта, отнимая руки от лица и движением головы возвращая очки на переносицу. —  В сорок восьмом веке имеем место жить!.. Чей муж?
     — Её. Отец ребёнка. Ты упоминал.
     — Я упоминал её отца! Какой муж? Тринадцать лет ей… скоро исполнится… ребёнка ей подарил турист… которого она, можно сказать, вообще не видела… всё произошло на новом ценхином пляже «Солнце для всех», ночью, после дикой пьянки… девочка в купальнике!.. Эг не страшен пятерым. Пятерым друзьям. Каждый друг — за одно ухо из пяти, и эгу не вывернуться. Так гласят легенды.
     — Девочка в купальнике, — повторил Хаси. — Так ведут себя и тэтки, на которых ни один купальник не налезет! Появляются дети, для которых «отец» — едва-едва слово. Семьи складываются поздно…
     — …а распадаются часто, здесь ты прав. — Анта кивнул головой. — Я понимаю: нищая Ценхи… богатое государство — значит, нищая страна… элементарно голодная… да, голодная… завалила сахаром весь мир, но сахаром сыт не будешь… сахарными отходами — тоже… каша из выжимок тростника глушит чувство голода, даёт так называемую ложную сытость…
     — Ты говорил, ты говорил, — деликатно перебивая Анту, тем самым согласился с Антой Хаси. — Мы, по крайней мере, сыты. Всегда были сыты. Даже когда туристов и в помине не бывало. Рыба только на стол забывает приплыть, иди да лови, тёплые вулканические воды у Островов откармливают её так, что весь мир удивляется. Тыква лезет в окна вообще сама собой: вулканическая почва… тёплые зимы… её даже сеять не надо. Голод ни разу не грозил никому.
     — Как и роскошь, Хаси, — так же перебивая, чтобы возразить, а тем самым согласиться, дополнил Анта. В их компании это было, наверное, общей манерой. Наряду со сложными длинными предложениями, унизанными бисером многоточий.
     — Ну, что такое роскошь?.. У Ночного Орла в горах, в его владениях, — целая скала из чистого золота. Если Гром не врёт. Я — о другом. В Ценхи рождаемость растёт, пусть медленно, в Хасано рождаемость падает. Причина? Какова причина? Не наша ли сытая весёлая бедность?..
     — Подожди, подожди! Сейчас ценхи есть наши хозяева…
     Хасюнок содрогнулся. Глянул на Анту со страхом. На него… на Виктора… опять на него:
     — Альбатрос! Я думал, только у дураков мысли сходятся!
     — Дураков нет, ценхами кто-то здесь шибко доволен, — сказали из темноты на простецком «портовом» хасхане. Откуда-то сверху. Со стороны, где скрылся бесшумный незнакомец, которого Анта называл: хот, охотник. Там шли двое. Шли не по-охотничьи. Да. Двое. Кажется. Хоть шума хватило бы на двадцать человек. Тучи закрыли Око Вселенной, а огонь больше мешал, чем помогал смотреть. Говорит чентин, с детства знающий северный хасхан. — Анта здесь кто? Ба дар. От Дракона — солёный привет. Дракон сказал, привожу дословно.
     Голос, вроде, знаком…
     — Ба дар, Анта-кхайсан! — поздоровался второй с южнохайхасским прононсом. — Впусти ханха странствующего, дай ему кров и ночлег у твоего порога, на твоём шарфике! Влезут ночью воры, наступят на меня, проснусь, схвачу их за мизинцы, вот какая польза! Для Витьхи я тащу новость. Витьха, друг детства моего сопливого! Прыхвет! Ну, не тащу. Веду. — (Хайхас скатился в овраг и чуть не сбил чентина с ног). — Гадай четырежды: кто это? Если угадаешь. Эн Кенер за четырнадцать лет увеличился в несколько раз.
     — Привет, — сказал Виктор на земном языке. К огню сошёл сержант-гвардеец с чемоданчиком и в одеянии контийского туриста. Следом, ловя куртку, которую колючие вьюнки пытались с него содрать, пробился второй друг эянского детства прогрессора Сухинина: Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный.




     Новые сказки затмили былое

     — Альбатрос Исцелитель, зачем жертвы? — ворчал Онха, раздеваясь возле вешалки до чёрных трусов с множеством белых цифр «1». — Ханх обязан поддерживать походный тонус, как и гвардеец сите президента, нежить бока ханху не пристало! Спортивную форму я начну восстанавливать утром. Энеш дал мне повод убедиться, насколько жирен и рыхл телесно я стал, одолевая формальности, связанные с последней диссертацией.
     — Онха! — взмолился Анта. — На вот, тебе и Энешу, хотя бы гобелен с моего лежака! Утром я согрею воды, постираю его…
     — Мы с Энешем просто сбегаем до рассвета на море, искупаемся, и ничего не придётся стирать, тратить пресную воду! — Онха захохотал смехом своенравного князя, изрекшего (пусть — в виде шутки) волю свою не отменимую. — Воров буду хватать за пятки. За мизинцы — вышло из моды.
     — Что тут воровать… — печально усмехнулся Анта, наблюдая, как гвардии сержант (тоже в одних плавках, но не оцифрованных) укладывается спать на абсолютно голом и — гостеприимный хозяин это, увы, знал — относительно чистом полу.
     Гвардии сержант, покосившись на Жеребёнка и Виктора, которые стелили рядом с лежаком Анты палатку для своих походных снов, хотел что-то сказать. Но заговорил опять Тигр:
     — Прокхладненько… кхрасота!.. Воровать будут всё. Даже то, что ты вчера хотел, но не успел выбросить. Ценхов в Хасано — больше и больше. Граница, считай, не существует. За границей — там, у них, — по-прежнему ничего нет. Зимой Дракон имел досуг, его люди вполне явно возили в коренную Ценхи то, что он тайком привозил из-за океана. Сейчас Дракон занят. Рыба двинулась. А у ценхов — говорю, как говорил, — по-прежнему ничего нет, кроме сахара и денег. Липких денег. Я не пойму, от чего липких: то ли от сахара, то ли от крови. Сегодня рано утром гражданин президент сам расстрелял у себя в кабинете обоих новых хозяев нефтепромыслов Золотого побережья. За измену Свободе. С конфискацией неправедно нажитого, само собой.
     Гвардии сержант, ещё раз покосившись на Хасюнка и Виктора, опять промолчал. Анта ещё раз вздохнул, устраиваясь в постели на лежаке поудобнее:
     — Ладно, дорогие гости! Явится с прогулки придверный кот, — вы волей-неволей переберётесь на палатку Витьхи. Там, где вы угнездились, — котовье лежбище.
     — Придворный? — уточнил Онха.
     — Пёс? — уточнил Виктор, глядя на клочковатого лопоухого пёсика странной розоватой окраски, который вылез из-под Антиного лежака и мостился перед последним, устраивая бородатую морду на хозяйских шлёпанцах.
     — Это у игрушечного Хасано-кхая — полный двор придворных, от которых, как и от него самого, стране проку нет! — вместо Анты возразил Онха, закрывая рукой глаза от света лампочки на письменном столе. Анта хлопнул себя ладонью по лбу. Другой рукой дотянулся до выключателя. Лампочка погасла, в комнате остался только свет Ока Мира. — Пёс носит титул: необходимый. Если быть точным: совершенно необходимый. Куда ни ступишь, — везде пёс. Утром встанешь, — под ногами тоже пёс. А кот у них… у него… придверный. Вон он.
     Спрыгнув на пол с форточки кухонного окна, в комнату проник крупный кошак. Да, кош — горный тигр, а кошак — домашний кот. Рыжий, судя по всему. Как у Ванхи.
     — Явился! — приветствовал зверюгу Анта. — Надо хотя бы закрыть дверь на кухню. К утру начнётся хошт ват. Сквозняк уже шевелится.
     — Ты уверен, что закрыть нужно… или хотя бы можно? — убирая руку от лица, спросил Онха. Виктор глянул в ту сторону, куда смотрел он. В сторону фанерной кухонной дверцы. Кот лежал на её пороге. Тело — в кухне, голова с лохматыми бакенбардами — в комнате.
     Засмеялись все, кроме Анты, кота и пса. Молодой человек несмело возразил:
     — Хошт ват ведь сдует вас с порога прямо в море… через овраг…
     «Хошт ват, жгучий ветер», — повторил про себя Виктор. Явление природы, в честь которого именует себя недавно созданное боевое братство южнохайхасских вертолётчиков. Грозное, надо сказать, братство. Грозное и явление. С ледяных горных вершин дует знойный ветер. Сильный. Горячая буря. Как фён в Альпах, на родине Дитриха. Нано Анар — дед Эна — рассказывал, Или не он?.. Воспоминания плыли перед глазами Виктора пёстрой чередой. Глаза сами собой закрывались. Прогрессор Сухинин с трудом сообразил: хозяин задал ему какой-то вопрос и ждёт ответа.
     — Что? Что вы сказали?
     — Говорю: отшиб мне всю память весёлый денёк! — Анта заставил себя улыбнуться. — Гостей сначала кормить надо, а затем уже спать укладывать. Прошу к столу!
     «Ты меня, добра молодца, прежде накорми, напои, в бане выпари да затем уж расспрашивай», — явилось то ли из сна, то ли из воспоминаний о земных сказках. Онха и гвардии сержант оглянулись, сидя за письменным столом, с которого было убрано всё, кроме телефонного аппарата и тарелок. Так, тарелок на столе раньше не было! Даже пустых. Виктор тряхнул головой. Гвардии сержант — то есть, второй друг эянского детства Эн Кенер — понимающе усмехнулся. Онха никак не среагировал. Гостеприимный хозяин — тоже… хотя бы потому, что его перед столом уже не было: он, отодвигая пазовые дверцы на перегородке между кухней и комнатой, — это оказался длинный высокий шкаф, — шарил по пыльным полкам с каким-то коробками, деревянными ящичками, банками, бочонками, даже глиняными горшками. Снял, одну за другой, пять стеклянных баночек. Перенёс на стол. Онха сверкнул походным ножом со множеством лезвий и всяких иных металлических штук. Заскрипела, открываясь, первая жестяная крышка. Тем временем Анта ушёл на кухню, где горела свеча. Щёлкнула другая дверца: судя по звуку, — железная. А, холодильник! На Земле в двадцатом веке были такие! Дверца щёлкнула ещё раз. Хозяин вернулся, неся на руке, как пять браслетов, пять кругов колбасы. Тёмной, прокопчённой, с аппетитным запахом. Более аппетитным, нежели дух кусочков рыбы в тыквенном маринаде, которые Онха, работая ножом, вываливал из банок в тарелки.
     — Хой! — воскликнул Эн. — Когда я ел копчёную колбасу? Ещё в школе учился, кажется…
     — Я её тоже люблю, — сказал Онха. — Колбасный вкус — праздничный.
     — Свежезажаренное мясо — в два раза праздничнее! — усмехнулся Эн. Зубы у него были белые-белые. Не чентинские. Особенно яркими казались они на загорелом лице. Глаза тоже выделялись. Светло-серые. Тоже — не чентинские. И не хайхасские, впрочем. Такие были у его мамы — тэти Олит. Там. В Ино.
     — Как знать, как знать! — заспорил Онха. — Мясо на ледяном Юге — что ни день, а колбаса — не каждый месяц. С ней возиться надо. Молоть, набивать, коптить… и ждать, когда она, в конце концов, окажется готова!
     — Праздничный вкус, — повторил молодой человек. — У нас всегда была колбаса. Но мы её редко ели. Бата держал запас на чёрный день. Рыбу с тыквой, в общем, — тоже. «Придёт чёрный день, соседи будут жрать свои сапоги, а мы, сын, — наш шкаф…» — Анта отвесил пустой баночке зычный щелчок двумя пальцами одной руки, безымянным и средним, оттянув их другой рукой. На Земле, в древности, подобные шутки назывались: щелбаны.
     — Рыба с тыквой, уверяю вас, вкуснее, чем каша из тростниковых выжимок, — заметил Виктор.
     — Много не ешьте! — вскричал Онха с шутливым испугом. — Когда обожрёшься, потроха начинают снизу давить на лицо, глаза сами собой закрываются!.. Кстати, Альбатрос, — добавил он своим нормальным голосом, — студенты засмеялись, слушая эти словеса, почувствовали себя большими знатоками медицины, и остальная часть моего выступления проскользила легко, как охотник на лыжах. Отличные ребята, отличный университет! Мой бата знал, где можно учиться весело, где можно научиться кое-чему, а где можно кое-чему весело научиться! Правда, их взгляды на силу мира яр и носителей силы мира яров столь же ограниченны, сколь и твои.
     — Ты выступал у медиков! — Анта удивился и обрадовался… немало при всём при том огорчившись. — Хой, а я дежурил!.. Свои взгляды на древнее учение о яре и ярах я, о Онхар-кайсан, ограничиваю только разумом. Но — ограничиваю. Чтобы не лепилась гнилая заплесневелая мистика.
     — Зря ты! — возразил Онха. — Я освобождаю философию яра от какой бы то ни было мистики вообще! Я заявляю: те, кого у Энеша в Ченти называют сэйярами, и те, кто у него в Ченти, у нас в Хасх Эне и у вас в Хасано является сэйярами и ярами на самом деле, — дхве, говорил тядя Ру, бхольшие рхазницы. Я, Онхар Ный, заявляю: ярами могут стать все. И станут. Все, кто пожелает. Все, кто не испугается. Все, кого не одолеет лень. Я знаю, как сделать простеца… простого человека яром. И говорю: сделаю это я, Онхар Ный, обновивший древнюю философию яра. Мои свидетели — вы и создатель.
     — Философия яров… здравый смысл… вот, в самом деле, несовместимые вещи… — начал Анта.
     — Стой! — перебил Онха. — Остановись на втором шаге, потому что и первый твой шаг неверен! Я говорил: яров? Мною сказано: яра. Хау, произносят у Энеша в Ченти. Всё наше горе, Альбатрос, — откуда оно? Вот откуда! То, к чему у Витьхи на Зэмбле йо-ги, мо-на-хи, са-му-ра-и некоторых кланов едва подбирались, тратя десятки лет изнурительного труда, — у нас, эян, в руках с рождения. Не у всех эян. У одного из миллиона. Но — с рождения, Альбатрос! Сэйяры и яры — они, может быть, не прямые потомки Говорящих с Небом в полном смысле слова. Но они есть. Живут в этом мире. Все, кто хочет жить среди людей мира, а не в Пещерах молитв, — живут среди людей мира. Действуют. Примером служат. Для тех, кто готов следовать примеру. Хоть и мало их, всех вместе взятых. Простецы… пхростые схмертные, как говорилось на Зэмбле… уходят во Вселенную — на родину свою — только после смерти, отжив мирское, причём уходят без возврата, в то время как яры летают среди звёзд, сколько захотят, и возвращаются назад, в мир, когда им угодно. Причина этой огромной — я не спорю, в самом деле огромной — разницы? Вот причина: яры знают, что такое яр. Хау. Энергхия. Она — разумна, Альбатрос. Разумна, но бестелесна. Оная, как признаёт даже бата Кош, вселяется в тело человеческое…
     — Вовремя ты вспомнил бату Коша! — сонным голосом просипел Хаси, приоткрывая один глаз. — Говорил он тебе в том году, до ареста: «Сын мой, ладно бы ты совсем ничего не понял, да ведь понял, но по-своему! Эг разумен. Хитёр. Тебе с ним не сравниться. Но без тебя обойтись он, да, не может. Телом эг не наделён. Чтобы грешные наслаждения пережить и сласть греха ощутить, ему нужен ты. Которого эг, наездившись-натешившись, бросит где-нибудь возле дороги, как Гром Среди Дня — загнанную лошадь, украденную ради потехи, а не ради заработка».
     Виктор вдруг увидел и понял: Хаси говорит эти слова, не сидя за столом, а лёжа на расстеленной палатке рядом с ним, прогрессором Сухининым.
     — Хорошо, эг так эг. — Онха, привстав с пола возле входной двери, оглянулся в сторону Хаси, а затем, почему-то, в сторону Энеша, который до сих пор молча слушал всех, лёжа на полу возле порога кухни. — Теперь, Хаси, вспоминай, о чём и в чём я спорил с батой Кошем. Об эгах как о малой падшей части силы Вселенной хорошо говорил тядя Леха. Мал я был, мало помню, зато мой бата запомнил всё… а я скажу: вы, северные братья, по примеру Грома Среди Дня, часто поддаётесь эгу! Отдаляетесь от создателя! Надо нам за вас браться! Надо нам с вами объединяться, пока не съели вас граждане президенты с папами Эчетами да Ёнешами! Сдревле разрубленные территорией Ченти, как ствол секирой, хайхасы срастутся вновь. Я приучаю себя говорить о хайхасах в целом, в общем. Не всегда у меня это получается. Но я твержу себе: то, что является нашим и вашим настоящим, суть агония великой державы. Страны богатырей. Которая страдает и болеет не от старости, а от раны. Рубленой раны, полученной извне.
     — Всё-таки нашим и только потом вашим? — спросил Анта.
     — Будь осторожен, при северных говоришь! — посоветовал Хаси. — Мы, северные, всё ваше южное по-своему разумеем! И из всего делаем дерьмо!
     — Ценхи в делании дерьма преуспели больше вас, — буркнул Онха, поняв больше, чем сказал Жеребёнок.
     — Эт точ-но, Пет-ру-ха, — согласился вдруг Энеш. — Я, вот, по пути сюда сделал это самое из мороженого. Завтра пойду во двор и, вместо тех двух порций, выдам…
     Все засмеялись. Виктор — последний. Онха первый погасил улыбку:
     — Я — о другом. Болезнь, которая сразила хайхасов, не изнутри пришла. Снаружи. Причина глубокого вырождения, вырождения души, — есть причина внешняя. Это мною уже сказано и, думается, доказано. А вывод я сейчас сделаю парадоксальный, друзья! Вроде бы совершенно бездоказательно, без основ, без предыдущих ступеней я выставлю перед вами такие слова: главная беда хайхасов, как южных, так и северных, — в том, что мы умеем бороться только против внешней заразы. Вам, как и нам… короче, всем нам нужен — постоянно нужен — какой-нибудь злодей, чтобы мы в сравнении с ним оставались добродетельными. Всем нам нужен сильный враг, чтобы мы оставались сильными в дружбе. Кто? Без разницы! Лишь бы — враг! Эг ли бесплотный, человек ли во плоти…
     — Ты не передёргиваешь? — спросил Жеребёнок.
     — Укажи мне, что, как и где я передёргиваю, следуй завету Орла Просветителя, вашего предка… либо сразу заповедям вещего Онхи, Говорившего с Небом, на идеях которого Сэнта основывался, иначе я тебя самого обвиню в передёргивании! А для начала — дослушай, что я говорю.
     — Онха, тут поняли твою мысль и хотят сберечь твоё время, потому я так тороплив и настойчив. — Хаси был, действительно, на редкость тороплив и настойчив для человека, к которому выражение «засыпает на ходу» не применимо лишь оттого, что он лежит. — Бата Кош говорил, переживая после вашей с твоим батой Атхаром-яром ссоры: «Эг смеётся! Эг любит, когда его ханхаи друг дружку бьют!» Другой смысл…
     — Другой? — переспросил Онха, глядя на Энеша. — Я, вот, вижу тот самый. Чтобы оттенить сходство деталей, возьму пример с дальнего, Дракон говорит, берега. Эн участвовал в ролевых играх по видам и романам о сэйярах света и сэйярах тьмы, когда школьники… а вся беда в том, что не одни только школьники… разделяются на две команды по ролям и бьют друг друга палками, оструганными вроде мечей? Те, кто избежал этой болезни, вразумляют их, говоря им главное: сэйяров тьмы не было и быть не может по определению. Игроки слушают. Вроде бы — слышат. Иногда — спорят. Иногда, особенно в последнее время, когда участились травмы, — кивают. А затем… опхять за схвоё!
     — Я играл в сэйяров, но по-другому, — сказал Эн Кенер. — Просто во дворе.
     Анта и Хаси хором вскрикнули. Энеш смолк. Онха оглянулся по сторонам — и, словно никаких особых перемен в своей аудитории не заметив, продолжал лекторским голосом:
     — Всё хорошо, друзья, одно вот плохо — мы удалились от темы! Давайте наспех вспомним, с чего мы начали. А начали мы с того, что враз понял даже маленький рыжий тэ Ини! Яр. Хау. Энергхия. Она живёт в телах людей. Но увы, люди способны  только   т р а т и т ь   яр.  Мало  кто  способен  его   у п о т р е б л я т ь.  По чёткому списку целей. С определённым списком задач, которые надо решить во имя достижения целей. У вас это есть, друзья? Ответьте честно! — Онха выждал секунды три. Видя, что у Хаси приоткрылся рот, с напором продолжил: — Вот так!  А  уж  и с п о л ь з о в а т ь  яр  способны единицы. Один из миллиона? Широко берём! Единицы, да и всё! Не возражайте очевидному. Не мешайте мне повторять: я, Онхар Ный, намерен сделать всех живущих людей ярами. Не ищите в моих словах противоречие. Мир станет миром яров, а Онхар Ный возглавит этот мир, чтобы вести его дальше в будущее. Ничего иного, кроме ныне живущего мира, у меня нет. Стану пользоваться тем, что есть. И… цели своей достигну.
     Прогрессор Сухинин шевельнулся на расстеленной палатке. Он готов был крикнуть: «Онха! Молодец! Это же — мои мысли твоими словами: переформировать то, что существует, но не способно правильно жить, будучи сформированным неправильно! Давай дружить, друг моего эянского детства! Давай работать вместе!» Но крикнуть он не мог. Потому что понимал: он видит мир сквозь опущенные веки, в красноватых неярких тонах… тона делаются всё тусклее… тело тяжелеет, отказывая разуму в выполнении его команд… и он, прогрессор Сухинин, в общем говоря, — дрыхнет мёртвым сном.
     — Интересно получается, чиги, — вмешался Энеш. — Мир будет миром сэйяров. Яров. Бо-га-ты-рей, говорил тядя Леха. То есть, людей, способных использовать э-нер-ги-ю Вселенной. Возьми меня в свою школу, Онха! Через четыре года, когда я уволюсь в запас, приём ещё будет? Я, в общем, уже сейчас пристрастился к хау мира, как дед Анар на пенсии — к тростниковке. Представляешь: я совершенно не хочу спать! Совершенно! Хотя спал в последний раз ещё на учебной базе. В поездах — что за сон? То пьянь орёт, то жульё шуршит. Я как-то понял: есть способ не спать. И не сплю. По этому как раз способу.
     Красно-тусклый сквозь опущенные веки Онха оглянулся на Эна с видом личности, которую перебили не по делу. Красно-тусклый Энеш оглянулся туда-сюда. Устроился поудобнее. Для долгого разговора. И начал этот разговор в уверенности, что собеседников искать не надо:
     — На самом деле, Онха! Тот путь, которым идёт мир, а особенно Ченти, — ведёт в никуда. Прирастает количество, нет перехода к новому качеству. Пятнадцатый год республика кого-то копирует, догоняет, обгоняет… а оно нам надо? Это ли нам надо — гнаться за тем, кто сам не знает, куда он, собственно, бежит и с какого обрыва в какой овраг рухнет? Зачем подстраиваться под заокеанскую кризисную экономику, их вредоносную технику, самоубийственную технологию? Своего, что ли, нет? Есть! Не из числа — употреблять, а тем более, не из числа — тратить. Как раз по статье целевого использования! Твой па — тядя Атха — у вас в Хасх Эне столько полезного начал! Перенимать да перенимать! Были первые попытки. Вон, даже контину старую заменили при Свободе на специально разработанную письменность — сложную, но близкую к вашей чараяр, чтобы наши специалисты могли читать литературу Хасх Эне. Продолжать бы! Строить вместе новый мир! По-нову! На базе очень старой — здесь ты прав — основной идеи! Такой же старой, но прочной, как граниты, на которых лежит весь наш материк. Я объяснил? Кажется, не объяснил. Сам только-только понимать начинаю.
     «Очнись, Сухинин! — мысленно приказывал сам себе Виктор. — Ты проспишь всё на свете! Давай, открывай глаза! Говори… нет, ори во всё горло: ребята, будем работать вместе, я затем и прилетел, чтобы сделать всё, о чём вы думаете!» Но сон был силён. Вслух получалось невнятное… и на земном языке… и совсем не то:
     — Ребята, давайте жить дружно…
     Онха понял. (Дядя Рудольф прав? Дядя Руслан спускается на Эю чаще, нежели требует программа расстановки приборов для наблюдений с орбиты?) Энеш только заметил:
     — По-своему говорит!.. Онха, одно не исключает другого. Выражаясь образно, пусть те, кому проблем хочется, кровавят кулаки в залах контийской рукопашной борьбы, а те, кому не хочется, пусть продолжают заниматься светлым боем. Изучая его как следует. В тонкостях. Кто знает сэй бран до тонкостей, у того врагов нет. Мало кто сможет быть врагом того, кто знает светлый бой. Я прав?
     На этот раз ничего не понял Виктор. Ну, то есть… слова он понял… а причём здесь контийский бой и хайхасский сэй бран… пусть даже — образно выражаясь?..
     Тигр кивнул:
     — Ты, не зная Ова, раскусил его! Малолетний урод тяди Ена не относится к числу самых безобразных уродов в Конти!
     — Ну, я… — Эн, привстав, пожал плечами. — Просто я до последней буквы слышал всё, когда тядя Ен звонил от Дракона. Извинюсь перед ним. Обязательно извинюсь. Но — привычка разведчика! Сам знаешь, во сколько годков я разведчиком стал. Со временем привыкать начал.
     — Тхэ-тхэ, а маи! Да уж знаю! — Онха резко приподнялся. — С пяти! Делал вид, будто лодочки в канавах пускаешь, а сам запоминал, сколько у контишей бронемашин, сколько — танков, пушек, пулемётов… Что говорил дурак Ов тяде Ену?
     — Я слышал то, что тядя Ен говорил ему. «Сэ, сэ, ты молодец, сынок! Ты жив, стреляться ты раздумал. Долго ли будешь молодцом? Ты когда-нибудь что-нибудь знаешь? Знай: это были все мои деньги. Как говорит тядя Ру, — командировочные, суточные и взя-точ-ны-е… Сэ. Тот самый. Взя-точ-ны-е. Прилечу — объясню. Зачем оркестр? Что хочешь, где хочешь, как хочешь. В пределах суммы. Последней до конца месяца. Никому не рассказывай. Маме — особенно. Сэ. Только мне скажи: ты нам хотя бы благодарен?» А сыночек, прежде чем кинуть трубку на рычаг, заорал в ответ: «Я хотя бы просил рожать меня?!»
     — Тядя Ен… тхэ-тхэ… он нетхипхичный контиш… — произнёс Онха. — Слишком долго жил у вас и у нас. Его сыночек Ов — контиш тхипичный. Тхэ. Та е, сэ, Энеш. Стопроцентный прожигатель жизни. Тядя Ен порхает по всему миру, как мотылёк, но он не тратит жизнь, а использует. Служит своему делу. Работает. Много. Жаль, Энеш, — на многих. Но без заказчиков у них в свободной журналистике контийской школы далеко не уплывёшь… не уедешь… в общем, не уйдёшь. А им ты, Эн, всё расскажешь завтра…
     — … возле видеостудии! — подхватил Эн и улыбнулся, как ребёнок, которому наутро предстоит большая радость: поход в кино… с мороженым… и в парк с аттракционами… а может, и гораздо больше. — Родовых богатств семьи Ный ему хватит, чтобы вообще не летать туда.
     — Видеостудии, видеостудии! — неожиданно суровым голосом повторил Онха.
     Эн горестно, по-детски, вздохнул:
     — Лучше — сразу на гауптвах…
     — Нэ, нэ, нэ! — Онха не дал ему договорить. — Нет, нет, нет! Что я слышу! Куда собирается друг моих сопливых лет! Ты передал халу: мёртвая волна. Какие могут быть вопросы? У кого? К кому?..
     — Обожди, обожди! — Энеш не дал договорить Онхе. — Откуда ты знаешь, что такое мёртвая волна?
     Онха, было приподнявшись вновь, вновь улёгся:
     — Хэ! Оба слова — понятны. Я их понял.
     Успокоился и Энеш:
     — Значит, я ничего не разгласил во враждебное окружение.
     — Я для тебя — враждебное?
     — Ладно, Тигр. Только давай будем впредь предельно откровенны. Я здесь… и особенно — там, у Дракона… слышал много странного. Я, ты сам свидетель, до сих пор улыбался молча. Но давай определимся…
     — … на нейтральной территории, — перебил Онха таким тоном, каким можно и соглашаться. — Лады. Хотя между тядей Зором Танаром и тядей Большим Эром… Хасх Эне и Ченти с первых дней существует договор о ненападении.
     — Вот потому давай определимся!
     — Тхэ-э… — вздохнул Онха. — Я слышал от тебя много умного, много раз хотел спросить: «Ты, Эн, в самом деле не учился нигде, кроме школы и военно-учебного подразделения?» Но молчал. Это был бы рхиторхический вопрос, а времени маловато для того, чтобы ставить вопрос, когда известен ответ. Я знал: нигде. Это меня приятно удивляло. Хотя сейчас твой школярский бред удивляет меня неприятно. Ты должен учиться, Эн. Для того, чтобы осуществить всё, что ты затеял.
     — Своё образование — пять, по-моему, диссертаций — считаешь окончательным для того, чтобы осуществить всё, что ты затеял? Мне придётся кое-чему подучить тебя, Онха!
     — Что за люди вы, чентины? В ответ на вопрос — другой вопрос!
     — Что за люди вы, хайхасы? А? Чтобы добиться от вас конкретного «да» или «нет», с вами надо затеять драку! Только в драке вы предельно откровенны! Видя перед собой врага! В этом ты был прав!
     — Не повторяй чужие слова, Эн, ты — не видеостудия «Уандан Эк». А вам, чентинам, это тоже свойственно: в драке вы — вы сами, вы как таковые, но зато уж после драки вы…
     — Драку затеял здесь чига по имени Онха! Отражай мои ответы — новые вопросы! Слово «отражай» я употребляю в двух значениях, военном и философском.
     — А-а, в смысле — понимать? Лады. Хоть философия, Эн, — не самая сильная моя сторона.
     — Моя — тоже, пять раз сдавал — пять раз мучился. Но мы говорили о яре мира.
     — Хочешь, чтобы я ещё раз повторил всё, Эн? Я ни от чего не отступаюсь и не отступлюсь. Энергхия Вселенной. Из неё состоят всё и все. Она дана каждому. Почти каждый тратит её зря. Немногие употребляют её… скудно и темно соображая, на что способен употребить яр мира человек, ум которого смят суетной борьбой за жратву. Молчи, Эн! Будет время для твоих слов, дослушай мои слова!..  Использовать яр мира могут единицы. Единицы из этих единиц используют его. Не останавливаются на полпути. Не сворачивают с пути. Не уходят ни в политику, как тядя Эн и тядя Зор Танар, ни в банды, как тядя Ёнеш, ни в Пещеры вечных молитв, как бата Кош. Молчи, Эн, молчи! Ставлю вопрос я: почему люди не могут чего-то и почему они медлят свершать наяву то, к чему втайне готовы? Ответ даю тоже я: люди тайно — тайно Эн, в том числе тайком от себя самих, — не хотят этого делать! А сокрытое становится явным. Всегда, Эн. Везде. И у нас, и у вас…
     — Так, так. С этого места, говорит тядя Ру, — по-жа-луй-ста, по-дроб-не-е, Онха.
     — Тхый вала, Эн. Изволь, Эн. Готовя пятую диссертацию в университете Уандана, я начал не только учиться, но и учить. Я читал лекции. Я отвечал на вопросы. Мне больше нравилось второе. Тхэ-тхэ, я — говорит тядя Леха Гхагхаркин — оттхянулсхя пхо пхолной! Все представления о Ченти, которые складывались — тебе известно — с неполных пяти лет, перевернулись… я полагал, Эн… с ног на голову. Я был в ужасе. Я весь дрожал. От злости… от растерянности… а потом — от радости, когда я понял: хой, нэ, мои представления встали с головы обратно на ноги! Передо мною замаячил свет долговременных программ конкретной многолетней работы…
     — Передо мной, Тигр, что-то мрак сгущается. Иными словами: темнишь, чига!
     — Дай себе труд дослушать!.. Хорошо, Эн. Твои слова заставляют меня поторапливаться — сворачивать вводную часть и приступать к основам. Вот пример. Здесь, в Хасано, рождаемость падает, но ведь и там, в Ченти, она растёт гораздо медленнее, чем у нас в Хасх Эне! Отчего? Пятнадцать лет назад ответ был ясен. Несвобода душила сладкую Ченти, сладкая Ченти вымирала от голода и от ханхайского труда. Было нечего жрать, было негде жить, вот и не рождались дети. А теперь? Что мешает теперь…
     — А в каких буквах контины соврал я?! — перебил Онху Анта. — Нам, хасанам, есть где жить, хотя бы тесно, нам есть что жрать, хотя бы тыкву с рыбой, а ланка в купальнике бьёт себя по животу, провоцируя выкидыш!
     — Нормально одетая чика сладкой Ченти сделает проще, она попарит ноги в горчице либо спрыгнет со шкафа на пол, когда родных дома нет, — перебил Анту Эн Кенер. — Онха прав. Давайте дослушаем.
     — Прав не я, а звёздный странник, чьё имя ношу, — сказал Онха. — Слово, учили Тан Ан, бывает лживым, но поступок всегда правдив. Тайное станет явным. Болтовня отвалится, как иссохшая штукатурка. Суть останется. Хитрость попытается замазать дыры — замаскировать их новыми словами, объяснениями, аргументами. Правда опять выпрет наружу. И вх одинх, говорит тядя Ру, рхаспрехкрасный дхень станет невозможно — да, не трудно, а невозможно! — соврать в очередной раз. Страшная правда вывалится. Такая страшная, что никто не захочет штукатурить её. И времени на восстановление маскировки будет мало. Расплата настанет. Итог будет подведён. Под делами. Не под словами.
     — Мо-ло-дец! — Эн пару раз хлопнул в ладоши. — Ты сам поймал себя на словах.
     — Я могу поймать на словах и тебя, — хмыкнул Онха. — Ухватить твоё словцо, повернуть, направить в нужн… истинное русло… да, в истинное, потому что лишь ваш президент тядя Эр ловит-направляет стоки тающих ледников гор Уандай в свои дурацкие каналы.
     — Дурацкие?
     — Именно так, Эн, потому что у вас в Ченти умеют быстро… куда быстрее, чем у нас в Хасх Эне… превращать всё умное в глупость. Ирригацию в экологическую катастрофу он, по крайней мере, превратил. Я иначе сделаю.
     — Как, Онха? И что? От-сю-да — е-щё по-дроб-не-е.
     — Ну, Эн! Ты, говорит тядя Ру, пхросил — ты выпхросил, я отвечаю предельно искренне: как вы, ценхи, работаете, — так вы и живёте… всегда имея достаточно бесстыдства для того, чтобы творить зло, но не всегда имея достаточно бесстыдства для того, чтобы рожать детей, которые ваше зло завершат!
     — Сам поймаешь себя на словах?
     — Как работаете, так и живёте! Как мыслите, так и работаете! Я готов уточнить то, что до сих пор не ясно. Хотя предупреждаю: уточнения будут нравиться тебе всё меньше и меньше.
     Эн провёл рукой по лицу.
     — Онха! Значит, — не враньё, что все яры могут обходиться без сна много лет подряд, как твой па тядя Атха? Я которые сутки подряд не сплю — а чувствую себя отлично! Мысли — ясные-ясные…
     — Можно, Эн. — Онха хмыкнул. — Но не нужно.
     — Почему же не нуж…
     Онха сделал вдох и резкий выдох. Но попытка успокоиться, урегулировав дыхание, явно срывалась.
     — Эн! Если вам нужно всё подряд, — вы не знаете, что вам нужно на самом деле! Вы, ценхи… говорил тядя Леха… как схобака на схене, схама нхе ам и другхому нхе дхам! Почему вы такие? Почему вы, говоря всем, что намерены брать только избранное, перенимаете у всех всё подряд… и упорнейше обходите стороной то избранное из избранного, которое должны были крепко взять ещё при рождении? Создатель вас накажет за это, Эн! Ты не боишься, что он вас накажет за вашу полускотскую-полузвериную жажду навсегда остаться полурабами-полуповстанцами? Ведь сказал ваш Просветитель Сэнта… Чента, вы его называете… вслед за нашим святым Онхой: люди свободны, и каждый ответит за дело своё.
     — А то, что ты сейчас говоришь, — связано с тем, что я говорил раньше, Тигр?
     — И понятно, как связано.
     — Я, вроде бы, другое говорил: я против того, чтобы перенимать-копировать всё мировое зло подряд, обрекая себя то на нефтяной голод, то на перепроизводство сахара…
     — Могу согласиться, Эн: хватит с вас того, что вы уже переняли! Хватит, чтобы погибнуть дважды, трижды, многажды! Эта черта есть и у контишей — ваших предков. Но у контишей, Эн, не было такого сословия: эчетары. Нет. Не будет. А у вас оно было и, фактически, есть до сих пор.
     — Сословия отменены президентским декретом, Онха.
     — На словах! Я вижу дела, факты, и мои глаза твердят мне: эчетарская зараза передалась остальным сословиям, народу, обществу, все ценхи поголовно, от ветеранов до малышни, превратились в вечных холопов, которые непрерывно бунтуют против своей ханхайской доли… не желая решительно и навечно отказаться от ярма!
     — Ты опять логичен, Тигр. Ты сам видал, как мы дрались за свободу. Наша свобода оплачена кровью. Не смей говорить иначе!
     — «Логичен», в данном случае, означает: ты, Тигр, наоборот, темнишь? Тхэ, тхэ, употребление слов в переносных значениях — такая же черта вашей речи, как и ответы в виде ответно задаваемых вопросов!.. Я говорю не  и н а ч е,  Эн, я говорю   и н ы м и   с л о в а м и.   Ничто даром не далось. Всё куплено. Всё сполна оплачено. Плата кровью внесена сразу и вся, без рассрочек. Дело, Эн, — в другом: купив свою свободу дорого, — для кого вы дорого купили её? Вам она пользы не принесла. Вы её даже не применили. Она просто лежит. Без дела. Ржавеет, сохнет, гниёт, обращается в прах… если бы в прах… в новую неволю она обращается — в полную свою противоположность! Снова станете платить, Эн? Снова станете платить кровью за то, что вы, имея, растеряли?
     Виктор, глядя сквозь веки, видел: Хаси и Анта до сих пор не спят. То, что они слушают спор Онхи с Энешем, — подразумевается само собою.
     — Тэ! — воскликнул Хаси. — Уметь бы мне вот так формулировать! За свободу, говорите, воевали? Чью именно? Жирного жулья, которое, высосав до дна всю Ценх… Ченти, закупает на корню Хасано, чтобы так же высосать! Ты, Эн, зубами не скрипи! Онха правду говорит! Правильно её формулируя! Спасибо ему! И тебе спасибо: завоевал ты полтора десятка лет назад свободу, Эн, завоевал простор для сегодняшних липких денег…
     Хаси увернулся от шлёпанца, которым пытался остановить его Анта. От ботинка, которым швырнул в него Онхар сын Атхара-яра из рода Ный, увернуться не успел. Хотя поймал его, как Лев Яшин.
     — Кстати, — по-прежнему борясь с желанием перейти на крик, тихо произнёс Онха. — Всех остальных и других я… нет, я не прошу, а умоляю… воздержаться от передёргивания. Не меняйте местами мои и свои мысли. Не надо этого делать. А мне… да, я согласен… мне это — старый урок во второй раз: думай, прежде чем говорить при северных! Не всё им можно объяснить… не всё…
     Хаси замер с ботинком в руке:
     — Анта! Скажи им!
     — Мы чем-то непоправимым отличаемся от вас, южных? — Анта потянулся к столу за очками. — Мы отучились хрипеть во время разговора и чавкать во время еды на сотню лет раньше вас?
     — Что это они… — забыв о ботинке, повторил Жеребёнок.
     — Хрипеть, чавкать! — передразнил Онха. Заставить себя хотя бы сделать вид, что желание отомстить за сказанное сменяется желанием разобраться, он ещё не мог. — Произношение, быт… какая в них суть, если суть — в другом: я говорю и думаю о будущем, а для вас, северных, будущего нет… даже в грамматике! Вместо ясного «будет» и «в будущем» — смутное тусклое «когда-нибудь». Так вы понимаете! Так и поступаете! Рядом с «когда-нибудь» всегда появляется «как-нибудь»! Много ли у вас желания что-то копить, очищая и сберегая? Много ли у вас охоты закладывать фундаменты для будущих зданий? Живёте одним днём! Родился — значит, родился, ещё не сдох — значит, ещё не сдох, землетрясение дом растрясло — значит, ещё построим, камней на берегу много…
     Пёс рыкнул, подняв лохматую голову с Антиных тапочек.
     — Тти серьдишься, тти ньеправ, говорит тядя Ру, — тоже заставляя себя успокоиться (и преуспевая в том больше, чем Онха), сказал молодой человек.
     «Анта тоже знает дядю Руслана? — спросил сам у себя Виктор. — Очнись, прогрессор Сухинин, очнись…»
     — Ну, произношение! — буркнул Онха. —  Ценх… чент… Энеша проще понять…
     — Ты всех понял по-своему, — вмешался Эн Кенер.
     — Но вас, ценхов, я, так или так, хорошо понял! — Онха мотнул головой, прежде чем улечься. — Вас надо лишить сегодняшнего дня… взять за глотку… чтобы у вас возникло понятие о том, что возможность свободно дышать сейчас — это база всего грядущего! Вы всё… всё, Энеш, вплоть до мелочей… делаете только тогда, когда вас вынуждают. И только если вас вынуждают. Пока идёт простая обычная жизнь, вы обычно ни к чему не стремитесь…
     — Как это понимать в применении к нашей борьбе за свободу?
     — А так, Эн! Ченти-хандас вынудил вас взять свободу. Пхехрекрыв вхесь кхислород своими дурацкими запретами. А вот пользоваться свободой, взяв её, вы не можете. Оттого, что пользоваться ею вас никто не вынуждает. Она ведь — свобода! Хотите — пользуйтесь, не хотите — становитесь эчетарами у новых сэйяров, если прежние плантаторы отменены! Обожди спорить, Эн! Тебе будет трудно спорить: у тебя — слова, у меня — воспоминания о том, что я видал вот этими глазами! А я видал: вашему народу невыгодно быть свободным! Выгодно только называться таковым на словах… и подставлять шею на деле: «Где ж новый хомут? На шее должен быть хоть какой-то хомут, дабы можно было выражать неудовольствие по поводу того, что он слишком тяжёл, жёсток и тесен! Когда нацепите?» Знаешь, Эн: нацепили. Оказался, в самом деле, тесен! Сбрасывайте, раз тесен! Или дышать он вам всё-таки позволяет…
     — Онха! — перебил Эн. — У нас, между прочим, гражданские свободы прописаны де-юре и действуют де-факто! Не всегда, не везде… учитывая произвол чиновников и сопротивление недобитых врагов свободы… но гражданин может защищать свои интересы в соответствии с законом о заявлениях граждан. Может говорить о своих проблемах в соответствии с законом о гласности. Все, кто награждён Звездой Свободы, имеет право по приёмным дням звонить лично гражданину президенту. А у вас в Хасх Эне? Восемьдесят процентов населения вообще лишены прав и как бы вообще не живут с точки зрения права! Закон в упор не видит их. Видит только ханхов — владельцев земли, которую пашут раты. Чем ваши современные ханхи отличаются от наших прежних сэйяров?
     — Вон ты о ком! — понял, наконец, Онха. — Ну, ты знаешь… ты знаешь только то, что пишет тядя Ен… а раты-земледельцы отличаются от эчетаров куда заметнее, чем хайхасские ханхи от чентинских сэйяров! Только в другую сторону. Ты видел живого рата? Говорил с ним? Если с этим человекообразным существом можно разговаривать о вещах разумных. Раты способны делать без принуждения только три дела: жрать, испражняться, совокупляться. Ко всему остальному их надо принуждать. Не объясняя, зачем. Приказывать, приказывать, приказывать. Вообще ничего не объясняя. Однажды бата попытался объяснить рату, что такое честность и честь. Рат понял. Понял! Вот так: честность и честь — вроде игры в камешки, сел играть — не плутуй, проиграл — расплачивайся. А тядя Зор Танар однажды дал ратам волю. Освободил их от девяти десятых долей прежней дани. Но во время великого мора стад, десять лет тому… — Онха тяжело задышал. — Вы можете не знать… в газетах сообщать не велено было… а я знаю! Приплод вымер сразу. Хайхасы, плача, ели племенной скот, а с торгов неслось слюнявое сытое хрюканье ратов: «Хлеб надо жать, капусту — рубить, картошку — выкапывать, оттого в торгу всё дорогое, но должно быть, если по уму, дороже оттого, что картошку надо выкапывать, капусту — рубить, хлеб — жать». Тядя Зор велел ратам привезти дань полную. Вспыхнула смута. Раты перестали ездить к торгам. Сидя в своих смрадных батах, трескали урожай сами. Весь сожрать не смогли, тядя Зор вернул ратов ханхам и так, хоть с опозданием, вынудил их сделать то, что нормальный человек делает без принуждения: помочь другим людям в беде. Результат? Новая смута, которая тлеет по сей час. Считать рата человеком — оскорблять самого себя! А если рассматривать кусачую свинью в качестве заблудшей овцы, собачья жизнь обеспечена всем людям сразу! Эн хочет сказать, что заблудшие нуждаются в просвещении. Так? Я, хоть не яр, — услыхал его мысли?
     — Ладно. — Эн кивнул. — Я теперь знаю, как Онха Ный относится к пахарям. А у скотоводов, к которым принадлежит он сам, недостатки отсутствуют в принципе?
     — Достойный человек — не тот, у кого нет недостатков, а тот, у кого есть достоинства, говорил на Зэмбле мастер знаний с именем Ключевский. — Тигр вновь начинал распаляться. — Но поскольку скотоводов ты, Энха, видал только раз, в детстве, когда они помогали Большому Эру сечь контийскую колониальную армию, вернёмся к моим взрослым преподавательским впечатлениям. К уанданским, инским, аурским, лагарским. Я много ездил. Я даю ответ на вопрос, Эн! Хайхас, горячий степной жеребец, при бездне своих недостатков, до сих пор едва обузданных, наделён одним достоинством. Хайхас прямодушен. Диалектик он — я готов признать — слабый. Тонкую, хитро сплетённую паутину причинно-следственных связей разглядывать не склонен. Хайхас глядит поверх причин — сразу на результаты. И… что уж мы видим, Эн, то уж мы видим! Вот перед нами — человеческое существо мужского пола с новенькими бумагами гражданина Республики Ченти. Первое, на что я, хайхас, смотрю и что вижу: это — слабое существо. Хилое. Костлявое. Спина — колесом. Грудь — впалая. Тощая шейка торчит из сутулых плеч под каким-то ну о-о-очень острым углом…
     — Онха! — перебил Эн. — Программа «Здоровье» действует всего четыре года, и о результатах говорить рановато!
     — Да, рановато. — Тигр кивнул. — Она сработала только в твоём случае. Остальным чигам сопротивление тайного и явного врага свободы помешало заниматься утренним бегом, силовыми упражнениями, водным закаливанием, даже чисткой зубов. Сопротивление врага мешает им предпочесть конфету морковке…
     — Морковку конфете, Онха.
     — Да, её схамую ей схамой, и… тхак, зха шо я тут веду свой разговхор? Степные жеребцы смотрят снова. Видят: перед ними — злое существо. Жестокое по отношению к попавшим в зависимость от него. При всём при том — трусливое. И не желающее становиться ни добрей, ни смелей. Оно, существо это, вообще не желает меняться в лучшую сторону. Перенимать добрые примеры. Работать над собой. Оно не привыкло работать. Идеал: отмахать инструментом пару месяцев в году, а остальное время отбродить туда-сюда, прожирая заработок, проклиная тех, кто дал хоть какую-то возможность где-то что-то заработать… и, буде кончатся деньги, — добывая средства на прокорм и пропой жульничеством, грабежом, разбоем. Вернуться к тому подобию жизни, от которого эчетаров избавила свобода. Малоискусные руки описываемого существа не хотят что-либо уметь. Но хотят всё иметь. Язык, блудливый и гадкий, болтает много, но хорошего говорит мало. Вряд ли дождусь, когда он скажет доброе о стране, о родителях… о ком-либо и чём-либо за пределами тела описываемого существа. Но себя оно, сие существо, любит без меры. Убеждено: весь мир должен его любить. За что? За то, что оно существует: ест, испражняется, растёт, чтобы со временем совокупиться с женской особью и, буде реченная женская особь не вытравит плод, воспроизвести себя в потомстве. Такова картина. Буду ли я — хайхас-скотовод, горячий степной жеребец — нормально относиться к человекобразию, которое не обсмеёт только рат? Лучшее ли место отведу я сему явлению в своей — да, да, несовершенной — схеме мира? Передо мной — рат с гражданскими бумагами. Который перестал быть даже человеком. Сам. Захотел — и перестал. По желанию. Ну, от бумаг, на всякий случай, не отказался… Вот итог! Вот основа, с которой сброшены тонкости! — Онха умолк на пару секунд. — Главное, Эн: альбатросы северных скал относятся к ценх… чентинам ещё хуже, потому что знают вас ещё лучше. А чья вина?
     Эн поднял над собой руку:
     — Разрешите вопрос с места, не вставая? Ты описывал своё гипотетическое существо мужского пола и глядел на меня. Значит, я — образец для твоих, Онха, красочных описаний? Я похож на картинку, тобой изображённую? Во-прос — ри-то-ри-чес-кий. И я — не в единственном числе. Я служу в гвардии, а значит — гвардию есть из кого формировать.
     Анта и Хаси отозвались громким хохотом.
     — Тхэ, тхэ… — выдохнул Онха, приподнимаясь. — Чтхо это бхыло?
     — Аудитория едина в своём протесте! — Эн, тоже привстав, развёл руками. В слабом свете заходящего Ока Мира шевельнулись волны мышц на его руках, плечах и груди. Сверкнула улыбка. Блеснули глаза.
     — Студент… либо как тя там счас… за нас-то не расписывайсь! — проговорил Хаси, забыв в порыве резко изменившегося настроения свой дневной зарок: говорить достойно школы, в которой он учился, а не окраинного глухого района, из которого он в школу приходил. — Иль кого имел в виду ты, говоря: что имею, то и стану спользовать?..
     Эн перестал улыбаться. Онха мрачно воззрился на спящего Виктора:
     — Тхэ, Витьха — Тан Ан! За годы твоего отсутствия планета Мир… Эя сильно изменилась! Гляжу на тебя — и вижу всех нас твоими глазами. Говорю о закономерностях. Не об отдельных случаях падения. Об общем уровне падения. Бата, истинный яр, способный призвать три силы, — порой не знает, как быть со студентами. Да что студенты! Школьники, абитуриентский подготовительный класс при университете Уандана! Во все века, во все времена взрослый говорил ребёнку — ты наверняка боишься кого-то старше и сильнее себя, раз дерёшься с теми, кто младше, кто слабее, и тем самым пытаешься доказать сам себе, что ты хоть что-то стоишь в мире, ничего и никому ты так не докажешь, перестань так поступать, — и ребёнок делал всё, чтобы сделаться лучше, злился не на чужой упрёк, а на свои недостатки, упрёка достойные. Сейчас, Витьха, старший едва ли может так сказать! Скажет, — младшие едва ли поймут его. Засмеются дурацким смехом и уйдут бить очкарика. Одного — пятеро. Абитуриентский подготовительный класс при университете. Таланты из талантов. Гордости нет. Только гордыня. Самолюбия нет. Только самолюбование. Третья черта характера, уверенность в собственной правоте, — жалобно пищит, издыхает под гнётом уверенности в собственной исключительности, как под гнётом опухоли, которая отравила весь организм!.. Я тороплюсь, подбирая слова. Дай себе труд вдуматься в те, которые я подобрал. Опухоль. Рак личности. Носитель её обвинит-осудит весь мир… в первую очередь — тех, кто говорит ему обидную правду о его болезни… но не поймёт, что сказана правда. Он станет мстить всему миру за то, что сказанное обижает его. Месть, говорил тядя Ру, будет, как ратский или эчетарский бунт, бхессмысхленной и бхеспохщадной…
     — Онха! — перебил Эн. — Так говорили до тяди Ру. В другом смысле. О другом явлении…
     — Могу ещё раз повторить тебе то, что говорю я! — перебил Онха. — Старый обычай от вас не ушёл. К вам лишь пришло новое поколение. В стихах, которые звучат на школьных торжествах, всё светло, всё красиво, «прошлого плащ нам — как платье малое, столько мечтали и строили, новые сказки затмили былое, сказки с иными героями»… но я не могу сказать: героями! Я могу сказать только: персонажами! Действующими лицами! Кое-как действующими… в чьих интересах? Кое-как говорящими свои слова… по чьей указке? Вот и старый вопрос вновь, Эн: для кого завоёвана свобода? Я повторяю в наступившей тишине, она для истины желанна и полезна: я не готов признать вновь пришедших героями. Я даже с трудом признал бы их людьми, способными к дальнейшему свободному саморазвитию и самовоспитанию. Сквозь новые осадочные породы проступает древний косный гранит, который может треснуть, но не измениться. И я хочу использовать то, что я вижу. Я намерен задействовать в моей дальнейшей работе с этими вновь народившимися людьми самые древние чувства — самые основные, как гранит и базальт, основа всех материков.
     — Хой-хой! — воскликнул Эн. — Ты имеешь в виду страх?
     — Пусть так. — Онха кивнул. — Но я имел в виду другое.
     — А что ты имеешь в виду, говоря о своей «дальнейшей работе» с ними… то есть, с нами? — спросил Эн, секунду выждав.
     — Отлично понимаю, Эн, сколь сложна задача моя. Насколько корректным, говорит тядя Ру, должно быть моё воздействие. Метрон — аристон! Главное — мера! Ноли ноцере! Не навреди! — Онха провёл рукой по волосам. —  «Чёрные молнии» любят повторять изречения древней Зэмбли.
     — Кто такие, Тигр?
     — Братство молодых мастеров знаний. Со временем я много расскажу тебе о каждом из них. Тядя Ру назвал их физхиками-ядерхщикхами, хотя они занимаются и медициной, как «Совы», и хозяйственным законодательством, как «Псы», и словесностью, как «Соловьи»… тебе, Эн, полезна будет дружба с ними, говоришь ты иной раз безграмотно… совсем как твой безграмотный нано Анар… а главное — «Чёрные молнии» разделяют мои порывы. Стремятся овладеть тайной яра мира, сокрытой во тьме.
     — Буду благодарен, коли хоть с одним познакомишь. — Эн провёл рукой по своим волосам. — А ты уверен  ли, что вполне понимаешь…
     — Хочу надеяться, что да, — перебил Тигр. — Дхобро дхолжно бхыть с кхулаками, говорилось в тватцатом векхе на Зэмбле. Я верну крепкие кулаки добру на Мире. Помогу добру сделаться сильным. Дам всей Мир силу. Силу Вселенной. Не будет брать? Заставлю силой. Силой Вселенной.
     Эн Кенер снова ощупал свой чёрный колкий ёжик и повторил:
     — Доб-ро долж-но быть с ку-ла-ка-ми. А зло, друг моего детства Онха, — тем более должно. Я ещё в семь лет это понял. Ему, злу, чаще прилетают по зубам ответные приветы от соседнего зла — более сильного. В том зло слабее, чем добро. Ведь не добро борется против зла, Онха: зло борется против добра… и соседнего зла тоже! Вывод? Слабое добро, под защитой создателя, может жить и живёт, а слабое зло, без защиты создателя, — не может жить и гибнет, поскольку не способно уцелеть в соседстве с сильным злом. Когда последний раз приехал в гости к отцу тядя Дэне, я спросил у них обоих: это правда? Отец смеялся, но тядя Дэне сказал: правда…
     Тигр долго молчал. Очень долго. Минуты три. Хотя знал: ответа ждут, по крайней мере, трое. Виктор — не в счёт: все уразумели, что просыпаться он не планирует. Пёс и кот — соответственно, хотя оба четвероногих давно проснулись и с двух сторон — с порога и с Антиных тапочек — меряли Онху внимательными, не по-звериному смышлёными глазами… Автор пяти научных диссертаций Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный, наконец, произнёс:
     — Тхэ-э… старик Дэне — он Тан Ан, хотя родился здесь, а выглядит навроде заречного ценхи!.. «Народ против того, чтобы грязные и заразные входили к нам, возвращайтесь в Ценхи свою и больше не приходите»… Ты знаешь, Энха, что он сказал другим мастерам турбопланов, когда я начертил схаслат в виде самой упрощённой схемы?
     — Схаслат… теродимас, железная стрекоза! — сообразил Эн. — Знаю. Скорее всего, сказал он, что железная стрекоза не полетит, конструкция лишена будущего и… в общем, всё то, что о чём орут спорщики на кухне в нашей квартире в Ино. Знаю. До сих пор орут. Хотя теродимасы, вооружённые ра-ке-та-ми, о которых тядя Паха рассказывал нам, пятилетним, второй месяц стоят на вооружении…
     Эн не договорил. Онха обрадовался этой возможности вновь вступить в беседу:
     — Если бы, друг дней моих сопливых! Если бы одно это! Дэне сказал: «Конструкция реальна, но реальна и жестокая опасность, исходящая от неё. Военная опасность, Онха! Я говорю о военной! От сумасшедше быстрого высоко летящего турбоплана с бомбой можно спрятаться: много времени надо ему, чтобы дать разворот и повторить атаку. От схаслата с пулемётом и ракетой спасения не будет, он идёт низко, медленно, все возможности не спеша прицелиться у него есть». Каково, Эн? Только Тан Ан могут так изгибать мои собственные мысли в я даже сам до сих пор не пойму какую именно сторону!
     — Не только Тан Ан умеют видеть во всех делах нравственную подоплеку, Онха, и это умение ни у кого не ведёт к искажению первоначальных мыслей, — возразил Эн. Снова умолк. На сей раз — не потому, что жалел о сказанном в беседе. Он ждал: что скажет собеседник?
     Ждал и Виктор. Хотя прогрессор Сухинин гораздо меньше нуждался в Онхином ответе. Разум и душа прогрессора Сухинина полнились ликованием. Слава Тебе, Господи, слава Тебе! Вовремя нахлынул беспробудный сон! Правильно Ты сделал, что не дал вырваться в мир моим по-щенячьи глупым призывам: «Давайте дружить и работать вместе!»
     Дружить мы, Онха, будем. Я удержусь от осуждения. Сказано: и оставь нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим. Вы прожили эти четырнадцать лет здесь. Добрая, мудростью предков мудрая, трудами предков устроенная Земля не хранила вас от бед, как нас. Вам было труднее. Гораздо труднее. Я постараюсь понять, насколько именно. И всё-таки, Онха: работать с вами…
     Я постараюсь не работать против вас. Ничто свыше этой меры я вам,  о к а з ы в а е т с я,  не могу обещать.
     Правы отец и бата Кош! Ну а если разные люди на разных планетах, не сговариваясь, говорят одно и то же… как вы думаете, прогрессор Сухинин, надо ли прислушаться хоть разок?
     Хайхасских ханхов — знатных воинов — дядя Лёша Гагаркин называл богатырями.
     Совершенно зря.
     Методически неверно.
     Даже ярам до богатырей — далёкая дорога. Не век, не тысячелетие. Гораздо больше. Целая история. А что уж говорить о ханхах…

     ***
     Подумав так, Виктор разрешил себе уснуть. Но самые громкие фразы долетали до сознания, и оно время от времени пробуждалось. К примеру, Тигр крикнул:
     — Только не война, друзья! Только не война! Во-первых, время войн окончилось! Они когда-то были нужны, я соглашусь: клапан-сброс дурной силы — для победителей, вливание свежей — не всегда чистой, правда, я тоже соглашусь — крови в одряхлевшие жилы побеждённых. Но война как дело воистину высокородных воинов превратилась в воистину простонародное свинство, заросла мерзостью, едва на поле боя ввалились солдаты и принесли с собой порох. Солдат — не воин, солдат дерётся из выгоды либо по принуждению, тут всё ясно, тут нечего объяснять. Касаемо же пороха…
     — Вот тут я с тобой соглашусь, — перебил Эн. — Свалить кого угодно выстрелом из огнестрельного оружия нынче может кто угодно. Любой проходимец. Любой хиляк…
     — …или ребёнок, который вообще не должен думать о таком, — дополнил (а по сути дела, перебил) Анта. — Верно. Да. Но, знаете, тут кто-то говорил: все изобретения сделаны для войны. В том числе — лекарства.
     — Пусть не для войны, — грозным, как у обвинителя на суде, голосом согласился Онха. — Пусть для обороны. И для повышения производительности труда…
     — …военнонеобязанных, которые вооружают и снабжают военнообязанных, — дополнил (тоже, по сути, перебил) Эн. — Ты, отрицая войну как частность, занимаешься схаслатами и военной техникой в общем и целом. Это правильно?
     — Схаслат, как и лекарство, вещь не исключительно военная, — ответил за Онху Анта.
     — Военная, не военная, но может усилить сильное зло, о котором здесь у нас говорилось, и сильнейшему добру станет трудно совладать с ним, усиленным! — прозвенел голос Хаси: по-детски слабый и по-детски уверенный в своей правоте, подкреплённой всем… кроме, пожалуй, накачанных мускулов.
     — Как сильное, так и слабое зло, — уточнил Эн. — А вообще, мы запутались. Я говорил об этом… и я молчу о том, что солдат, вопреки нынешним воззрениям, есть серьёзная профессия. Профессия не для всех подряд. Как и офицер. Почему люди до сих пор не понимают этого? Допускают к оружию всех уродов подряд… ну, почти всех… приходится с ними бороться как с явлением…
     — А я говорил, нельзя путать профессию и мастерство! — вмешался Анта. — Профессионалы суть те, кто получает в результате своих дел больше, чем тратит. Качество — другой вопрос, не слабел бы только спрос. А мастера…
     — Мы выпутались там же, где запутались! — хохотнул Хаси. — Альбатрос стихами заговорил!.. Вообще-то, — да, интересно всё складывается. Плохие солдаты бывают? Бывают. Говорил тядя Ру, вьагон и мьаленькая тьележка. Ну а плохие воины?
     — В смысле: воины, которые служат злу? Сэйяры тьмы? — переспросил Эн. — Дьва ва-го-на!
     — Если ханхи тьмы существовали, то драться они должны были гораздо лучше светлых ханхов! — Жеребёнок кивнул (не понятно, соглашаясь или споря). — Чтобы элементарно уцелеть в том разрушительном хаосе, который они же проповедовали. Тут Эн прав!.. Ещё я вот что хотел сказать: у воинов до сих пор в ходу поединки — меч на меч, а солдаты лезут в драку только кучей.
     — Строем, Хаси.
     — А-а, Эн!.. Ширы Змей любит говорить: у солдат в строю хари одинаковы. Когда куча, — поди разбери, кто подл! И кто — труслив! И кто — ленив! Кто каков есть, тот таковым останется. А воин, равно и мастер, не имеет права умирать таким же, каким родился. Он обязан совершенствоваться… обязан… он… хой-хой, не научусь я подбирать слова, как Онха… так, чтобы мне никто даже возразить не мог…
     — Ну, Хаси, мне тут возражали! — Онха хмыкнул. — Много и многие.
     — Ответ на пару-тройку будущих возражений, — вмешался Энеш. Виктор даже во сне был уверен: Эн снова поднял над собой руку. — Вы думали о том, что солдату… настоящему солдату, пока он служит… уходить — тем более бежать — некуда, как и воину? Разве что в госпиталь. Или в гроб. Кстати, Онха, ты сказал: во-первых, время войн окончилось. Что тогда во-вторых?
     — Во-вторых и, говорит тядя Ру, в гхлавных: время войн не должно начинаться! Что такое война? Двое горделивых дураков, не поладив на словах, принимаются убивать… нет, Эн, не друг друга! Они-то остаются живы, здоровы и благополучно доживают до седин! Убивать они принимаются умных людей. Совершенно непричастных. Совершенно посторонних. Убивать и стравливать, подталкивая к убийству. Вот вам лицо войны! Такое — не для меня! Такое, говорил тядя Ру, — на схамый кхрайний кхрайняк!
     Но голоса становились глуше. Или, может, глубже становился сон? Виктор с трудом различал окружающее сквозь опущенные веки. Может, за окном сгустились тучи, гася свет звёзд? Замочная скважина свистнула. Сквознячок прошуршал над лицом. Анта встал. Закрыл кухонную форточку, а затем и кухонную дверь (изгнав кота с порога). Вставил в скважину противосквознячную пробку, вырезанную по её форме. Четырнадцать лет назад в Хасано, да и в Ченти, была такая профессия — замочный пробочник, профессия весьма уважаемая, хотя затычки для распространённых типов и форм замков продавались в каждом магазине. Вернулся на лежак. Пробка вывалилась. Стукнула кота по голове (зверюга успел занять другой порог).
     — Мяу! — просипел кошак, глядя не на неё и даже не на скважину: на дверь.
     Пёс рыкнул. Хаси, Онха и Энеш молчали. Анта тихо ругнулся, ещё раз вставая с лежака и попадая ногами на собачью спину (которая, естественно, метнулась в сторону, заставляя его думать о равновесии):
     — Что за эг послеполночный! Куда ни встанешь, — везде пёс! Решила нас проведать тэтушка… без луны будь помянута?..
     Энеш махнул рукой: тише, мол! Поднялся. Встал возле вешалки. Палец другой руки приложил к губам, хотя для чентинов этот жест не типичен. Онха, который начал было подниматься с пола, остался на месте. Хаси, открыв было рот, вновь замолчал. Сохранил молчание пёс, готовый лаять. И все — Виктор в том числе — услыхали:
     — Ты! Умный! Вскроешь в этом году либо как?
     — Само такое! Они не спят! Собака бегает…
     Говорили на чентине. Хотя весь разговор тут, в комнате, до сих пор шёл по-хайхасски, — уточнил для себя Виктор, не зная, зачем этот уточнение могло понадобиться.
     Глухой звук — удар чего-то тяжёлого по чему-то мягкому — не дал второму голосу за дверью договорить. Щёлкнул замок. Дверь начала открываться — поворачиваться на скрипучих петлях в сторону лестничной площадки. Прорвались сквозь щель резкий ветер и размытое сияние экономичной лампы. Светлая полоска легла рядом с котом. Кошак зафырчал, поднимаясь. Рядом с ним ступили на порог тяжёлые, высоко зашнурованные ботинки вроде солдатских или туристических. Затем — другие: от первых они отличались только тем, что были ещё выше (почти до колена, как сапоги) и ещё тяжелее. Виктор, открывая пальцами свой правый глаз, зачем-то вспомнил контийское шутливое название подобной обуви, каковое бытовало четырнадцать лет назад: «Кто говорил, что будет легко ходить!» По-контийски это — два слова, потому краткой шуткой над длинными голенищами восторгались оба берега Тар… Обладатели ботинок шли, не делая ни малейшей попытки затаиться. Правда, шуметь не особо спешили. Один нашарил рукой выключатель рядом с вешалкой, но свет не включил. Другой, остановившись перед лежаком, сказал Анте на хорошем хасхане:
     — Привет, штопальщик! Давай их, и ты нас не видел.
     «М-да… — понял Виктор, открывая второй глаз. — Эчетины мотоциклисты по ночам пешком передвигаются…»
     — О чём вы? — переспросил Анта, оглядываясь на Хаси, который встал рядом с ним.
     — Говорить умеешь, линялая дрянь? — дал реплику второй из мотоциклистов.
     Пёс зарычал. Первый хотел пнуть его. Но ударил ногой Хасюнка, который сделал шаг к нему.
     Хотел ударить.
     Онха, сделав немыслимый подкат, отбросил зашнурованную ногу своей босой ногой.
     Энеш тем временем деликатно хлопнул второго сзади по плечу:
     — Ты знаешь, чига, здесь — не наш родной Ино!
     Два одинаковых ругательства — на чентине, а конкретно даже на инском степном диалекте этого чудесного языка, — прозвучали в унисон.
     Хаси через всю комнату, мимо своих и чужих, вырвался через дверь на лестницу. Там кто-то заверещал без слов тонким голосом. Женщина? Ребёнок? Затопотали по ступенькам обутые ноги. Зазвенело стекло. Крик повторился на том же инском диалекте:
     — Рывите когти! Высе вы! Они нас зысветили!
     — Не надо стёкла бить, чига! — отозвался откуда-то издалека и снизу Хаси, тоже по-чентине. — Тядя Анта теперь, чтоб ты знал, хозяин всего дома, ремонтировать придётся ему! Ну а брыкаться кончай! Всяко, я — сильнее!
     Виктор делал отчаянные попытки проснуться. Но сон не то, чтобы взять да прекратиться, — стал ещё ярче и разноцветнее. При открытых глазах! Тротуар разрушенной улицы, дерево с дуплом, Эчетины чёрные волосы и блестящие зрачки над гнилым шершавым краем… В свете вспыхнувшей настольной лампочки ярко сияли знакомые шпоры на грязных маленьких сапогах. Это — уже наяву. Хаси нёс Эчету под мышкой. Вперёд ногами, чтобы тот не так успешно брыкался. Тот, правду сказать, брыкаться вообще перестал. Зато ухватил с вешалки куртку. Выпал коробок спичек: карман куртки был дыряв. Эчета рванулся бежать, рассчитывая, что внимание всех сосредоточится на коробке. Но в число всех не вошёл Жеребёнок.
     — Зачем она тебе? — спросил Хаси, ловя его по-новой. — Хочешь отнести её на помойку?
     — Я пришёл воровать! — завизжал Эчета, теряя остатки знакомой уверенности (с которой он вчера говорил Виктору: «Дурачьё — не сэйяры, указом не отменено, а ещё одна встреча у нас-ын будет. Мне так кажется. Моя хау мне говорит»). — Я жрать хочу! Завтра продам и хоть наемся!
     — Не на ля-ля! — по-хайхасски начал второй из явно совершеннолетних (в отличие от Эчеты) ночных гостей. Затем вернулся к чентине. — Перестань пороть дурь! Сучонок! А вы, линялые, отдайте тыки старшому, — и разошлись мы врозь, как корабли в морях…
     — Тыки? — переспросил Эн. — Я тут, видать, — особенно линялый. Без перевода вряд ли пойму. Которые тычут? Или рубят?
     Но не это помешало второму визитёру договорить.
     И не крик Хаси:
     — Студент! Онха! Ты что! Убьёшь! Перестань!
     …По утренним событиям на пляже Виктор знал, что Тигр способен не только блокировать чужие удары. Способности ночных визитёров были скромны, движения двух чернявых длинноволосых парней в высоких ботинках, чёрных кожаных штанах и таких же куртках, — особенно второго, первый двигался чуть быстрее, — можно было рассмотреть. Но Онхины движения оставались неуловимыми. Только слышались удары. Его удары. И крики. Их крики. Сам Онха не кричал, а рычал. Особое «тигриное» дыхание. Один из секретов древнего семейного искусства ханхов рода Ный. Вёл бой мастер. С виду рыхловат, жирноват, складочки на животе… а мастерство — виртуозное. И потому — особенно страшное. Энеш не мог разнять их. И не делал ни малейших попыток. Только время от времени цокал языком и качал головой, стоя у вешалки.
     Виктор, наконец, смог подняться. Окно за его спиной распахнулось от сквозняка. В темноте пасмурной ночи слышался топот многих бегущих ног и крик по-чентине:
     — Скорей! Ты — тоже умный, да? Скорей! Их там спалили!
     — Онха… — произнёс Анта. — Перестань, Онха… перестань…   х о т   т е б е   г о в о р и л…
     Виктор был уверен: Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный вряд ли обратит внимание на Анту. Тигра интересовали только двое в чёрных куртках. Вернее — один. Который ещё не валялся на полу. Но Онха, сделав последние движения (чтобы зафиксировать руку в кожаном рукаве и выдавить из загорелого кулака нож), окаменел в неподвижности.
     — Как… ты… сказал?.. — прорываясь сквозь дыхательный рык, спросил его голос, полный мальчишеским удивлением.
     — Вы… ы… — скрипел зубами ночной гость. — Руку… больно… ы-ы-ы… и-и…
     — Тиха-а-о!!! — с детской досадой рыкнул Онха. Глядя на Анту, удивлённо повторил: — Из их числа? Из их числа? Он? А… чего ради тогда все наши студенческие разговоры о переустройстве мира в духе тяди Дэне?..
     Альбатрос не ответил. Жеребёнок, открыв кухонное окно и перевесившись через подоконник, что-то крикнул в темноту. Без слов. Позже Виктор догадался: это — крик ночной птицы. Горной совы. Она не живёт в Анше Дане… хотя мало кто владеет такими подробностями.
     Раздался ответный крик из-за кустов чая.
     — Ы-ы! — в бессильной злобе выдохнул обезоруженный ночной визитёр, переглянувшись с обездвиженным. Сейчас заскрипят ступеньки лестницы, — понял Виктор…
     Шагов не было слышно. А дверь, прикрытая после возвращения Жеребёнка, вдруг отворилась на всю ширь. Вошли ещё двое. Мужчины средних лет. По-городскому одетые. Обыкновенного городского вида. Один — совсем низенький, толстоватый. Другой — выше Хаси.
     Эчета, которого теперь держал за руку Энеш, вдруг всхлипнул. Не как двенадцатилетний манха, выразительно (хотя по-прежнему грязно) одетый. Как ляли. Как нина. Второе — вернее: он же — из Ченти.
     — Охотники… — расслышал Виктор хаблара чентине. — Мёртвый якорь, в общем…
     Двое не обратили на него внимания. Зато сразу нашли взглядами Хаси. Хаси, выйдя из кухни в комнату, что-то быстро сказал им. Даже — очень быстро. Совершено непонятно. Хайхасские слова, которые удалось разобрать, складывались в странные, ничего не значащие фразы. Со временем Виктор стал понимать рыбацкий «смешной разговор», в котором главную роль играют не прямые, а переносные значения, намёки, шутки. Но в тот раз он понял одно: смысл ускользает, теряется, тает… как и вообще смысл происходящего.
     — Слушайте, хоты! — безуспешно пытаясь подняться, прохрипел э анша данск хасхан один из предыдущей пары гостей. Тот, которому больше досталось. — Не ваша тут игра. Если клинки не у него, — пусть скажет, где, и мы сюда больше н…
     — Поговорить решил, черномаз? — тихим, едва слышным вопросом ответил Анта. К счастью, его слова тут же были перекрыты криком Онхи.
     — Тут кто-то чего-то до сих пор не понял, а?! — взревел Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный, готовясь пнуть побитого гостя ещё раз. Один из двоих вновь пришедших, низенький, покосился в их сторону и чуть заметно переступил. Онха отвёл назад ногу, готовую ударить. Вернулся в исходную позицию. Затем отступил к окну. Якобы — для того, чтобы закрыть его и унять сквозняк. Виктор вспомнил, с каким блеском друг детства вёл подкат не так уж давно (минуты тому назад). И… почему-то стало ясно: если низенький гость применит блок, пресекая дальнейшую разъяснительно-воспитательную работу Тигра среди представителей чентинского криминалитета, молниеносное мастерство Онхи будет выглядеть как кинокадры любительского спарринга, снятые «с замедлением» для последующего разбора ляпов. Онха совсем другим голосом спросил: — Тех двух?
     — Умные… — прошипел другой. Которому досталось меньше. — Увалили бы вы в одну сторону, чтоб мы — в иную…
     Высокий переглянулся с низеньким. Тот не кивнул ему в ответ, соглашаясь. Вообще никаким жестом либо движением не проинформировал его ни о чём. Просто два взгляда — и высокий выходит за дверь. Ни звука шагов по старому дощатому полу, ни скрипа ступенек!.. Слышится глухой голос Антиной тётки сквозь закрытую дверь соседней квартиры: «Что за шум тут у вас? Объясните, что тут… а-а, понятно!». Чуть погодя усилившийся сквозняк дал знать: входная дверь внизу открылась.
     — А сам… ты… ещё-о-о умнее!.. Они тебя слушают? Никого не слушают… и всё обо всех решили давно… в том числе — о тебе… умнице… — захрипел тот, которому досталось больше, утирая кровоточащий нос кожаными рукавами: сначала — правым, затем — левым. Прозвучал шлепок: низенький, дотянувшись, хлопнул его по чёрно-кожаному заду. Тот, которому досталось больше, утих, кротко приняв к исполнению этот краткий приказ, сформулированный на языке жестов. Нос остался в покое.
     Высокий бесшумно вернулся. Оба взяли своих подопечных за кожаные воротники, Жеребёнок своего — за воротничок синего костюмчика. Онха напрягся, готовый помочь. Виктор — тоже, хотя сознание давно — доли секунды тому назад — сообщило прогрессору Сухинину: сопротивление невозможно в принципе. Сопротивления не будет. Заартачился — лишь слегка — только юный Эчета, когда Хаси выводил его за дверь. Фыркнул, вздохнул — и, стуча каблуками сапожек со шпорами, ушёл из комнаты впереди него. Дверь закрылась от сквозняка.
     — Не зря они? — тихо спросил Анта у Виктора, Онхи и Энеша. — Ну лад! Если бы отец не умер, я бы всё равно на ту квартиру съехал. Тэтушку возьму с собой. Лад, хот?
     — Лад, — согласился, вернувшись, Жеребёнок (хотя вряд ли он слышал Антины слова настолько ясно, чтобы ответить настолько быстро). — Включайте недосмотренные сны. Тебе, Эн, во сколь ноль-ноль надо явиться пред ясные очи гала? Капитана, я говорю. Командира. Чтобы вместе с остальными вашими продолжать готовиться к вашему гвардейскому параду в честь Дней.
     — Раньше было к чем раньше, тем лучше, а сейчас — к скольки получится, — оглядываясь на дверь (которую он только что запер, впустив Хаси), сказал Энеш. — Мне давно уже… говорил в таких случаях тядя Ру… гус-то-фи-о-ле-то-во. Положение моё — стабильно хре-но-во-е, говорил он же самый.
     — Живому человеку может быть стабильно хрьеново, но не может быть гьусто-фьиолетово, — заметил Хаси. Он (впечатление создалось такое) услышал больше, чем Эн сказал, хотя даже Виктору понадобилось время, чтобы вспомнить значение одной из великолепных фраз дяди Ру, найденных в одном из фильмов конца двадцатого века.
     — А я могу съездить с вами? — вопросом продолжил разговор Эн. — Когда я ещё раз близко подойду к настоящей студии, где снимаются виды о сэйярах?
     — Даже внутрь войдёшь, пока её там ещё не прикрыли новые хозяева, — заверил Хаси, укладываясь на палатку рядом с Виктором. — Да… вай… те… наконец… то… сп… п… ать… н… работу… скоро…
     — Спать… т… к… спать… — согласился прогрессор Сухинин.


     Утечка информации как жанр

     Виктор проснулся позже всех. На кухне урчала керосиновая горелка, скворчала сковорода, напевал под нос себе Анта. Хаси не было. Эн и Онха делали зарядку. Каждый — по-своему. Движения Эна были красивы, просты, однообразны: наклоны, махи, отжимания от пола и от стен… То, что проделывал Онха, напоминало замедленную съёмку боевого танца, в котором ни одно движение не повторялось. Пёс следил за ним, охраняя Антины ботинки возле вешалки, а кот — теребя оранжевую медицинскую клизму под столом.
     — Как спал, как встал, какие сны видал на новом месте? — приветствовал Виктора Анта из кухни. — Вам, Говорящим с Небом, покойники снятся?
     — Такой большой вырос, а в тэткины приметы веришь, — отшутился прогрессор Сухинин, начиная свою утреннюю разминку. Была мысль: ограничиться «гимнастикой фараонов», минимальным тридцатишестисекундным кратким минимумом всего, что за тысячелетия напридумано древними землянами для отдельных современных землян, которым охота долго спать. Но Виктор эту мысль изгнал. И начал делать разминку как следует, встав в стороне — у окна.
     За окном мотались верхушки чайных кустов. Мчались тучи, тесня солнце. Ветер дул что есть сил. Тот самый хошт ват. Мысли в голове Виктора так же теснили друг друга. Вспоминался вчерашний день. Вихри песка на пляже вокруг двух сцепившихся тел. Внезапный шторм со снегом. Свинцовый взбаламученный океан. Вновь тишина и лазурная даль. Светло-серая раздвоенная скала Китовый хвост. Обрывистый берег острова, на котором живут рыбаки — Морской Дракон в их числе. Тарахтенье лодочного мотора. Биение румпеля в руке. Дракон с дружиной опускает и сворачивает паруса. Бата Кош, который до сих пор сидел на управлении, передаёт румпель кому-то: «Бери! Тебе ведь хочется рулить, как каю!» Некоторое время спустя Дракон рычит кому-то из своих: «Чуешь плавность хода? Вот что значит святой отец на руле! Всю жизнь прожил в горах, а правит так, будто всю жизнь прожил возле прибоя!» Слышен голос Энеша: «Не так уж я свят, а море вижу — честно говорю — во второй раз. И ни разу не купался в нём. Сегодня, вот, хотел…» Дракон вздрагивает. Управившись с парусом, медленно оборачивается. Медленно спрашивает, как бы раздумывая: «У тебя на кителе… это — Звезда Свободы, которую давали тем, кто дрался против хандмара десять с лишним годов назад?» Дружинник-чентин (как говорит в подобных случаях дядя Ру) ехидно подхихикивает: «У них Звезду Свободы давали всем подряд за что угодно! Тут, бата, другая планка есть, «За боевые заслуги»!» Дружинник-хайхас поправил: ««За успехи в боевой учёбе»! Новенькая. На ком ты, ценха, учился бой вести? На наших? Вы их у себя контрабандистами называете…» Голос Эна ответил им под скрип руля: «К сожалению, на своих. И называем мы их мятежниками». Дракон спросил чуть торопливее: «Когда взбунтовался Инский танковый полк? Там всю затируху тёр молодец вроде тебя. Ну, явно из ханхов… из сэйяров. Весело было с ним болтать?» Голос Энеша ответил вопросом на вопрос: «Откуда вы знаете? Из болтовни зарубежного радио?» Дракон сделал шаг навстречу Эну. То есть, переступил через банку — гребную скамейку, заставив Онху посторониться. «Знать, именно ты уболтал его сложить оружие, красноречивый? Ррруль дерржи! Лада виляет! Держал ладом — вот и держи ладом! Что молчишь, сержант? К тебе обращаюсь!» Голос Эна в ответ: «Не ко мне. Я служу в гвардии. Я — гвардии сержант».
     …Виктор, прервав упражнение, тряхнул головой:
     «А откуда я всё знаю? И почему я обо всём этом думаю сейчас, когда мне надо думать о том, как попасть к тяде Эру в Уандан? Кроме тяди Эра, идти больше не к кому».
     Прогрессор Сухинин боялся, что Энеш сейчас же спросит у него что-нибудь… что-нибудь конкретное. Но Эн, ни на кого не глядя и ничего никому не говоря, продолжал отрабатывать наклоны перед дверью в кухню. Слышалось только дыхание. Ритмичное, сильное, тренированное. Знакомое по пляжу.
     «Стоп, говорю я сам себе, как говорит в таких случаях тядя Ру! — мысленно приказал сам себе прогрессор Сухинин. — Я не был на борту лады, но я знаю, что происходило там! Откуда утечка информации? Точная наука история учит: процесс случайных утечек информации — процесс весьма организованный!»
     Эн безмолвствовал. А Онхин голос, как бы тоже вспоминаясь, с заметной ехидцей прозвучал в сознании:
     «Зря ты спрашивал, до какого часа у него увольнительная! К девкам на пляж бегают просто так! Через забор!»
     «В парадной справе?» — рыкнул Дракон сквозь зубы, которыми он держал (пытаясь раскурить её) трубку с табаком.
     «У меня командировочное есть, — ответил им Энеш. — Я из командировки еду».
     «Тэ-э-э… — протянул Онха, удерживая рукой гик, чтобы брус (случись шквал) не задел Дракона, умолкнувшего и не по-драконьи растерянного. — Я думал, в командировки ты всё время ездишь, как тогда: на гусеницах и с полным боекомплектом! А, заместитель командира гвардии разведвзвода Кенер?»
     Ястреб долго молчал. Картина моря перед мысленным взглядом Виктора колыхнулись. Как будто Виктор видел всё глазами Энеша и Энеш в этот миг мотнул головой (но от руля не оторвался, ведь лада шла гладко). Наконец, гвардии сержант сказал:
     «В общем, так, граждане дружественных стран: поворот оверштаг — и где вы меня взяли, там вы меня и поставите».
     Онха плюнул за борт:
     «Тебя же твои сразу… вы, ценхи, говорите… закроют! Обожди, друг детства моего, пока утихнет шум, и я тебя свезу на берег в «Цикаде». Она — трёхместная. Нет охоты показывать, где я её держу, но, если надо…»
     «Подождите! — перебил Эн, отдавая румпель бате Кошу. — «Друг детства», «друг детства»… я не имею чести знать вас!»
     Изображение (или как ещё можно назвать это яркое воспоминание, которого просто не могло быть у Виктора) вдруг слегка замутилось. Голова идёт… говорили предки на Земле… голова идёт кругом!.. Виктор взялся за подоконник окна в квартире Анты. «Если начну терять сознание, хотя бы удержусь». Эн и Онха с двух сторон взглянули на него. По-прежнему молча. Виктор, налегая руками на доску, покрытую пыльной клеёнкой с двумя горшками кактусов, сделал первое отжимание от опоры. Другое. Третье. Голова закружилась сильнее… а в воспоминаниях яснее проступила исцарапанная чёрно-белая фотография, которую держал Онха. Такая же, как на Земле. Только уголок цел. Не обломался.
     «Вот ты, — говорил Онха, стоя с фотографией перед маленьким оконцем в доме Дракона. — Вот я. Вот бата… Я даю тебе свой упом, ты звонишь халу… главе… ну, командиру. Лад? Для полной секретности — не из комнаты, а со двора. Вот мой упом. С Драконьего я сделаю копию для тебя…»
     «Копию для меня? Позвонить командиру? Упом для меня?» — перебил Эн. Голос Эна.
     «Ты обо всём забыл, друг детства моего? Даже об упомах?»
     «Да нет… вроде нет… упом у Говорящих с Небом — вроде новой портативной радиостанции…»
     Воспоминания-картины расплылись. После нескольких отжиманий от подоконника изображение вновь оформилось, являя Виктору старый потёртый универсал-помощник УПОМ-105 в руке Энеша. Знакомой загорелой руке в синем, не очень чистом рукаве кителя.
     «Чтобы предмет дал с себя копию, нужно минут несколько», — сказал Дракон, проходя мимо и снимая свой белый китель.
     «Я не знал, что в Хасано есть такие высокие технологии! — воскликнул Эн. — Молекулярное копирование! Думал, только у мамы в институте да у Онхи в Хасх Эне…»
     «Что тут высокого? — хмыкнул Дракон. — Тигр положит мой упом куда-нибудь от глаз подальше, прислюнит к нему белую бусину из числа тех, которые меняет на пойло Гром Среди Дня, и минут через сколько-то там окажется два упома. Так что временем ты, ценха, располагаешь Иди, звони по Онхиному. Номер твоего гала — сто восемь, двадцать, сорок пять. Цифры на упоме — знаки Тан Ан, но порядок их — совсем как у нас. Догадаешься».
     Скрипнула деревянная дверь, выпуская Эна во двор рыбацкого бата. Эн тронул пальцем одну сенсорную клавишу. Другую. Третью… Когда набрался номер и закончились долгие гудки, универсал-помощник ответил хриплым мужским голосом на чентине:
     «Слушаю. Гвардии подполковник Шед».
     «Ну и техника у линялых! — поднося упом к уху, как телефонную трубку, воскликнул Энеш. — Да и не только техника, они ведь номер правильно назвали! Здравия желаю, гражданин гвардии подполковник, докладывает гвардии сержант Кенер. Мёртвая волна, гражданин гвардии…»
     «Всё ж узнаю я, кто из мальчишек в том дворе возле моря связью балуется! — пригрозил с развернувшейся голограммы седоусый пожилой чентин в синей рубашке без петлиц со знаками отличия, носимой (согласно строевому уставу) под кителем. — Ты? Где вы находитесь, гвардии сержант? Что за двор? Что за дом?»
     «Бат Морского Дракона, гражданин гвардии подполковник. Я — у них. Они всё знают. Даже ваш номер. Ситуация позволила на время овладеть их средством связи. Мёрт…»
     Упом вылетел из пальцев от удара чужой руки. Такой же загорелой, как у Эна, только — короткопалой и с похабными татуировками. Голограмма перед Эном погасла. Голос командира прервался.
     «Комуу дрынчиишь? Драакон ооб ээтом знаает?» — спросил из-за спины Эна голос с контийским акцентом.
     Эн уклонился от удара другой загорелой короткопалой руки. Сделал разворот. Коренастый здоровяк-контиш в когда-то роскошном — а теперь засаленном — жилете из кожаных треугольников и простецких парусиновых штанах сказал ему по-чентине совершенно чисто:
     «Хотя, Красавчик, чтоб ты знал, всеми делами у них заправляет хандасский сын Онха. Чтоб ты знал. У Онхи надо всё про всё спрашивать. Только пикни наискось его характера!.. Обожди, обожди-ка! Ты ушёл от моей атаки! Повторим ещё раз!»
     Контиец сделал первое движение для того, чтобы вновь оказаться за спиной у Эна. Эн , судя по тому, насколько сместилась мысленная картинка, — среагировал так, чтобы по-прежнему видеть его перед собой.
     «Вы знаете, что я — Красавчик? Вы похожи на инструктора по контийской рукопашной борьбе, который уехал полтора года назад, но меня тогда ещё никто так не назыв…»
     «Ясно, похож! Я и есть! Повторяю атаку! Опять закричишь своё «Зачем так делать?» — Здоровяк оглянулся на дверь, из которой выглянул Онха. — Здрасьте, сэй Ный. Вот при его особе я состою, Красавчик, чтоб ты знал!»
     «Атаку? — переспросил Тигр. — Ладно, повторяй. Хоть два раза. Хоть три. Сколько выдержишь».
     Контиец гыгыкнул. Зайдя со спины, ударил Энеша. Получил ответный удар. Вновь гыгыкнул — и со старательной злобой закричал:
     «Кисть доворачивай, фугида! Кисть! Миллион раз вам говорить надо!»
     «Если я доверну, вам плохо не будет?» — спросил Эн. Контиец мигом ринулся в новую атаку. Отлетел. Перекувыркнулся. Встал. Эн, дождавшись, пока он утвердится на своих кривоватых ногах, напал сам.
     Одна атака. Другая. Третья. Контиш парировал их своими приёмами — с видимым трудом и не такими, какой применил Эн. В конце концов закричал:
     «Что за дела! Красавчик! Что ты, фугида, делаешь!»
     «До сих пор не понял, дурень? — хмыкнул Онха. — Тебя просто бьют. Зха вхсё хорохшее. Притом — такими уладами, о которых ты, мастер спорта, знать не знал: уладами древнего светлого боя».
     Контиш отшатнулся от Энеша. Энеш сделал шаг вперёд. Онха взял ястреба за плечо. Подтолкнул к двери. Другой рукой взял с дворовых камней упом. Сказал:
     «Чтоб часа через два я забыл, как ты смердишь, жаба заморская! Не тебе, Энха, не тебе. Вон кому. Там — берег, у берега — лодка, лодка уйдёт в город… сам знаешь, когда именно. Какой звук ты не расслышал, прыщ?»
     Когда Эн вернулся под гостеприимный кров с потолком из парусины, растянутой на деревянных решётках, Дракон вдруг спросил:
     «На офицерские курсы зачем согласился ехать? Нынче офицерам благородное сэйярство не присваивают. Отменено. Простеца взяли, простеца и отпустят…»
     Эн ответил новыми вопросами:
     «Где приятнее спать, в комнате для четырёх человек или в камере для ста пятидесяти, половина из которых храпит хуже кабанов? А где приятнее есть, в офицерской столовой или в солдатской?»
     Ширы Змей уронил часы с браслетом, которые как раз заводил. Энеш на лету поймал их.
     «М… ну… м… ты кем работал, прежде чем тебя забрали?» — мыкнул Дракон.
     «После школы, два месяца, — каменщиком на строительстве парка «Юность». Стены павильонов из камней выкладывал».
     «Нравилось?» — Дракон дотянулся до трубки с табаком.
     «Так точно. — Эн кивнул, кладя механизм на комод. — Нравилось! Камни — неровные, их надо по форме подобрать, чтобы прилегли друг к другу».
     «Онха, слышишь?.. По пещерам ты, каменщик, лазал когда-нибудь? Найдётся для тебя работа: в одном месте камни разобрать, в другом — стенкой плотненько сложить, чтоб не торчали, не мешали. Как раз гражданская специальность! — Дракон расхохотался, пыхая дымом. — Упом твой готов, звони ещё раз своему капитану. А по поводу разговора с тобой, Онха, я должон досказать ещё вот что. Черномазый кай Эре прав в одном, и эту правоту ты ему оставь. Он верно сделал: иссёк под корень всех своих ханхов… ну, сэйяров… ну, почти всех. Я приводил тебе сравнение. Жемчужина, подрастая, так высасывает саму ракушку, что раковину с жильцом — с жемчужиной — легко отличить. Корявая вся. В дырах. Или в шишках-наростах».
     «Моллюска, не ракушку», — поправил Тигр.
     «Ну, по-грамотному так, а остальное и по-моему, простому, — кругом верно! А их сэйяры да наши ханхи…»
     Тигр оглянулся через плечо. Дракон умолк. Тигр сказал:
     «Один морской змей утверждал мне, что дурь — не отсутствие ума вообще, дурь — ум, обладающий низкими свойствами».
     «Так говорил Ру, да и тот — словами ханха по имени Лебедь, который жил на Зэмбли в тватцатом векхе. Энеш звонит своему капитану?»
     Онха мотнул головой:
     «Больше никуда не надо звонить. Мёртвая волна передаётся один раз. Эн, не вздрагивай! Я знаю многое, знаю и боевой устав. Вот упом». — Онха приподнял игрушку на комоде: пухлощёкую куклу в платье колоколом. У Эна дома, четырнадцать лет назад, была такая же. В Ино. Там она служила покрышкой для чайника. Читовника. Сосуда, в котором запаривался эянский чай. Здесь под ней оказались белая светящаяся бусина… и одинаковые упомы. Два универсал-помощника серии 105. С идентичными вмятинами на корпусах. Оба разом заверещали. Дракон схватил правый из них. Онха протянул Энешу левый.
     Энеш сказал, беря прибор:
     «Кайсан, я согласен. Я пойду в пещеру».
     «Не называй меня кхайсаном, сыном князя, — возразил Онха, поправляя куклу и пряча бусину в карман брюк. — Дед отнял у отца право наследования, когда отец призвал чужих демонов… ну, принялся изучать заокеанские науки. Отец не участвовал в наречении великого кхая. Избран тядя Зор Танар, хотя Ный ведут свой род от Великого Волка по мужской линии, а Зоры только по женской. Мы — отец, я и Тэйха — теперь просто ханхи. Я могу стать кхаем, если завоюю какую-нибудь страну…»
     «Так завоюй Хасано! — держа упом возле уха, как радиотелефон, гоготнул Ширы Змей. — Мы ли против!»
     «Кто против? — спросила, входя в бат с другого входа (не со двора), хайхаска тех же лет, что и хозяин бата. За её спиной висела, как рюкзак, сумка-колыбелька, в которой спал младенец. — Кто тебе звонит? Где звукан с музыкой из вида о Тайхате-ханхе?»
     «Для начала здрасьте, — буркнул Дракон. — Гостей полон бат! Коша видала? Ушёл храм смотреть. Вечером, как рыбу свезу, быть благодарственным молитвам…»
     «Где звукан? — повторила она. Ребёнок проснулся, но не заплакал. Дракон умолк. — И где машинка? Ты привёз машинку для стрижки газонов? Ну вот! На что такой мужик годится!.. Здрасьте, Онхар-ханх. Тебе, ценха, тоже привет. Имечка не знаю. Извиняй».
     Энеш представился. Онха, улыбаясь во всю ширь своей крепкозубой улыбки, хлопнул Дракона по плечу:
     «Настоящая Дракониха! Вот видишь, яр: ключи силы — всегда в чужих руках, при мне твоя гана мигом утихает!»
     «Вы не думайте много за свой яр, — хмыкнула Дракониха. — Вот моей сестры муж — истинный яр трёх яров, Ночной-то ведь Орёл! Он и как мужик не слаб в свои триста лет!.. Ценха закраснелся — весь себе прямо девушка! Что за картинки на упомах? Что вы тут без меня удумали? Почему там и там рыбы куча?»
     Голограммы, которые возникли над упомами в руках Дракона и Энеша, представляли собой груды красноглазых рыб. Шевелились хвосты, открывались зубастые пасти. Наконец, в самом центре каждой голограммы возникло по обветренной мозолистой руке. Раздался удвоенный возглас: «Вон он, не топчи!» Ракурс резко сменился. По упомам говорили рыбаки-близнецы в жёлтых резиновых куртках:
     «Бата, ба дар! Тут я связь уронил, а параи вытрясли сеть над тем местом, куда она заскользила-скатилась! Что творится у нас! Говорю с тобой стоя, сесть некуды: всюду рыба, Морской Змей! Половину икряных, как Кош велел, отпускаем, — их, кажись, оттого больше становится! Иду сдавать!»
     Онха что-то сделал с прибором Энеша, коснувшись цифр на клавиатуре. Левая голограмма погасла. Дракон тем временем орал в свой прибор, как в радиотелефонную трубку, глядя на правую голограмму и скаля крепкие, как у Онхи, зубы:
     «Вон оно как! Ты растолстел!»
     «Растолстел, Драконище! Пинай своих бакланов, хватит клювами свистать!»
     «Кое на что мужики годятся, пока трезвые, ай до ума доводят не всё, — сказала Дракониха. — Дай, ценха, упом. — Эн отдал прибор. Дракониха защёлкала сенсорными кнопками: плёнка болезненно отзывалась на постукивания её красных обветренных пальцев. — Вот, ценха. У тебя будет свой номер».
     «Так точно. — Эн кивнул и щёлкнул каблуками. — Четыреста восемь, шестьдесят, девяносто три».
     «Тож кой на что годишься! Уже заметил-запомнил! — Дракониха оглянулась сначала на ляли, а затем на Энеша. — Диверсантом служил, как мой Дракон?»
     «В гвардии, сите».
     «Тож дело! В общем, ханхи, в пещеру вам — без него. Рыба пошла! Змей охотится!»
     Дракон кричал параю на голограмме:
     «Куда бакланам лететь?»
     «Ты какой рукой ложку держишь, когда у себя в бате сидишь? — ответствовал парай вопросом, хотя был трижды истинный русоволосый хайхас. — Идите, идите, да не просто так идите, а идите, идите, а в Китовый хвост упрётесь — шли не туда! До связи!»
     Голограмма стёрлась.
     Онха подмигнул Энешу:
     «Рыбацкий смешной разговор. Поймёт только тот, кто понимает! Картинки на упоме твоём лучше совсем отключить. — Он взял прибор Энеша и произвёл над ним ещё пару каких-то манипуляций. — Пускай все думают, что ты звонишь по новому маминому «Озону»…»
     «… которых ещё нет в продаже», — перебил Энеш.
     Дракониха спросила:
     «Так, и насчёт пещеры всё понял? До чего гад догадливый!»
     Дракон надел старую спецовку, сунул свой смолкший упом в карман и крикнул, выбегая из дома:
     «Грей ту большую сковороду!»
     «Натащил полон бат гостей, не корми их ракушками!» — прокричала вслед Дракониха.
     Затем она обернулась к Энешу. Именно не повернула голову. Совершила поворот всем своим корпусом, как крупный зверь, хотя облик этой рыжеватой женщины, пусть даже грузной, вряд ли соотносился с чем-то звериным.
     «Тэ та, ценха! Вернёшься к своим, — скажи там: коль даже закупил черномазый кай всю Хасано, не отреклась от нас ни южная родня, ни горная. — Онха кашлянул. Дракониха упёрла руки в бока. — Ну а что? Повидает он президента, в гвардии ведь, — уставно доложит: не даёшь, ценха кай, хайхасам вольно дышать, скинут они тебя с Уанданского перевала в реку Дане, как конь пьяного Грома Среди Дня скидывает. Юг от нас не отрекся. Кай Северо-Восточных гор, Ночной Орёл, мне — зять, родной сестрёнки муж законный. И не потому он кай, что грозное имя носит, а потому, что носит за спиной два меча, знак прямого родства с Сэнтой Просветителем».
     «Просветителем Чентой, — объяснил Онха Эну. — Тут, недалеко, — то самое дерево, под которым он и его сотня провели первую ночь на земле Хасано».
     «Чента носил один меч эче, и не за спиной, а у пояса», — возразил Эн.
     Вернулся Дракон:
     «Энеш! Идём! Онкар-ханх, не рассекречивай «Цикаду», я свезу его на сейнере! Знаю, где пристать! Грей масло, гана!»
     …Энеш, делая зарядку в комнате Анты, тряхнул головой, хотя упражнение ничего такого не требовало. Прогрессор Сухинин тоже тряхнул головой — и понял, что стоит как раз в середине прямоугольного следа от унесённого лежака. На пятне, которое оставили радиоактивные мечи. Но радиацию больше не видит. Сказать сверх того: не чувствует.
     Зазвонил телефон. Анта высочил из кухни, на бегу вытирая руки полотенцем. Схватил чёрную, потрескавшуюся от старости трубку:
     — Слушаю! Хэй! Артиллерист?
     «Ни разу не галлюцинации, выражается в таких случаях тядя Ру, — отметил про себя Виктор. — По телефону говорят на самом деле».
     — Анта, опять я, — прогудел в трубке знакомый бас. Судя по шумам, которыми сопровождался мощный голос, гулу автомобилей и свисту ветра, звонил Онка с уличного телефона-автомата. — Вы поели? Ешьте скорее! Через десять минут мы с Пешей подхватим вас на крыло рядом с дельфинами.
     — Ты бы хоть на часы посмотрел, а? — заспорил было Анта. — Студия «Континент Ак» откроется через…
     — Туда надо, пока закрытая! — громыхнул Артиллерист. А Хаси (судя по звукам, — перехватив у Онки трубку) тут же конкретизировал: — Капитаны будут ждать в парке перед студией! И тядя Ен Ыр!
     Забубнили гудки. Анта, кладя трубку, сказал всем одновременно:
     — Считал и считаю, хот — пятьдесят процентов сумасшествия.
     А прогрессор Сухинин сказал сам себе, отходя от окна:
     «Виктор Павлович! В следующий раз вы будете сначала просыпаться, а уж затем вставать. Вставать на след от радиоактивных мечей вы вообще не будете. Сойдёте с него. Сошли? Заодно вы проверите, хватило ли у у второй старой дамы здравого смысла, чтобы поглубже закопать их».
     — Кстати, Витьха, — сказал Альбатрос Исцелитель, уходя на кухню, где скворчало в сковородах сокровище из шкафа-стенки. — Когда вы спали, звонила та тэтушка, чтобы спросить: яма выше пояса крупного мужчины для мечей достаточна? Я сказал: достаточна. Я не ввёл её в заблуждение, Витьха — Тан Ан?
     — Почему ты об этом спрашиваешь… именно сейчас?
     — Витьха, ты так хорошо спал, я не стал будить тебя ради железных глупостей… а что тут опять звенит? Ключи! Хасюнок опять все свои ключи посеял! Возьмёшь их с собой? Надо отдать!

     ***
     Парк возле киностудии только назывался парком. Это был лес, который тянулся до берега океана. Гектары найван — эянских секвой, которые царили когда-то на всей территории Анши Дане, самого весёлого города Западного побережья. Сквозь могучий частокол стволов виднелась поляна. Её занимали эяне. Разного возраста. Молодые в основном. Хотя к автобусу Артиллериста вышел старик, которого Виктор сам для себя назвал: профессор.
     — Всё равно, своих знакомых в государственном транспорте задарма возить нельзя! Приучайтесь, тядя, честно жить, приучайтесь сами, а то у нашего большого папы возле Большого каналу для таких, как вы, приучалка установлена! — гаркнул на плохом хасхане один экскурсант Виктору, Онхе и Энешу, пока они сходили по железной лесенке. Остальные экскурсанты захохотали. Хохот был такой же одинаковый, как одежда — не соответствующие жаркому утру (хошт ват старался вовсю) костюмы-пары, нейлоновые рубашки «под галстучек» да чёрно-блестящие клеёнчатые ботинки.
     Северный Тигр не стал объясняться, что-де автобус — его собственность, которая сдаётся работодателю внаём, а работодатель — совсем не государство, «Солнце для всех» есть фирма частная. Просто закрыл дверцу. Нажал на газ. И автобус укатил. Вот какие нервы надо иметь, прогрессор Сухинин!.. Южный Тигр прошипел, обращаясь к Виктору:
     — Бывают чентины, а бывают ценхи!
     — Солдатики это! Их привезли сюда изображать гостей Соседских дней! — сказал профессор тоном, которым не объясняют, а напоминают. Оглянулся вслед автобусу. Хотел ещё что-то сказать. Но подбежал Хаси, а из машины перед зданием студии махнул рукой тядя Ен. Справедливые слова были компенсированы гостеприимным жестом. — Прошу, прошу! Круг ждёт!
     Люди на поляне приветствовали тядю Ена, Жеребёнка и Тигра, как старых друзей. Виктора — как нового хорошего знакомого: искренней доброжелательности в их словах было куда больше, чем формальной вежливости. Но мало кто улыбался. Серьёзная доброжелательность. Доброжелательная серьёзность. Встали в круг. Как тогда — люди на пляже. Центром внимания, центром этой геометрической фигуры оказались Энеш, Онха и Виктор… хотя Энеша, к слову говоря, они вообще не заметили.
     — Для каждого, — начал профессор. Поправил галстук. (Свой костюм он носил не как те парни в автобусе. Именно носил. Просто носил. Не был формально одет в такие-то и такие-то формально существующие предметы). — Для всех. Со вновь прилетевшим Говорящим с Небом, как велит обычай, мы встретились. Это сделано. Далее. Кайская стража остаётся в оплачиваемых отпусках, места заняты… вы знаете, кем. В сёлах стража — прежняя. На Золотом побережье… опять-таки знаете. Сэй кай свободно перемещается только по дворцу, все советники отстранены, а к тем, перед дворцом, никто не вышел. Сведения от Паука: хозяин «Солнца» ещё вечером расстрелян как враг Республики, гостиничный комплекс конфискован в пользу Республики, новая управляющая едет на чёрной харре «Ву пять», номер сю ту ай двести сорок триста один, часа через три будет здесь. Всё.
     — Оккупация под видом покупации, вот что будет здесь! — подвёл итог парай-хайхас в белых тренировочных туфлях и спортивном костюме цвета морской волны. — Или уже есть. Оккупация на деле. Без слов. Большой Эр скоро конфискует всю собственность, купленную в Хасано гражданами Ченти. Армия Свободы займёт Полуостров под весёлый смех Соседских дней. Собственность надо защищать! На рудник Танно Хаш опять везут мальчишек. Статья восемьсот чентинского кодекса, разговор как заговор. Капитаны решили: зеркало.
     — Освободительная армия, — уточнил профессор. Затем он подошёл к Эну и Виктору, игнорируя Тигра: — Вид обращения к президенту, отснятый вчера, будет переснят. Вы, ханх, — старик прицельно взглянул на Эна Кенера, — отрапортуете обо всём, что слышите и услышите, галу… командиру… чтобы он, в свою очередь, направил рапорт президенту как главнокомандующему. Вы, — он перевёл взгляд на Виктора, — хотите увидеть президента в ходе своей работы. Отвезёте ему плёнку с обращением? Дорога и встреча будут организованы для вас знающими людьми. Сие ведь не противоречит вашим планам, Тан Ан? Я лично провожу вас до Сэнти Яра. Ходок я преотменный… и я давно хотел увидеть всю Хасано ещё раз, как в юности! — (Профессор улыбнулся. Сделавшись от этого мрачнее. Возрастные морщины чётко обозначились, отёки под глазами как будто стали больше).
     — Зеркало? Вы объявляете нам войну? — странным глухим голосом спросил Эн. — Гражданин президент, он же верховный главнокомандующий, будет здесь как участник Дней соседства. Объявляйте войну сразу ему, если сильно охота. Меня не впутывайте.
     — Здесь будет его двойник, — заверил ещё один мужчина в костюме с галстуком, на этот раз чентин. Виктор мысленно назвал его: инженер. Впоследствии оказалось — на самом деле инженер. Авиастроитель. И зовут его: тядя Дэне. — Придётся вам, Энар-ханх, описать всё в рапорте на имя командира полка. Ен готов?
     — Какой я вам ханх… — (Эн досадливо отмахнулся).
     — Назвали ханхом — будешь ханхом, назовут кхаем — будешь кхаем, здесь знают… говорилось на Зэмбли… хто есть ху! — Онха хохотнул. — Тядя Ен почти готов. Аппаратуру расчехляет.
     — Пожарник готов? — не замечая чужих эмоций, продолжал инженер.
     — Опять я говорун главный? — вопросом на вопрос, как чентин, ответил похожий на Онку-Артиллериста высоченный хайхас в комбинезоне цвета хаки. Только старше. Седина густо прострочила русые усы, виски побелели совершенно. — Тэ, я готов.
     Серые глаза Эна рыскали туда-сюда, но с места он не двигался. Даже когда Виктор взял его за рукав, чтобы увести в сторону, Эн не сдвинулся ни на сантиметр. Только отбил руку Виктора. Пожарник тем временем надел кепи цвета хаки:
     — Правильно стою? Весь войду? С шапкой? В тот раз шапка не вошла. Тан Ан Вить тоже пытается понять нас, Эн, и у него тоже ничего не выходит. А всё отчего? А всё оттого, что понять пытается по-своему. Не по-нашему.
     — Кстати! — воскликнул Хасюнок, пока тядя Ен, взяв из своего автомобиля с логотипом «Имперское агенство новостей» на дверце кинокамеру, целился в Пожарника сквозь видоискатель. — Отличное начало! Будет лампочка, начинай давать интервью!
     Вспыхнул красный глазок над турелью с тремя объективами. Пожарник заговорил на чентине:
     — Хоты свободной страны Хасано посылают вам предупреждение, гражданин президент. Отставьте всё, что вы творите здесь. На глубокое понимание не рассчитываю: кто пытается уяснить, кто такие хоты, видит перед собой либо страшных злодеев, либо смешных чудаков. Нас надо увидеть по-нашему. И не придётся ничего понимать. И всё станет ясно. Мы, хоты, — дословно: охотники. Мы охотимся на зло. Не меньше. И не больше: творить добро — наша задача в той и только той мере, какая дана всем созданиям создателя. Творить добро за вас мы вообще не станем. Создатель ниспослал вам точно такое же право выбора между добром и злом. Сделайте выбор сами. Но избравший зло — наша добыча, на долгие душеспасительные разговоры не рассчитывайте. Мы сохраним мир, в котором живёт народ Хасано. Несовершенный мир. Но — единственный для нас: ведь больше нигде люди Хасано не смогут делать выбор между добром и злом по понятиям, усвоенным в этом единственном для нас мире. Пусть каждый думает о своём духовном возрастании. В том числе и верховный главнокомандующий Свободы — президент, избранный народом Ченти. На вас лежит великое право выбирать дорогу для своего мира. На нас, хасанах, — дорогу для своего. Ответ хотов будет соответствовать всему тому, что сотворите вы в дальнейшем. Поступки, в отличие от слов, — всегда правдивы, сказано в «Заветах», и откроетесь вы вполне. Ваш шаг — наш ответный шаг. Ваши действия — наши ответные действия. Как в зеркале. Вы подумали? Вы хорошо подумали? Думайте ещё раз.
     Пожарник замолчал. Лампочка погасла. Тядя Ен взглянул на счётчик плёнки:
     — Я думал, будет всё как интервью… мнение… как в тот раз… но лады… и до чего всё вовремя! Ещё два оборота — и конец ленты! Значит, создателю так угодно! Моя проявочная лицензия в лабораториях «Континент» — живая, хотел я знать!
     — Её оживит золото семейства Ный. — Онха звякнул кошельком, и Виктор догадался: там нет хасанских солов. — Вот новый хозяин. Мы уточним. Он, кстати, — дядька удивительно славный.
     — Акт объявления войны… объявления войны… — повторил Энеш, переводя взгляд с Виктора на только что возникшего рядом толстого лысеющего чентина. — И хорошо, что есть кто-то свой! Гражданин, я хотел бы кое о чём попросить вас, если вы, конечно, располагаете врем… — Договорить Эн не успел. Прогресссор Сухинин даже испугался, когда гражданин, подбежав, схватил гвардии сержанта за руки. Простое мысленное сопоставление: жим, на который способны его вялые потные пальцы, и вполне возможный ответ, на который способны пальцы Энеша. Готовый повод для тревоги!
     — Вы! — сипло закричал гражданин. — Годитесь! Минимальный грим! Онха, привет! Хочешь глянуть, что напорол твой дружок? Правда, это было при контишах, вчера, я тут был ещё никто, звали меня никак… а благородному кенеру… внуку настоящих пиратов… ни к чему знать, что держал Просветитель в правой руке… а что в левой… уф… молодой человек, не знаю, кто вы и как вас… три часа работы… нет, час… я уверен, всё будет снято с третьего дубля! Кстати, вас как? Энар? Тоже кенер? Все кенеры — пьяницы, я сейчас знаю! Климат у них там холодный! Без подогрева не привыкли! А-а-а, фамилия? Что встал, как пень найванный? — Он дёрнул Энеша за руку, чтобы, наконец, увлечь в сторону здания с проходной, вахтёром и площадкой для автомобилей. — Другие тут! Месяцами! В палатках! Живут! Дожидаясь! Чтобы! Их! Сняли! В роли! Какого-нибудь! Ханеша-данеша из толпы! Каким-нибудь! Мелким! Планом!

     ***
     Что произошло по ту сторону студийного забора, — Виктор тоже узнал из воспоминаний Энеша. Через пару часов. Когда ехали в Онхиной харре к палаточному лагерю гвардии полка. Не со слов (хотя Эн кое-что рассказал). Из воспоминаний. Сам Виктор не видел и видеть не мог, как Энешу дали — вывалив из ящика — высокие сапоги, лосины, кольчугу, ярко-голубой плащ с белыми асо. Не видел и видеть не мог, как костюмер превратился в гримёра. К верхней губе облачённого Энеша с размаху прилипли усы. Две кисточки вроде тех, что бытуют в салонах стрижки и бритья, волнообразно прошлись по лицу. Костюмер-гримёр воскликнул: «Это всё? Это всё!» Из глубин тёмной залы с какими-то громоздкими предметами долетел возглас режиссёра: «Точно, всё! Отсюда вижу! Чиги, малый свет!» Эн зажмурился. И понял: отказаться не сможет. Здесь просто никто не поймёт, что он отказывается. Его вели за руку. Он ничего не видел. Из слов, говоримых вокруг, вполне различил только: «Тому на лицо-ын три часа отводилось, найваны ломаные! Три часа-ын!» Наконец, Эн понял, что в силах открыть глаза. Один из множества сэйяров, одетых так же, как он, дал ему настоящий меч. Эн взял оружие левой рукой. Вопль множества голосов оглушил его надолго. Закричали все, кто стоял на картонных камнях возле брезентовой скалы… и Виктор знал: именно так всё было.
     «А ты — чей потомок, а? — смеялся хозяин студии. — Онхиному дружку я так и не смог объяснить, для чего оружие — в левой, а свиток с законами — в правой! Да он и не слушал! Он был в объятиях смолы… где пребывает доныне. Голову забыли! Волосы! Скорее! Венец!»
     Откуда-то сверху шлёпнулся длинноволосый парик с довольно тяжёлым обручем-власодержателем. Всё это мешало, но не препятствовало Эну ворочать головой. Эн увидел: за брезентовой скалой, вольно раскинувшись на досках, спит… он сам. Кольчуга. Длинная волосня, не положенная младшему командиру гвардии, но точно такая же, как у Энара-сэйяра кайсана сына Ире в новых сериях «Меча с белым ястребом на рукояти». Суконные брюки от хорошего костюма. Один ботинок на босую ногу. Один носок без ботинка. Настоящие усы. Усы дрожали от храпа. Сквозь храп ревела музыка. Композиция «Полёт морского орла», за которую ансамбль «Эв» из тайата Кено удостоен первых призов в Тэ Ра. Громкость была такая, что Эн различал каждый аккорд, хотя спящий внимал им через посредство наушников, имеющих народное название: «затычки». Упом, с которого шла запись, был крепко сжат в кулаке. Оттого, следует полагать, его до сих пор не выключили.
     «Дурак Агала-кенер и большая сволочь, да-а-а, хоть большой артист, а ты, Эн, молодец прямо! — частил хозяин. — Слышу постороннюю музыку! Уберите далеко-далеко постороннюю музыку, тогда вам ничего-ничего не будет! Быст! Ре! Е! Меч ты взял левой рукой! Ле! Вой! Мо! Ло! Дец! Но ты ведь не левша?»
     «Я левшой родился. Ма и нено меня по затылку хлопали, чтобы я начал брать ложку в правую».
     …Как Эн говорил слова роли Ченты, приводившего к присяге народ по высадке на новую землю, — память не сохранила. Он всё же реагировал на обстановку. Среагировал правильно. В готовом фильме, когда друзья его, наконец, посмотрели, невозможно было отличить, где Эн, а где Агала. Но Виче признался: ничьих живых голосов он в то время не слышал. Слышал музыку. Ту музыку. «Полёт морского орла». (Которую давно унесли вместе с упомом и Энешем вторым —  точнее, сэем Агалой, великим артистом, кавалером многих наград и лауреатом многих премий). Она вела его. Подсказывала роль. Не давала упасть без чувств на съёмочной площадке. Время от времени пробивалась мысль: «Что со мной такое происходит? Из-за чего я так психую? Что вообще творится вокруг? Е-рун-да, говорит тядя Ру! С парашютами на мятежный танковый полк выбрасывались, — я не психовал, сумел на главном сосредоточиться, а тут… что я?» И снова валилась сверху, громоздилась, вздымалась, как предштормовые облака, светилась огнём, гремела громом музыка. Она была всем. Превратилась во всё.
     Вполне чётко Эн помнил, разве что, момент, когда — уже в форме гвардии сержанта — открывал дверцу Онхиного автомобиля перед воротами из металлических уголков, оплетённых колючей проволокой. Другое яркое впечатление: другой отдалённо похожий на Агалу парень в форме гвардии сержанта и с повязкой дежурного на рукаве.
     «Нагулялся Красавчик! — болью отдалось в ушах. — Сам пришёл! Идём, идём, отцы-командиры заждались!»
     «Привет, Данеш! — отстраняя цепкую руку с повязкой, пытался уточнить Эн. — Мне к папе Шеду надо, ты доложи, я узнал у них… я…»
     «Арестованный Кенер! Разговоры отставить! Руки за голову!» — прокричал ещё один гвардии сержант. Без повязки. Очень решительно настроенный.
     Эн, поднимая руки с чемоданом и кепи к голове, оглянулся в сторону харры. Даже умная морда, составленная на передке Онхиной машины из бампера-рта и фар-глаз, была полна сочувствием. Но как друзья могли помочь? Никак. Что могли хотя бы сказать? Ничто… На подъезде к замку Тано, частью коего является современный кайский дворец, Виктор поймал ещё один обрывок картины, которую видел Энеш и которой не мог видеть сам он. Загорелая рука чертит авторучкой на нижнем правом уголке листа бумаги с печатным стандартным текстом в левом верхнем углу — «Протокол допроса»: «С моих слов записано верно, гвардии сержант Кенер»…
     — Онха, — спросил прогрессор Сухинин, чтобы отогнать видения, — Эн, подобно Агале, злоупотреблял радиоактивной горной смолой?
     — Эн похож на человека, который злоупотребляет? — вопросом ответил Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный. — Меня волнует другое. Время завтрака кончилось, время обеда ещё далеко. Найдётся ли в ресторане «Солнца для всех» не тощий и не очень жирный ягнёнок-зимничок под травами? Ужинать у Ночного Орла в горах мы будем в густых сумерках, поскольку Гром Среди Дня не приехал до сих пор, а я на пустой желудок худо соображаю.
     — Гром Среди Дня будет здесь? — спросил прогрессор Сухинин… и вспомнил, что забыл отдать Хасюнку ключи.
     Онха фыркнул. Харра замедляла ход, втискиваясь в автомобильную пробку перед замком Тано.

     ***
     Не только на Эе так бывает: кратчайший путь потребовал максимального времени. Автострада перед замком оказалась (так и на Эе говорят) забита народом. В основном — детьми. Все медленно шли и громко кричали. Виктор вслушивался, не пытаясь что-либо различить. Хотя фразы, которые прозвучали рядом, когда Онхин автомобиль (говорили люди двадцатого века) совсем опробковел на обочине, были куда как чётко сказаны. Сказаны пожилым седоусым гражданином Республики (своего рода чентинским вариантом пожарника со студии) бронзово-загорелому русоволосому манхе в белых плавках.
     — Опять ты на меня оглядываешься! Кричи, что я сказал! Голову прямо! Прямо! Снова хочешь туда, где много поводов оглянуться? Ну-ка, смолы ему! Живо!
     Куротно одетый паренёк-чентин годами тремя старше увёл мальчишку, подталкивая в спину. («Как при аресте», — подумал прогрессор Сухинин). Втолкнул в толпу. Из толпы тут же вырвалась бронзово-загорелая юная хайхаска в розовом купальнике, чтобы крикнуть:
     — Кай! Хасано-кай! Вы же слышите всё! Наш мир убивает нас! Он не годится для нас! Он не даёт нам ничего! Не делает нас никем, кроме мальчиков в плавках и девочек в купальниках! Где великие дела? Где великие стройки? Вы не знаете, куда девать нас! Отдайте нас соседям! У них — воля! Воля! Во…
     Ещё один голосок старался перекричать всех:
     — Мороженое! Мороженое! Кому мороженого? Ешьте, психи, охлаждайтесь! Мороженое, мороженое, морож…
     — Опять ты с твоими торгашескими настроениями! — Седоусый чентин (которого Виктор перестал сравнивать с пожарником и мысленно назвал: координатор) замахнулся кулаком. Раздался очень знакомый девчоночий визг. Онха открыл заднюю дверцу:
     — Оль! Сюда! Садись!
     На заднее сиденье плюхнулась маленькая продавщица с ящиком-термосом, захлопнула дверцу за собой… и оказалась той самой Олит, которую бата Кош увёл от железнодорожной ветки на Танно Хаш. Знакомая тревога в чёрных глазах. Бело-голубое форменное платье. Бело-голубой кокошник (так назывался этот головной убор на Земле в старину). Незнакомая бойкая скороговорка:
     — Тядя Онха, вы, я знаю, как объехать, увезите меня от них, от буйных помешанных, да и в ресторан пора, охладительный боекомплект за час ушёл, я про мороженое кричала, чтобы только до вас дойти, ведь сквозь них вообще не пробиться!
     — Этхо тхочно, схолдат Пхетруха! — Тигр хмыкнул, глядя, как маленькие загорелые руки в бело-голубых манжетах открывают термос, чтобы продемонстрировать тяде Онхе один примёрзший картонный стаканчик, лишённый всякого содержимого. — В их такой же пустой жизни вдруг возникает некий смысл. Теперь они не уйдут отсюда. Их можно давить хоть колёсами, хоть гусеницами, — не уйдут! Здесь и сдохнут! Сдохнут с удовольствием! Превратятся в пламя. — Добавил, помолчав: — Грязное, дымное, вонючее пламя… которое не загасить мороженым!.. Куда ехать? Объясняй!
     Когда автомобиль через другую толпу, неподвижно стоявшую вдоль обочины трассы, добрался до Антиной улочки, любитель быстрой езды Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный исчерпал последний запас терпения. Выдохнул. Резко вдохнул, по-тигриному рыкнув. Нажал на газ. Олит протестующе вскрикнула. Онха успел затормозить: трое вдохновенно орущих («Воля! Во-ля! Где ты, Ченти!») мальчиков в плавках чуть не оказались под колёсами. Вот эти уж точно жевнули горной смолы! Один — самый вменяемый — пискляво выругался. Онха хотел ответить ему вес на вес. Олит снова вскрикнула. Тигр процедил сквозь зубы:
     — Видал я провокации, но чтобы так открыто и откровенно… так… управляемо… так вот… тэ-тэ…
     «Я тоже не знал, до чего всё это гадко, — признался сам себе Виктор. — Что я вообще знал и видел?! Старые фильмы о том, как работали в толпе провокаторы?.. Тэ-тэ… то есть, да-а-а…»
     К ресторану «Солнце для всех» летели, словно на крылышках. Так в двадцатом столетии говорилось. Хотя, только на крылышках можно без помех и травм перелететь через все каменистые косогоры. Онха больше действовал тормозами, чем газом. Но последнее торможение перед стоянкой «Солнца для всех» было самым лихим. И — не на стоянке. Перед ней. Тигр показал Виктору пальцем на боковое окно своей харры, за которым двигалась по воздуху другая харра. Двигалась на высоте роста человека и со скоростью человека. Виктор понял причину.
     — Хой! — вскрикнула Олит.
     Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный пожал плечами, прежде чем выйти из своего автомобиля и сказать:
     — Ба дар! Шуточки у тебя, как у сэя Пасады!
     — Не до шуток мне, сын! Ба дар! Тэйха выездил всё питание! — ответил голос из-под машины.
     Именно  и з - п о д  машины.
     Говорит кто-то знакомый. А по-быстрому оставить Онхину харру, вот, не получается… ноги игнорируют волю хозяина… онемели… тэ-тэ… особенно, вот, правая…
     Когда прогрессор Сухинин добрёл до Онхи, удалось застать конец его диалога с тядей Атхой — переодетым и подстриженным согласно современной анша данской моде, но более ни в чём не изменившимся за четырнадцать минувших лет Атхаром-яром сыном Танхара-яра из рода Ный, который держал машину двумя руками над головой и ждал, что скажет Онха. Онхар сын Атхара-яра из рода Ный выглядел не как его старший сын, а как его копия. Уменьшенная с двух метров пяти сантиметров до метра восьмидесяти четырёх и с гораздо более злым лицом.
     — Вот он, — сказал Тигр. — Вить. Тан Ан. Его, бата, надо спрятать до ночи.
     Дядя Огонь взял харру одной рукой, чтобы вторую подать Виктору.
     Виктор попятился.
     — Да снижаю я температуру тела, снижаю, давай здороваться! — сказал Атхар-яр а сана Танхар-яр а ган Ный, великий учёный, поэт, музыкант, художник, политик и многое другое ещё, а прежде всего яр, способный призвать все три силы. — У нас искать не будут. Но сначала вы обедаете, а я сдаю имущество под охрану. Ма превратилась в одни сплошные переживания: «С площади угонят! Сейчас, во время Соседских дней, харры нужно ставить только на охраняемые стоянки!» А Тэйха, змей, выездив всё питание, до стоянки не дотянул и, говорят ваши, переживать ушёл. Ну, вот я… сам видишь!.. До чего недоработанная харра у меня в этот раз! Водить удобно, а на горб ладом не возьмёшь, костюм пачкается. Следующую мы сделаем иначе. Знаю, как. — Тядя Атха опять взял машину двумя руками. Внял грохоту каких-то вещей, которые перекатывались в салоне и в багажнике. Изрёк, дополнив сказанное: — Как я узнал, что Тигр сдыхает с голоду? Я вам простец, да? Или кто я вам?
     Олит, хлопнув дверцей Онхиной харры, с криком убежала в неизвестном направлении. Дядя Огонь понёс свою харру дальше — к лёгкой загородке, которая обозначала границу гостиничного паркинга, и очумевшим (говорилось в двадцатом веке) сотрудникам. А прогрессор Сухинин, чувствуя, что вновь стал адекватным самому себе, мысленно сказал сам себе же:
     «Как вам везёт, Виктор Павлович? Сильно? Или очень сильно?»

     ***
     Маленький оркестр на маленькой ресторанной сцене пробовал инструменты. Карха, сидя у ног гитариста, «разогревал» голос — повторял в разных тональностях: «Ветер, ветер, ветер, ветер, день летающих зонтов!» С каждым повтором его лицо становилось всё более мрачным. Виктор и Онха заняли крайний стол для четверых. Ворон взял трубу. Проиграл мелодию. Ещё раз попытался спеть ту же строчку. Убедился: петь и одновременно играть на трубе — намного сложнее, чем петь либо играть. Отложил инструмент. Поднялся на ноги. Махнул рукой, на которой была татуировка-птица. Другой рукой включил микрофон на подставке. Улыбаясь в него, заговорил:
     — Добрый день, дорогие друзья! Ещё раз поздравлю всех, здесь никто не кричит «Воля, воля!», но, увы, у нас — опять «Эчета» в исполнении детского ансамбля «Эчеты» из дружественной Ченти без участия Ханеша по прозвищу Стрелок, который сорвал аплодисменты вчера вечером! Ханеш тогда же, вчера вечером…
     — Ну-у-у! — разочарованно протянул Онха, отломив две передних ножки жареного ягнёнка под травами на блюде среди стола (для себя и для Витьхи). — Мне думалось, он споёт!
     — Я больше никогда… вы слышите, никогда не буду петь и танцевать «Эчету»! — заговорил с другого микрофона высокий, тонкий мальчик-чентин лет тринадцати, в псевдонародном костюме под жилет, с длинными (до плеч) чёрными волосами, нежным девчачьим лицом и серьёзным взглядом чёрных глаз. — «Эчету» должен исполнять сам народ. А народу — не до танцев.
     Девочка, которая стояла возле третьего звукоусилителя, прошептала растерянно:
     — Ханеш! Ты взбесился! Доктор Ванеш тебе велосипед купил, чтобы ты не бесился, а ты…
     Онха перестал жевать.
     Седой гражданин — буквально брат-близнец координатора из толпы — правой рукой отнял у мальчика микрофон, а левой попытался схватить его самого. Мальчик ловким борцовским движением ушёл от захвата. Гражданин что-то прорычал. Наверняка угрожающе. Мальчик сорвал с себя пышный бант и направился к кулисам. Девочка, спрыгнув в зал, бросилась к полной, ярко разодетой женщине-чентинке за столом для двоих. При том она чуть не столкнулась с другим мальчиком: по проходу между столов, цокая каблуками и отчётливо хлопая в ладошки, обтянутые свежими белыми перчатками, следовал неузнаваемо чистый Эчета.
     — Народ Ченти бросил плясать, но здесь плясать будут! — ехидничал искатель сокровищ. — Я, хоть я и не народ, сам спляшу для вас! Да, да! С первой попавшейся девчонкой! — Он ухватил за руку Олит, которая, наполнив термос, шла к выходу из ресторана на пляж. — Вали сюда, ты попалась!
     — Вали отсюда! — высвобождая руку, крикнула Олит.
     — Гонишь наследника из владений его? — Ехидный Эчета сделался ехидно-любезным.
     По ресторанному залу прокатился гул голосов. Кто-то крикнул:
     — Коли умеет, пусть выкажет класс! Тядька Большой Эр вчерась говорил — всяк обязан делать то, что он умеет хорошо делать!
     У ног Эчеты и Олит зазвенели два обеденных ножа. Один воткнулся в щель между полосами коврового покрытия. Эчета отдёрнул ногу в сапожке со шпорой. Олит отскочила. Седой гражданин — брат-близнец координатора — на удивление проворно метнулся к ним обоим. Но замер: женщина махнула ему рукой в двух браслетах.
     Прогрессор Сухинин дожевал кусок. Огляделся, пользуясь боковым зрением. Так-так… а и сэ-сэ, хаблара чентине… какое изобилие публики в одинаковых «галстучных» костюмах! Те самые! Ножи бросил вот этот. С первой сединой в усах. Капитан. Виктор ещё в автобусе Артиллериста назвал его так, хотя там же выяснилось, что дядька не дорос и до сержантских петлиц. Капрал он. А капитан, командир их оркестровой роты, — тот мрачно-молчаливый тощий парень, авторитетом не пользующийся.
     — Дерьмодавы сними, — велел Эчета.
     — Чё? — знакомо вскрикнула Олит.
     — Бери тык, — в два раза тише, но в два раза повелительнее сказал будущий обладатель силы хау. — Решила плясать без тыка, зато в дерьмодавах? Так будет всё, кроме «Эчеты»!
     Он стряхнул с ног сапожки, а заодно и носки. Подал ей один из ножей. Капитан уже стоял на сцене, перед гитаристом — а вернее, хитаристом:
     — Дай мне свою любимицу! Не надо её так глухо настраивать! Хита у тебя мычит, как тёлка, ты одну её только слышишь! Я покажу тебе один раз, как настраивают у нас в селе. Ты, чига, всё запомнив, будешь слышать сразу всё: и свою любимицу, и остальной мир!
     «Отдаст ли?» — подумал Виктор. Но хитарист расстался с инструментом удивительно легко. Рядом затренькали, застучали, загудели другие инструменты: их приводили в соответствие со своим понятием о чентинской народной музыке другие солдаты. Карха был последним, кто уступил чужаку свою любимицу — трубу. Но он её тоже уступил. Олит тем временем сняла туфли и гольфы, сложив всё на ящик-термос возле сцены.
     — Утрём городские хрюкальники! — крикнул искатель кладов, занимая исходную позицию на краю сцены.
     Капитан усмехнулся сквозь полуседые усы:
     — Было б славно! Раз, два, три, едем!
     …В старину говорили: загрохотала музыка. Но что ещё можно сказать, если она — загрохотала? Виктор еле слышал, как Ханеш прокричал, догнав напарницу и даму, которые уже покидали ресторан:
     — Теперь вам ясно, почему я не пустил её на сцену?
     — Возобновит воспитательную работу твой па, доктор Ванеш!  — убеждала его дама. —  Депутатским ремнём возобновит! Ступай в номер! Сиди там! Нос не высовывай!
     Олит и Эчета, кружась и взмахивая ножами, ловко отбивали по доскам сцены особый шаг (который, да, лучше получается босиком). Танец — прост, исполнить «Эчету» может любой ребёнок, умеющий ходить… но всякий ли способен исполнить её вот так? А подыграть танцу чутко и (говорит дядя Алим) внимательно, как орлы в одинаковых галстуках, сможет (говорит дядя Ру) всяко разно не всякий! Инструменты то умолкали, чтобы слышен был топот пяток, то принимались греметь с удвоенной силой. Вот они стихли все, кроме барабана. Палочки в узловатых грубых руках солдата-барабанщика заплясали с такой быстротой, что сделались почти незаметными. Это был ритм музыки к Онхиному мультфильму «Тэйхар-ханх». Один из трёх ритмов, переплетённых там друг с другом. Самый быстрый. Эчета и Олит принялись кружиться, выкрикивая:
     — Эчета, эчета, моя защита! Эчета, эчета, моя защита!
     — Крик должны подхватить все зрители, — сказал Онха.
     Зрители подхватили крик! Кто-то свистнул. В проходе между столами закружились ещё три пары: молодой официант и девушка-официантка, черноволосый парень в комбинезоне (дежурный механик с парковки, узнал позже Виктор) и черноволосая женщина-администратор, седой толстый повар и ещё более обширная, чем он, повариха. У последних двоих были большие кухонные ножи — и эти последние двое вертели ими, как настоящими эчетами. С гулом. С характерным звуком рассекаемого воздуха. Ветер летел во все стороны. Олит вдруг закричала, продолжая кружиться по сцене:
     — У меня ножик к ладошке клеится! Смотри! Рукой трясу — не отлипает!
     — Так и у нас эчеты в боях к рукам прикипали! — заметил капитан, выжидая время, когда надо будет вступить в мелодию со своей (вернее: не своей) хита. — Кавалергард саблей бьёт, эчета пополам разлетается, сталь-то у сабель сильнее, но рукоятка из руки — никуды!
     Онха захлопал в ладоши. Молодая хайхаска с невыразительным, но старательно прогримированным лицом, которая вдруг оказалась за их — Онхи и Виктора — столиком третьей, недовольно проворчала:
     — Зачем они к нам сюда удрали через реку? Беситься вот так они могли и у себя в Ценхи! Вот кто настоящие теханы! Они, а не мы!
     — Спокойно, Химасин, — сказал Онха. — Будет у тебя паспорт, будешь и ты в драку вмешиваться.
     — Во что? Я? — (Сэйи с нарисованным лицом допила Онхин кофе. Серые глаза, едва-едва не закрашенные жутко-фиолетовыми тенями для век, взглянули на Онху с искренним удивлением). — Ни в куду я не вмешивалась!
     — Драка ведь будет! «Эчета» на ценхов вообще скверно действует, но если сейчас опять засвистят, танец обязательно кончится дракой… — начал объяснять ей Онха. Умолк. Энеш Кенер в усреднённом костюме «под галстучек» уселся рядом с сэйи:
     — Четвёртое креслице занято?
     Виктор решил не трясти головой. Он знал, Эн и костюм останутся на месте. Оркестр глушил всех заключительными музыкальными аккордами. Капитан свистел сквозь усы, хитро — наука эчетаров! — прижимая язык к зубам. Эчета тащил за руку (направляясь в сторону выхода) Олит, которая успела бросить нож и захватить термос и обувь. Со стороны сцены донёсся первый немузыкальный аккорд назревающего мордобоя.
     — Чё тянешь руку к трубе! — закричал солдат-трубач, оттесняя плечом Карху. — Предал родную Ченти, брызнул сюда, тихо пристроился — тихо и сиди! Чё тянешь руку?
     — Вы, вы! — Парень-автомеханик, проводив свою даму до стойки, бросился разнимать их. — Карха здесь родился!
     — Ну зато уж ты, я вижу, не так уж давно прибежал! — напустился на него капитан, замахиваясь своей (вернее, не своей) хита.
     — Что вы делаете? — вскричал хитарист из оркестра Кархи. — Это вам ударный инструмент?
     — Отставить! — запоздало крикнул, выскакивая из-за столика, тот, кто на самом деле являлся капитаном.
     Его подчинённые крепче вцепились в Карху. Химасин взвизгнула, раскрыв намалёванный рот. Эн привстал. Виктор и Онха, схватив Эна за обе руки, вынудили его сесть обратно. По проходу быстрыми шагами двигались стражи: пятеро мужчин в форме стражей… и с лицами тех, кого как раз-таки дразнят теханами. Черноволосые сероглазые метисы. У которых прадеды были представителями чентинской или контийской нации, а прабабки — хайхасской. Такие лица часто встречаются в округе Ино, на родине Энеша.
     — Отставить! Отставить! Отставить! — кричал тот, кто на самом деле являлся капитаном: компенсировал упущенное время громкостью команды и многократным повторением её.
     — Возьми, я забыл отдать сразу. — В бок Виктора упёрся угол пакета, который только что имел место быть у Онхи. — Твой документ. Настоящий, настоящий! Бери! Плохих копий мои гранулы не снимают!
     Виктор взял, развернул, машинально показал стражу паспорт и водительское удостоверение того шофёра-хайхаса, которого видел на бензозаправке. Страж кивнул. Перешёл к Химасин. Та протянула ему лиловую бумаженцию.
     — «Дукумент об освобождении», — вслух зачитал страж на тягучем средне-асорском диалекте языка чентине. — Утчего пу-нашему писано?
     — Ааа ууу вааас дааадено! — ещё шире, по-нижне-асорски, растягивая каждое слово, ответствовала на том же великом языке Химасин.
     Страж вернул бумажку:
     — Вид угде тувой, кудрявая?
     — Дорогие-ын мои, золотые, фиолетовые, где я вам щас-ын паспорт-ын возьму? — Химасин (говорили в двадцатом веке предки на Земле) буквально вскипятилась и от расстройства перешла на столичный уанданский диалект. — На кораблях оне-ын не даются, в поездах как бы тож! Откушаю-н с дороги…
     — Смытри мыне ты! Прям ытседова прыжками да в управу! — строго молвил на инском диалекте чентине другой блюститель кайской законности.
     — Ды-ы-ык! — ощерилась Химасин. — Прыжками… ыгромными… в упр… стой, там горит! Вы, чиги, хва меситься! Горит богатенная харра!
     — Тигр, как ты узнал о моём альтер эго? — спросил Виктор.
     — Мой бата — яр или кто ещё? — усмехнулся мастер знаний Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный. — Хотя, между прочим, на стоянке наша харра горит! Вместе с Тэйхой!

     ***
     Озаряя всю стоянку, пылал тяди-Атхин автомобиль. Горел он так, словно бы его — прежде чем поджечь — старательно кропили бензином. Огнетушитель в руках молодого пожарника-хайхаса не успевал покрывать пеной новые и новые пылающие точки. На взгляд Виктора, от пены всё это ещё больше разгорелось. Другого пожарника — низкорослого дядю с соплом водоподающего устройства — толкнул, подбегая, рыжеволосый мальчишка лет тринадцати в почти такой же, как у Морского Дракона сегодня утром, белой форме с якорями.
     — Манха из кайского морского колледжа, я тебя поймаю когда-нибудь! — крикнул второй пожарник. Затем, видя, что тот не торопится удирать, спросил: — Что ты делаешь?
     — А ты хочешь сгорело всё над мне опять? — крикнул рыжий, кошмарно коверкая хасхан и продолжая делать то, чем он был занят, а именно: срывать с себя все предметы своей одежды, кроме пёстрых трусиков для купания.
     Уже минимально одетый, он разбил ветровое стекло горящей харры. Вытащил человека, сидевшего за рулём. Пронёс его на руках, как ребёнка, верные десять метров, хотя человек был — кстати, тоже огненно-рыжий — ростом по меньшей мере с него. Бросил в бассейн. Спрыгнул в воду сам. Погасли трусики, которые всё-таки успели вспыхнуть. Недавние драчуны, толпясь вокруг, давали советы, как надо держать спасённого, чтобы голова оставалась на поверхности. Манха их не слушал. Он — видно было — сам знал, что да как. Спасённый сделал попытку вырваться из Манхиных рук.
     — Тише, тише! — крикнул спаситель. — Кто хотел сжечь себя живьём в харре, тот мало тонет, или как говорите конные в подобных вы случаях?
     — Ты не из наших? — хриплым удивлённым голосом отозвался спасённый.
     Было чему дивиться! Двое рыжих мальчишек (тот, кто спас, и тот, кого спасли), глядя друг на друга, видели каждый свою копию. Пусть не зеркальную… но о-о-очень узнаваемую! Веснушчатые лица, в которых ничто не говорило ни об утончённой красоте, ни о рафинированном аристократизме. Носы картошками. Зеленоватые глаза. Рыжие волосы. (Только у спасителя они были по-городскому, с чубом, а у спасённого — в южнохайхасский хвост).
     — Для конных самоубийство, значит, греха не? — вопросом ответил ему спаситель. — Хой, ты, Тэйха! Тэйхар-богатырь! Онха с тебя вид срисовал, а ты позоришься!
     — Бата ездить не даёт, самое чуть-чуть питания оставляет, укатаешься тут вот так! — прокряхтел тот, кого назвали Тэйхой. — Зачем ты разделся? Ты мог полыхнуть, как полено!
     — Да, зачем? — спросил и тядя Атха, подходя к бассейну. (Все расступились. Даже те, кто смотрел в другую сторону и вряд ли видел тядю Атху).
     — Шмутьё бы точно загорелся три фитиля! — Манха из кайского морского колледжа (Виктор решил называть его так) кивнул, будто соглашаясь… хотя на самом деле он явно спорил. — Спросить решили, зачем форма мне? В колледже занятиям конец ведь без было начало. А ручонки, да, грязные… — Он, оставив в покое Тэйху (которого тут же выдернул из воды Онха), принялся остервенело тереть песком со дна бассейна чёрные ладони. Прочие части тела не несли на себе последствий активного горения.
     — Отец, а это — тоже яр, — сказал тяде Атхе Тэйха. Виктора (хотя прогрессор Сухинин встал рядом) он игнорировал. Впрочем… как младший мужчина семьи Ный мог узнать Тан Ана Вичу, если в последний раз видел его, пятилетнего, будучи младенцем?
     — Ну, ну, Тан Ан из числа прежних Тан Ан, — кивнул тядя Атха и правой рукой достал из кармана пиджака книгу. Левая была занята: в неё толстым канатом втягивалось пламя с харры. Втянулось. Исчезло. Виктор справился с желанием тряхнуть головой. Непривычно. В последний раз видел такое четырнадцать лет назад. Если к такому вообще можно привыкнуть.
     Мужчины семьи Ный, следуя в номер, где Тэйхе надлежало переодеться и покаяться перед отцом в делах рук своих, прошли мимо ещё дымящейся машины. Тэйхин рот изобразил фразу: «Зачем ты смеёшься, отец, если знаешь, что прежние Тан Ан улетели давно?» Виктор прочёл её по губам. Но ответа Ный — самый младший не дождался. К дяде Огню как раз в этот момент бросились ребята с автостоянки:
     — Ничего, Атхар-яр, ничего! Таратайку мы вам починим! Я знаю, где! Он знает, кто и за сколько! К утру встанет перед вами, как молодая!
     — Выписывайте полный счёт, пусть Тэйха привыкает к мысли о том, что надо сполна раскошеливаться на ремонт, если привык гонять изо всей силы, — сказал тядя Атха, читая. Ответа тоже не получил. Тот, кто должен был дать ответ, звонил куда-то из будки с телефоном-автоматом. Тядя Атха пожал плечами. Позже Виктор узнал: дядя Огонь заметил, куда исчезли Манха с белой формой под мышкой и артист Ханеш, который подбежал к нему в последний момент. Но прогрессору Сухинину не выпало ни малейшей возможности заметить что-либо. Тядя Атха поманил прогрессора Сухинина рукой с книгой, и Виктору пришлось воспользоваться приглашением… Дверка лифта быстро закрылась. А Энеш, который остался в ресторане доедать всеми забытого ягнёнка, обратил на мальчишек самое минимальное внимание.

     ***
     — Чревоугодничать, конечно, грех, но такой приятный! — сказал гвардии сержант Кенер, отправляя в рот очередной кусок. — Это лучше, чем колбаса! Он скомандовал — доедай и приходи, надо выполнять команды в последовательности. Когда я ел жареную баранину? Вроде, в пять лет. У сэя Пасады, в имении. А на свободе — отец был прав — жи-изнь хо-ро-ша и жи-ить хо-ро-шо!
     — И не скажи, братишка, до чего на воле хорошо по сравнению с за колючим забором! — подтвердил старательный баритончик Эчеты.
     Эн огляделся, жуя. Три опустевших было места за столом занимали юный искатель кладов и черноволосые парни в чёрных кожаных костюмах под шнурованные ботинки. Эчета сразу исчез. Они двое — остались.
     «Болят бока после ночной беседы?» — спросил было Эн. Но, сообразив, что костюмы — такие же, а обладатели их — совсем другие, поправил галстук и сделал широкий гостеприимный жест:
     — Подходите, садитесь, рассказывайте! Эчетарский закон! Гостей — сначала к котлу, потом — и к разговорам!
     Оба (руками, без вилок) взяли по кусочку. Но тем ограничились. Первый сказал:
     — Лад, Кенер, грызанём — да хва, не то ж пыдумаешь, что мы прышли гылодные!
     — Прывет от Ёнеша, сосед! — вступил другой, тыча мясо в солонку.
     — Сосед? — повторил Энеш. — Помню, прел я один раз на гауптвахте, когда ефрейтором был. Вас там не сидело.
     — Кенер, Кенер! — Первый гость закачал сальными лохмами. — А ведь мы жили по соседству! Правда, ты ходил в школу номер три за мостом, а мы — в житейскую без номера. И каникулы — помнишь, какие, — провели в разных лагерях: ты — в скаутском…
     — Утухни! — велел первому второй, подползая к Энешу вместе со стулом. (Стул задел официантку-чентинку, шедшую мимо. Она вскрикнула, но тут же изобразила всей своей фигурой, а не только лицом, что произошло нечто… ну, совсем пустячное). — Ты, Эн, прости дураков-простецов в предпоследний раз. Мы — наследие прошлого. Твой папа — учитель, Герой Свободы, а мы своих пап, кроме как на свиданьях в тюрьме, не видали.
     — Вспоминаю. — Энеш кивнул второму, снедая очередной кусок баранины. — Его звали: Счётчик. Он сказал: «Я тебя, домашнего, на счётчик ставлю!» И твои орлы над ним смеялись почти год, хоть я его особо-то не бил.
     — Счётчики дольше тикают! — рыкнул первый, замахиваясь на Энеша вилкой (которую решил, наконец, взять).
     — Прикрути фитиль, копоти много, — велел второй. — Ты, Эн, командиром, знач, стал? Мы на пляже вас видали. Ты Дракона месил, кителёк лежал, петлички — сержантские! Скучно, знач, с солдатами? Размяться вышел? Солдаты — люди подневольные, присяга, дисциплина, им даж морды бить неинтересно! А братишки наши служат папе нашему вольно, из вольного желания! От всего сердца! А сестрёнки тоже… да… страна красавиц и разбойников!.. Ну, кто в сладкой Ченти свободен? Вопрос. Кого ещё не поймали. Ответ. Хоть час, да здесь. Но кто сам за колючий забор ушёл… не, того я, Эн, не разумею!
     — Та ну? — воскликнул Энеш (помня о еде).
     — Сержантского твоего жалованья хоть на дым хватает? — так же подползая вместе со стулом ближе, зарычал первый.
     — А ему дорогих жвачек не надо, — сказал за их спинами голос, говоривший на чентине так, как говорят на нём хайхасы. Две руки в рукавах домашнего халата-плада взялись за спинки стульев, на которых расположились двое собеседников Энеша.
     — Ы… ы-э… э… — хором промычали парни в чёрном, ощущая, как поднимаются в воздух вместе с тем, на чём никогда не летали.
     Тядя Атха бережно донёс оба стула с седоками до живой изгороди из цветов в пластмассовых горшках, знаменовавшей границу ресторана. Первый седок продержался до конца. Второй ухитрился соскочить. Но удрать не смог. В бассейн за живой изгородью плюхнулись оба одновременно.
     — Энеш, Энеш… — укоризненно молвил Атхар-яр а сана Танхар-яр а ган Ный, возвращая стулья на места. — Чревоугодие, в самом деле, — грех. Онху и Витьху я уже отругал за то, что не взяли тебя с собой. Дай-ка взгляну, каков ты вырос! Милости прошу в мой кибат. Восемнадцатый этаж. Лифт как раз спускается, если опять в сторону не свернул. Мои коновязи для твоего скакуна всегда свободны.
     — Скакуна нет, — отшутился Энеш. — Меня к вам пешком отпустили… для продолжения разведывательных действий. Здравствуйте.

     ***
     — Тебя, в самом деле, зовут — Манха из кайского морского колледжа? — спросил Ханеш по-хайхасски. Несмотря на то, что понял: собеседник знает местный язык хуже, чем он сам.
     — Смело для домашнего мальчика! Только в колледже морском я никогда не учился. Хотел учиться осенью. Ну, вступить. Что почему идёшь за мной?
     — Исчезло желание ходить за ними.
     — А разгружать суда в порту желание есть? «Роза» шла из Кено, имея две пробоины, трюм полно воды и коробок, какие-то хрупкие лампы. Я туда. Мальчики в плавках будут эти лампы на руках вытаскивать. Деньги сразу. Идёшь?
     — Поскольку никаких общественно полезных специальностей у меня нет, а кормиться надо…
     — Смело для домашнего мальчика! — повторил Манха, тряхнув рыжим чубом. — Хотя спросить ты думал другое.
     — Да… в общем-то… почему ты догола разделся, когда спасал того чудака? Ты мог обгореть!
     — Всем говорил, говорю тебе тоже! Тряпьё могло вообще сгореть! — (Манха хмыкнул). — Чем бы я тогда себя красовал? Плавках голых, как они?
     — Ты — сэйяр… то есть, яр?
     — Откуда взял, Ханеш?
     — Ну… такое презрение к опасности… я чувствую, оно базируется не на лихачестве, а на силе…
     — Живой человек должен бояться. Запомни.
     — Все вы, сэйяры, так говорите, а сами не боитесь ничего!.. Это «Роза»?
     Над их головами уходил в вышину — к Оку Мира, тусклому от соседства с прожекторами, — борт громадного корабля. Во всяком случае, Ханешу корабль казался громадным. Сходни, по которым спешили вниз мальчишки с картонными коробками в руках, — бесконечными… и шаткими.
     — Снимай актёрский костюм, ложи вот здесь на мешках, — велел Манха, расстёгивая свой китель. — Он тебе пригодится. Не мне форма. Какие теперь занятия в колледже? Не будет никаких. И экзаменов вступительных не будет. Без него ты замёрзнешь? Хотя там, в трюме, — вода, вымокнешь — ещё холодно.
     — Мне холодно? Мы живём южнее, вот там холодно по-настоящему! Вечер какой душный, хошт ват тепла нагнал!
     — Уже знаешь, что такое хошт ват? Почти местный! — (Манха ещё раз хмыкнул). — Где цеплять коробки, ты поймёшь. Складывать их надо, как я понял, на тележки. Видишь? Приступай. С одними поговорю, тоже там буду.
     — А… документы оформлять на право работы… — начал Ханеш. Но не договорил. Тележка с коробками — своего рода маленький грузовичок, которым управлял босой парень в тельняшке и широких матросских штанах, сидя на возвышении впереди, — проехала мимо. Рядом встала другая. Пожилой водитель, одетый совершенно так же, крикнул:
     — Кому их?
     — Ну, кто получает все странные грузы? — ответил на хасхане грузный черноусый гражданин явно чентинской наружности в хасанской флотской форме, который стоял перед сходнями, мешая мальчишкам. — Склад студента Онхи.
     — Выучился он давно! — (Водитель кивнул). — Сам студентов в университете у сестрёнки учит!
     Ханеш, сложив костюмчик с бантом, подошёл к первой коробке, которую поставил на тележку первый подбежавший мальчик в плавках. Света было достаточно: над кораблём вспыхнули ещё два прожектора. Язык надписей, сделанных континой, был понятен: в Кено, из которого пришёл корабль, понимают чентинов и контишей без переводчика. Но что там лежало, Ханеш не узнал. (Когда эту надпись — месяц спустя — прочёл Виктор, он перевёл её легко. «Источники света видимого и ультрафиолетового»).
     Вернулся Манха:
     — Ещё здесь? Ты — домашний мальчик!
     Тут стало не до размышлений. Трапы, трапы, трапы… вниз мимо железных контейнеров со штабелями коробок… снова вверх… и вниз… а возле тележки — разворот… и всё с начала!.. Получив у моряка с усами деньги, Ханеш понял, что причал раскачивается. В голове зашумело. Ханеш с трудом услышал вопросы, которые Манха, одеваясь, задал ему:
     — Теперь — куда? Надумал возвращаться?
     — Н… не знаю…
     — Ладно, ценха, идём на пляж! При мне тебя не тронут, а там ты нибудь думаешь.
     Ханеш кивнул головой. Всё вокруг задрожало. И впечатление было такое, что никуда они с Манхой не ходили, а пляжный песок появился под ногами сразу, сам собой. Звёзды вспыхнули в полную силу: прожекторы перестали гасить их. Море, которое лежало внизу, за краем причала, — оказалось впереди. Волны таинственно перешёптывались. Настороженно перешёптывались мальчики в плавках, сидя и лёжа на песке. Не подходили. Те, кто был близко, — ушли. Манха с Ханешем остались вдвоём возле моря. Ханеш поднял камешек. Бросил в набежавшую волну. Тут же, с каким-то странным детским смущением, спросил сам у себя: «Что я скажу, если Манха спросит, до скольки лет я буду заниматься бросанием камешков и прочей ерундой?» Манха сказал, глядя на созвездие Всадника, которое всходило из-за гор по ту сторону залива:
     — Свет, кто покинул Рон, когда я оттуда смылся, дойдёт сюда через пару тысяч лет. Я буду совсем, совсем старым… как она.
     — Рон? Что это такое? — спросил Ханеш, радуясь возможности начать нейтральный разговор.
     — Хэ! — ответил Манха. — Всем рассказал, тебе не рассказал! Наше солнце. Голубое. В Узде созвездия Всадник. Дурацкие легенды о ярах — много глупости, но это — верно: голубое солнце, изумрудная заря. Верно: изумрудная. Что красный бывает рассвет, я понял только здесь.
     Пляж под Ханешем качнулся, как в своё время причал. Тёплый неподвижный воздух стал холодным. Он комком застрял в лёгких вместе с несказанными словами:
     «Ты — всё-таки яр, прямой наследник Говорящих с Небом?»
     Ханеш точно помнил: ни одно из этих слов не вылетело вовне. Однако Манха их услышал. Опять хмыкнул:
     — Снова за рыбу два с половиной! Сейчас ты спросишь, как меня на самом деле зовут!
     — А как?
     — Ну, вот так.
     Ханеш попытался повторить вибрирующие звуки, которые издал собеседник. Вышло нечто слегка похожее. Вроде «Коу». Манха засмеялся:
     — Потому и зовут Манхой!
     — А может, ты — тэ?
     — Ясны звёзды над горами: не палида и не ценха — значит, тэ!
     — Ты часто врёшь? — на всякий случай уточнил Ханеш. — Когда врут, меня буквально током дёргает! Говори правду.
     — Врать не, — сказал Манха. — Потому что потому плохо умею. Там таким давно не занимаются. Шутить — другое, а шутить я научился здесь.
     «Врёт, — подумал Ханеш, разглядывая его некрасивое лицо с созвездьями веснушек. — Но чего ради рыжие тэ должны говорить её нам? Нигде нас не любят, всем мы надоели с нашим липким золотом, прав отец, прав…»

     ***
     Скользила над песками, скалами, живописной россыпью домов маленькая луна. Великолепное звёздное небо отражалось в тёмной воде залива. Отражались ещё какие-то огни. Долетел звук колокола.
     — Склянки бьют, — сказал Ханеш Манхе. — Там — уже Ченти. Порт Асо. Дед моего друга Эриша служил матросом. Он рассказывал. Что за корабли?
     — Флот президент подошёл, — пересыпая пляжный песок с одной ладони на другую, ответил рыжий. — В честь Соседских. Парад будет. И особенно — в честь остальных дней. Парады когда закончатся. Иди к своим.
     — Я так и думал, — накручивая длинные чёрные волосы на палец, вздохнул Ханеш. — Сэйяры смотрят из-за океана и молчат! С-сэйяры! Наделённые силой! Слова, слова… одни слова!.. Хотел бы я знать, куда они девали те сотни нефтяных миллионов!
     — К своим, к своим, — повторил Манха. — Ищут больше, чем меня.
     — Я сказал, что ночую у тэти. — Ханеш оставил волосы в покое. — Здесь — моя родная тэтя. Гражданство — местное. Явятся с конвоем для меня, — ей ничего не будет, а она мне сообщит. Хой, взорвал бы я всё сразу!
     —  Сразу? — Манха оглядел тёмный пляж. — Где жить останешься? Тэтин дом тоже упадёт.
     — Имею в виду те ржавые консервные банки с пушками! — Ханеш кивнул головой в сторону огоньков.
     — Не дерись на своими. — (Даже сквозь темноту было видно: улыбка у Манхи — печальная). — Драться надо на чужими. Да и то — когда не обойтись без драк. Объясни мне одну вещь!
     — Какую?
     — Насчёт хозяина нефтепромыслов. Он же — хозяин! Вся нефть — под его рукой! Кем хотел — тем продал, сколько хотел — столько заплатили, хоть две звёздочки за всё! Зачем ему вставлять убавленные суммы в книгу доходов и продавать груз целых поездов по ночам? Он же так сам у себя воровал! Умный зверь, хоть и чёрной масти, а — жадная скотина…
     — Расстрелян он за то, что послал неучтённые миллионы сэйярам в Конти! — перебил Ханеш. — Тем немногим свободным людям, которые говорят на чентине! Статья «заговор». Восемьсот, вроде бы. А во-вто-рых и в глав-ных, как говорят ваши Тан Ан, — не надо о политике!
     — Наши так говорят? — Манха тряхнул чубом. — Хорошо. Поговори о мироздании.
     — Ну тебя!..
     Манха встал с песка. Поднялся в полный рост — немалый для тринадцати лет. (Ханеш, который встал вслед за ним, был гораздо ниже). Раскинул руки в стороны. Обвёл глазами небо — от луны до Ока. Спросил:
     — Чувствуешь? Ты должен чувствовать.
     Ханеш кивнул:
     — Такая ночь… только на севере бывают такие — и только весной…
     — Хва ля-ля! — фыркнул Манха, опуская руки. — Ты должен чувствовать.
     — А что?
     Манха заговорил на чентине, который давался ему явно легче, чем хасхан:
     — Ладно! «Что», «что»!.. Вселенную! Ты ведь пытался говорить с ней там, на гараже Альхиного отца, тяди Тонеша!
     — Говорить? Как сэйяры в эпоху кая Энара и Тан Ан в глубокой древности? — (Заметно было: Ханеш вздрогнул всем телом. Будто песок, на котором он сидел, опять покрылся — словно утром — ледяными крошками).
     — Глубокой, глубокой, аж восемьсот лет. — (На сей раз Манха просто улыбнулся). — Ладно, вали свои вопросы. Но — сразу то, что хотел спросить.
     — А… почему ты говорил: звезда появится? — спросил Ханеш. — Вы давно живёте на ней… то есть, на планете, которая вращается вокруг неё… почему она — появится?
     — Хватит! Ты в школе учился, а не чужие окурки курил! Ну-ка, по памяти: скорость света в пространстве? Конечная величина.
     — Хорошо. — Ханеш кивнул. — Если она так далека, что даже свет с неё сюда ещё не успел дойти… каким образом ты сам здесь оказался?
     — На сцене ты увереннее выглядишь. Силы своей не знаете! Братья по разуму! Сейчас это делается иначе, не как тогда… и что у них там? Ты — не местный, тебя наши дела не касаются. Иди к своим. Наступит утро — танцевать заставят. Иди спи!
     Манха ткнул Ханеша пальцем. Ханеш, содрогнувшись, как от сильного удара, упал на песок. Две-три секунды юный артист лежал неподвижно. Когда, с трудом поднявшись, начал вставать, Манха был уже далеко. Среди мальчиков в плавках.
     — Что вас у? — расслышал Ханеш. Опять на хасхане, опять с грубой ошибкой в первых же трёх словах.
     — Такие, Манха, не нас у, а них у! — долетел насмешливый ответ. — Ещё двое приплыли сюда! Выгони их! Скоро нахлынут стражи!
     — Брошу всё, кинусь выгонять, — пообещал Манха. — Кто такие они ещё двое?
     — А кто сейчас бежит из поездов прямого назначения «Ценхи — Танно Хаш»? Кто приплывает сюда голый? Красную робу снимают. Прячут в скалах. Все из себя голые, плывут от Китового хвоста в Конти. До Конти, ясны звёзды, не доплывают: течение выносит их сюда. Понял, умный, какими статьями смердануло?
     Ханеш успел сделать дюжину торопливых шагов к пляжным завсегдатаям и Манхе (чей чуб, огненный даже в слабых отсветах из окон гостиницы, мелькал среди русых голов). Как будто хотел лучше расслышать ответ на поставленные вопросы.
     Ответ запоздал. И оказался он в духе сладкой Ченти — вопросами на вопрос, хотя к чентинам веснушчатый рыжий парень вряд ли относился:
     — Где машинка, которую вы ловили? Где эти? Живо сюда!
     Мальчики в плавках подтолкнули к Манхе двоих. Тоже — не весьма обременённых одеяньями. Правда, плавки на обоих были странные: из ткани, на которой пестрели буквы и фотографии. Лёг на пляж луч прожектора с моря. Скользнул дальше. Ханеш содрогнулся, заметив: это — не плавки! Это — не ткань! Двое худых, наголо стриженых мальчишек, у которых загорелыми (зато — ну о-о-очень загорелыми, цвета шоколадок) были только головы, кисти рук и ступни ног, облепили мокрыми газетами всё то, что прикрыто при любой моде.
     Другой луч скользнул по песку. Приблизился. Наголо стриженые мальчишки попытались слиться с толпой. Толпа вновь вытолкнула их прочь — в полосу света, от которого блестел песок перед Манхой.
     — Живо! Сюда! Сюда! Живо! — повторил Манха. — Пешина машинка где, уроды?
     — Какая маш… — со старательным придыханием начал было крайний мальчик в голубых плавках.
     Манха гаркнул, обрывая его:
     — Пе-ши-на!
     С вышки над пляжем раздался мощный скрип. Что-то громко щёлкнуло. Рухнул, усиливаясь, бас:
     — Три, два, раз… раз, два, три… да нет, работает!.. Всем оставаться на своих местах! Кто не слышал? Всем оставаться на своих местах!
     — Соберитесь кучей, прикройте ценхов, — сказал Манха. Пляжные обитатели вдруг выполнили его неожиданную странную команду. Поняли её, хотя она была дана совсем не громким голосом. Гораздо тише, чем минуту назад.
     Луч, перетекая по грани берега и моря, высветил мокрую картонную коробку в загорелых маленьких руках. Остановился. Сделался шире. Словно для того, чтобы выхватить из темноты сияющую улыбку обладателя голубых плавок:
     — Вот она! Бери! Вот! Только скажи: на кой эг она тебе?
     Ханеш не расслышал, что ответил Манха. Даже не был уверен, что Манха вообще ответил кому-либо что-либо. А когда причалили два пограничных катера, стражники увидели в свете трёх прожекторов: Манха, ухватив мальчика в плавках левой рукой за плечо, правой рукой гоняет по его буйным, выцветшим от солнца вихрам машинку для стрижки волос. Машинка двигалась быстрее, чем обязано простое механическое устройство в руке малоопытного парикмахера. Пальцы Манхи работали с удивительной скоростью. Стрекотали зубастые ножи. Русые кудри сыпались на бронзово-загорелую мальчишкину спину, на голубой трикотаж, на белый песок. Мальчишка не вырывался. Но был — как и остальные, кроме самого Манхи, — ужасно удивлён.
     — Чё ты делаешь? — спросил он, щупая уже остриженную макушку, когда Манха поймал и притянул к себе другого: в белых плавках.
     — Следите плохо за собой! — ответил Манха. — Следить надо, следить! Обросли, как валуны морской капустой!
     — Новая мода? — пискнул обладатель белых плавок.
     — Будет и мода! Будет! — заверил его Манха.
     Ханеш подошёл к ним. Наклонился. Тряхнул волосами:
     — Стриги меня заодно!
     Машинка замерла:
     — Уйди! Завтра… сегодня тебе выступать!
     — Я больше не стану выступать! — крикнул Ханеш. — Стриги! На меткость стрельбы причёска мало влияет!
     — Стрельбы? — переспросил Манха, вгрызаясь машинкой в тёмно-русые лохмы обладателя белых плавок.
     — Можно подумать, ценха-плясун умеет стрелять! — буркнул рядом ещё не остриженный обладатель ярко-зелёных.
     — Первого разряда хватит? — ответил Ханеш. — Кандидатство в мастера я ещё не подтвердил, хотя ещё зимой участ… Бегите! — не договорив, крикнул он. — Кайские пограничники прыгают с катера! Бегите! Прячьтесь!
     Стайка пляжных завсегдатаев брызнула было врассыпную — прочь от людей в камуфляжно-пёстрой форме, которые выскочили из воды на песок. Но тут же собралась поодаль, и кто-то из них сказал Ханешу:
     — Бежать нам, земляк, больше некуда.
     — Что они делают? — по-чентине спросил один страж рубежа кайята Хасано.
     Второй ответил — тоже на языке Великих равнин сладкой Ченти:
     — Стригутся, уроды! Заранее готовятся! Ты гляди!
     — Куда готовятся? — спросил Манха, продолжая осваивать парикмахерское ремесло.
     — Ты бы ещё спрашивал! — (Второй пограничник ощерился. Зубы у него были тёмные, гнилые, но в отсветах прожекторного огня даже они блеснули хищным блеском). — Плачет о вас строгая малолетка! Давно пл…
     — Устав предписывает говорить не так, — вежливо перебил Ханеш, подходя к почти остриженному обладателю белых плавок, чтобы сменить его. — Уроды и прочие… хм, хм… неуставные термины подпадают под статьи четыреста четыре, то есть превышение служебных полномочий, и пятьсот ровно, то есть оскорбление.
     — Умный, да? — крикнул второй пограничник, вскидывая автомат какой-то новой, Ханешу не знакомой конструкции.
     — Вот видишь, Манха? — качая взлохмаченной черноволосой головой, вздохнул Ханеш. — Это не ваши. Это наши. Как и вся кайская полиция… стража то есть. А вон там, среди залива, стоит наш флот. Никто не сказал вслух, что свободная страна Хасано захвачена с моря и с суши. Пока не сказал. Но если стрельба начнётся, я — на вашей стороне.
     — Умный, да? Руки за голову! — крикнул первый пограничник, выхватывая из кобуры обыкновенный командирский пистолет. — Ты! Тоже стоять! Стоять! Кому я сказал?
     Последнее — Ханеш сразу понял, хоть и не до размышлений стало, — пограничник сказал Манхе, который готовился стричь клиента в зелёных плавках… надо заметить — черноволосого.
     Поверх кучки русых волос на песке легла смоляная прядь. Пограничники переглянулись. Второй спросил у всех сразу — не так злобно, как раньше:
     — Они где, а?
     — Какие они? — орудуя машинкой, уточнил Манха.
     — Хэй, хэй! Разговоры!
     — Какие разговоры? Что вам надо от детей, мужчина? — вступил в дискуссию подстригаемый. — Статья сто три, домогательство, есть даже в н… вашем ни разу не полном своде законов.
     — Чего-о-оы?! Ханеш, с рыжего стригаля глаз не спускать! — крикнул второй первому. — Я быстро! Да где же они?!
     Ханеш вздрогнул:
     — Вы мне?
     Оба пограничника — и первый, который остался стоять, где стоял, и второй, успевший сделать пару шагов к воде, — одинаково выругались.
     — Спрячьте нас… — зашептал по-чентине испуганный голосок где-то рядом. — Не хочу туда… спрячьте… ну куда-нибудь спрячьте…
     — Что я делаю, — заверил Манха и ссёк последний пучок тёмных блестящих волос. — Следующего прошу!
     Кучка срезанных волос на песке становилась кучей. Мальчишки многозначительно переглядывались. К слову: не все были теперь в плавках. Многие успели снять свои скромные одеяния. Тут и там мелькали светлые не загоревшие попки. Перелетал туда-сюда смех.
     — Всё? То есть, все? — вопросил Манха, достригая чью-то густую, но не слишком отросшую чёрную шевелюру. — Те два ушли? Начну себя стричь!
     — Ушли! Я видел! — (Манхин последний клиент кивнул головой, хотя и трудно кивать в согбенном положении). — Могли бы остаться! Кто их теперь от наших отличит?
     Подбежал второй пограничник с пятью или шестью парнями в такой же пёстрой форме — на сей раз явно хайхасами. Распугав крайних мальчишек сигналом, приехал грузовик с глухой, без окон, железной будкой над кузовом. Кто-то из пляжных завсегдатаев вскрикнул, поднимая свои плавки с песка:
     — Хой, это кто? Куда это нас?
     — А куда вы хотели? — вопросом на вопрос ответил второй пограничник, знакомо скалясь. — Туда вы точно не хотели, а? Отвечать перед законом, гляжу, не собирались?
     — Куда их? — спросил водитель из кабины.
     — В новый его склад, плацкартных мест много и некуда бежать, ворота одни-разъединственные! — ответил первый пограничник. — Вы, все! Руки за головы!
     — Манха… — отчаянным шёпотом начал последний клиент импровизированной парикмахерской. — Манха… сделай что-нибудь… закрой нас… ты же умеешь… ну, закрой… от них… от этих…
     — Такую толпу? Могу не! — Манха мотнул рыжими лохмами, прежде чем машинка в его левой руке начала ссекать их под корень. Замер. Огляделся. Правой рукой взял Ханеша за воротник. Оттолкнул прочь. Ханеш, едва сохраняя равновесие, пробежал пять-шесть шагов. — Вали отсюда, артист! Ты не местный! Попрощаться забыл? Ну, до свидания… и вали на всех парах!
     — Ты едешь? — на бегу ответил Ханеш, глядя в сторону будки с открывающейся дверцей.
     — Я местный, — ответил Манха. — Достриги меня. Хочешь не? Тогда я сам.
     Он хотел сказать ещё что-то. Но не успел. Мимо, крича без слов и размахивая белыми плавками, промчался один из клиентов.
     — Стой! — заорал кто-то из числа подкрепления.
     — А-а-и! — визжал мальчишка, убегая. — Не хочу! Идите вы к эгам! Я не хочу!
     Огненный пунктир из нескольких пуль догнал мальчишку. Он пробежал ещё три-четыре шага. Остановился. Начал падать. Второй пограничник был уже рядом с ним. Водитель, одной рукой держа свой автомат (такой же, как у второго), другой рукой пытался открыть изнутри дверцу кабины. Дверца не открывалась. Замок натужно клацал. Водитель ругался по-хайхасски.
     — Манха, ты дверь взглядом запер? — спросил, крутя головой, мальчик в жёлтых плавках. — Как тогда?
     — Вот понятливый… — усмехнулся Манха, достригая сам себя. — Что встали, морские орлы? Бегите! Врассыпную! Что встали, а? — Он махнул рукой с машинкой в сторону моря. — Ну-у-у!
     Многие сорвались с мест. Но многие — замерли. Кто-то вскрикнул, когда засверкала и затрещала вторая автоматная очередь. Кто-то молча вздрогнул.
     — Я сказал — стоять, надо было стоять! Мелкие уроды! Этого вы не хотели, да? Не хотели? Вот тебе, дрянь! Не хотели? — пронеслось над пляжем.
     Новая очередь из автомата оказалась длиннее предыдущей.
     Манха выронил машинку.
     Юные пеши, к счастью своему, видели в темноте не всё. Ночь скрывала маленькое загорелое тело, которое корчилось на песке. Выделялись только светлая попка и белые плавки, судорожно сжатые в пальцах. Криков не было слышно. Мальчишка умирал молча. Выстрелов больше не было. Затвор щёлкал в холостую. Эхо, метнувшись над пляжем, улетало к Оку Вселенной.
     — Ну, ты… — зло прохрипел кто-то из пограничников.
     — Да вот, чуток не дотерпел чига до общей команды «По врагам свободы огонь»… — ответил ему кто-то ещё.
     — Ничего, ничего, — сказал по-чентине Манха, двумя руками хватаясь за железный порог автомобильной будки. — Вот интересно узнать, до каких мерзостей способны докатиться потомки! Узнаю, расскажу ему… а ты ради какого эга до сих пор тут?!
     — Еду с тобой, — заявил ему Ханеш, подходя вплотную.
     — Хой, дурак ты… — вздохнул Манха. — Хой, дурак…

     ***
     — Туман легенд скрыл правду от взглядов, но кто-то знает её! — взволнованно говорил на чентине одетый по-контийски, в усреднённую «городскую» одежду, мужчина-хайхас средних лет с голограммы универсал-помощника УПОМ-105 в тёмной, только этой голограммой освещённой гостиной номера люкс гостиницы «Солнце для всех». — Так ли это величественно, как в древних сказаниях? Вы, например, знаете, Ен-сэй и Атхар-яр, что почти все яры и сэйяры, жившие до вас, кончили жизнь самоубийством? Победить наделённого силой — неразрешимая задача. Яр! Рост — две меры или две меры с лишним. Могучее, почти вечное тело: раны заживают мгновенно. Руки, не умеющие только того, чего яр не хочет делать. Проницательный разум, не знающий только того, чего яр не хочет знать. Чутьё — нечеловеческое чутьё, даже не звериное, — подсказывает яру, откуда ждать нападения. Из всех ядов действует только спирт. Почему действует, — разговор очень трудный, хотя это есть так. В остальном яр — неприступная крепость. Снаружи взять её нельзя. Но её ворота на удивление легко открываются изнутри. Я готов твердить раз за разом: яры, почти бессмертные, — сами ускоряют свою смерть! Яры, способные ощутить себя частью Вселенной, пережить чувство единства со Вселенной, чувство, недоступное большинству людей, — сами отправляются в небытие! Либо сами отдают свой яр кому попало, чтобы умереть, дожив краткий век простеца… простого смертного человека… мучаясь неизбывным диким страхом, который известен как ярский либо сэйярский страх, седея от него ещё в двадцать лет… а то и ещё в детстве.
     Никто не смотрел на голограмму.
     — Бата, ты так дорого заплатил в студии, почему не смотришь? — спросил по-южнохайхасски один из шестерых, присутствовавших в номере люкс.
     — Задёрни шторы! — на том же языке приказал второй третьему. — Тэйха сегодня чуть не сгорел, и я всё меньше хочу, чтобы тебя застрелили! Опять палят!
     — Кто они, тядя Атха? — спросил четвёртый.
     — Если бы спросил Эн, я бы ответил, не объясняя: «Ваши!» — недовольным голосом отозвался второй. — Но тебе, Витьха, надо кое-что объяснить. Ты только что приехал.
     — Объясните и мне, тядя Атха, — сказал пятый, выговаривая слова на хасхане так, как их выговаривают чентины. — Я тоже недавно приехал. Почему — наши? Какое и кто мог дать им право стрелять в суверенном государстве? Сводили бы счёты у нас: ребята папы Эчеты — с ребятами папы Ёнеша…
     — Они — ребята папы Эриша, тёзки твоего брата! — перебил второй. — Тэйхар-ханх! Ну-ка бегом в свой руб! Что значит «ну»? Бата велел!.. Ты, Эн, не мог знать больше, чем говорили вам ваши отцы-командиры. Хотя знать ты должен всё. Я расскажу тебе всё, что успею. Упом я велю выключить. Вид тяди Ена мы с Онхой досмотрим хоть завтра, хоть чрез два дня.
     — Бата, с трудом понимаю! — воскликнул первый. — Ты же теперь знаешь, почему тядя Ру не хотел, чтобы тядя Ен копировал эту плёнку! Её надо досмотреть и уничтожить…
     — Онха! — перебил второй. — Выключи упом!
     Изображение погасло не сразу. Голос дяди Ена за пределами кадра успел произнести по-контийски:
     — Леегенды нааяву! Поотрясающе! Моожете привестии хотяя бы одиин примеер, когдаа хаау, тоо еесть яяр, оотнятый у одногоо и присвооенный другиим, испоользовался воо блааго?
     Хайхас в кадре успел сказать:
     — Не могу, сэй Ен Ыр. Хотя двоих, чей яр отнят и растрачен без пользы, я могу вам назвать. Первое имя — моё имя. Незримый для простых людей туман, который окружал меня, всосан в воронку хитрого прибора. Можно сказать, я сам отдал свой яр. Отдал другу. В то время — ещё другу. Но это, Ен-ханх, — не самое страшное. Самое страшное — когда высасывают ребёнка. И второе имя, которое я произнесу…
     На этом голограмма стёрлась.
     — Он опять тужится сказать тебе то, что ты знаешь лучше него и его выродка вместе взятых! — засмеялся первый. — Хотя сам он никогда не был яром! Только нашим ханхаем был. Когда мне исполнилось пять лет, ты его отпустил… Кто стреляет?
     Второй хотел ответить. Но смолк, когда из соседней комнаты, где горел свет, вышла женщина в хайхасском пладе. Тяжёлая коса не была уложена: просто висела за спиной. Лицо женщины было печально. В светлых глазах стояли слёзы.
     — Тэйха уснул сразу, — сказала она, обращаясь ко всем. — Иди взгляни, Атха, как спит наш маленький глупенький мальчик! Улёгся на расстеленный спальный мешок рядом с гостиничным лежаком — и посапывает… улыбается детской улыбкой…
     — Ма! — воскликнул первый, которого называли в разговоре: Онха. — Ты опять!
     Второй велел:
     — Сана! В свой руб! Тоже спать! Немедленно!.. Алана, идём, я тебя отведу. Власть — свыше. Нельзя думать об этом.
     Женщина заплакала сильнее:
     — Думала и поняла! В горы на охоту с Зором Танаром уехал наш Медвежонок, а вернулся назад… маленький, глупенький… пристал к «Волчатам», начал видеть сны только об оружии, не дарит девчонкам стихи… сделался таким, каков он сейчас!
     — А тядя Зор Танар, бата, после той же охоты сделался яром, — досказал первый, уходя из гостиной номера люкс в свою спальню.
     — Утро явится раньше, чем джуды! — сказал второй. — Ланка, сотворю тебе сон. Ты уснёшь…
     — Усну, а не забуду, как и у кого тядя Зор отнял яр! — перебила женщина.
     — Брось привычку рвать мои слова своими, — тихо, но с напряжением в каждом звуке заговорил второй. Оглянулся в сторону пятого и четвёртого, которые стояли у окна, отодвигая плотную тёмную штору. — Тэйха не был яром. Ещё мал. Да и не быть рыжему яром. Где мы с тобой, Ланка, его нашли? Онхину душу вовремя поймали среди звёзд, а этого… тхэ-э… промахнулись!.. Энеш, Витьха, оставьте в покое тряпку!
     — Сон так сон. — Женщина кивнула головой. — Но прежде перечисли врагов, которые угрожают истинному ханху.
     — Ты сегодня чудная какая-то! — Второй сделал вид, что улыбается. — Страх, сила, ясность, смерть. Вот враги ханха. Сама знаешь. Или у тебя слагаются новые стихи?
     — Ты одолел двоих. — Женщина опять кивнула. — Перед тобой встал третий. Тебе всё ясно, Атха. Тебе всё слишком ясно. Зор Танар — это Зор Танар, Тэйха — это всего лишь Тэйха, твой сын. Подумаешь, сын! Я ещё жива, принесу другого!.. Зачем ты уступил белое седло хал кхая Хасх Эне зверю-людоеду?
     Второй взял книгу с письменного стола тёмной гостиной, освещённой только проблесками трёх прожекторов на пляже за окном. Принялся листать её. Сначала — медленно. Затем — быстрее. Четвёртый и пятый переглянулись. Пятый сказал тихим шёпотом:
     — Вича, я помню, он всегда так читал! Всегда вот так быстро, даже в полной темноте, — и запоминая наизусть, как стихи!
     Четвёртый кивнул. Женщина сказала:
     — Да, меня не должно заботить белое седло. Меня должен заботить Тэйха. И, ещё больше, — Онха. Твори мне сон.
     Второй отложил книгу:
     — Женщина иногда знает, чего она хочет…
     Пятый толкнул четвёртого локтем:
     — Вича! Сон тядя Атха тоже творил! Я помню! Когда сэй Пасада напился до бешенства!
     Четвёртый сделал протестующий жест.
     Второй тем временем подошёл к женщине. Поднял правую руку. Его ладонь окуталась серебристым сиянием. Словно светлый туман перетекал по ней туда-сюда, поднимаясь от запястья к пальцам. Женщина отстранилась. Села на диван. Её голова склонилась к спинке. Коса сползла на плечо.
     Пятый сказал:
     — Кстати, Вича! Стрельба велась из нового автомата «Ко»! Месяц назад он был засекречен!
     Четвёртый кивнул. Боковым зрением он (спасибо тренировкам в Институте) зафиксировал, как тядя Атха взял тэтю Алану на руки, чтобы унести в другую комнату (по-хайхасски — руб).
     «Страх, сила, ясность, смерть… страх, сила, ясность, смерть…» — снова и снова повторялось в сознании.
     Вместо гостиничной мебели — стандартной, хотя и красивой — перед глазами четвёртого струились, мерцали, переливались воздушные кресла. Из чего они на самом деле состоят? Наверное, всё же — из воздуха. В одном, свернувшись калачиком, дремал маленький Энеш. В другом — маленький Тан Ан Вича из числа новых Тан Ан. Рядом, на длинных воздушных диванах, сидели отец, дядя Лёша, тётя Аня с не просто маленьким, а очень маленьким Юркой на руках, дядя Алим, дядя Кэндзи, дядя Хуан-Анхель, дядя Ру, дядя Коля… В метре от них виднелась закрытая дверь из комнаты деда Анара в кухню, которую бабушка Лани называла: «мой кипинет». За дверью слышались пьяные голоса. «Анаар! Поочему бунтуете! Нуу почемуу выы бунтууете! Преекратить! — кричал Ченти-хандас, который только что привёз испуганного и усталого Энеша на своей харре. — Я всё-о-о вершуу по закоонам, воот и выы закоон исполня-а-айте!» «Ну а коль эговский он, твой закон, хорошо ль ты по закону по тому действуешь? — рычал в ответ дед Анар. — Эх, ты! Контиш слепой! Всё замечаешь с третьего раза!» «Нуу а тыы, Анаар, и еесть кеенер упря-а-амый!» «Да, упрямый! Вот тут подохну, коли не узнаю: в каком из тех твоих законов будет воля нам дана? Ты нам волю дай! А то возьмём! Сами!..» Кресло под большим экраном с точками звёзд занимал гвардии сержант Эн Кенер. Такой же, как сейчас. Хотя ростом — явно выше. Два метра минимум. В комбинезоне от космофлотской формы. Но без знаков отличия. Просто серебристом. И — седой, как тот всадник за Асор.
     «Четыре врага: страх, сила, ясность и смерть, — говорил он гулким сильным голосом. — Дети выросли. Детям всё чересчур ясно. Пора уходить».
     «Как могут, так и понимают… — Дядя Лёша Гагаркин шумно вздохнул. — У нас, вон, Юр уже всё понимать начал, хоть и по-своему…»
     «Кстати! — качая Юрку, вспомнила тётя Аня. — На древних земных языках, как и здесь на хасхане, пояти — значит и понять, и взять, и использовать. Во всяком случае, применить… даже не зная, для чего оно. Микроскоп и обезьяна. Я говорила вам».
     Двойник гвардии сержанта Кенера кивнул:
     «Знаю. Микроскоп, колют орех. Я должен уйти».
     «А нам уходить некуда, — сказал дядя Ру. — Мы не разобрались, как попали сюда. Не разобрались, где конкретно мы находимся: Атхины расчёты по конфигурациям созвездий кажутся мне о-о-очень приблизительными. А уж как отсюда выбраться…»
     Звёздное небо за спиной двойника осветилось ярче. Вихрь Галактики совершил пол-оборота. В созвездии Всадник, рядом со знакомой голубой звездой группы Узда, от которой тянулось в сторону облако тёмной пыли, вспыхнула ещё одна яркая точка. Желтоватая.
     «Солнце, — сказал двойник гвардии сержанта Кенера. — Я показал, облако Ан скрывает».
     «Кратчайший путь от Земли до Эи — мимо Ока Мира, мимо центрального звёздного скопления! — воскликнул дядя Алим. — Сколько веков прошло на Земле, пока мы летели?»
     «Шесть земных минут, — произнёс двойник Эна Кенера. — Ещё шесть земных месяцев вы здесь. Световые годы и свет — иначе шло, наша ошибка».
     Дядя Кэндзи стал необычно сердит:
     «Ты всегда говоришь о том, о чём никто не успел спросить!»
     «Откуда ты узнал, кто хотел спросить этом?» — (Кажется, двойник Эна чуть улыбнулся).
     «Да, чентины — твои потомки, все до одного!.. — вздохнул дядя Кэндзи. — Так же отвечают на вопросы вопросами…»
     «Вы часто тоже похожи то, — перебил двойник гвардии сержанта Кенера. — Готовы вернуться на Землю?»
     Приборная панель перед экраном растаяла. Экран — тоже. Сплошная серебристая стена… Хотя, нет! Не сплошная! В одном месте — приоткрытая двустворчатая дверь. Довольно высокая: как раз, чтобы дядя Лёша прошёл, не сгибаясь. Створки уползали в стену. За дверью был кабинет Рудольфа Рудольфовича в квартире номер пять. Книжные полки — аналог дерева (дядя Лёша мастерил), тахта, большой письменный стол с универсал-помощником двести восьмидесятой модели. За столом, быстро стуча по пружинным — под старину — клавишам, что-то писал сам Дубль-Ру. Был, как и здесь на Эе, вечер. За окном смеркалось. Земным окном из больших сплошных стёкол в тонкой титановой раме. С земной луной среди веток земной берёзы.
     «Там… Земля!» — вскрикнула тётя Аня, прижав к себе Юрку.
     «Было бы всегда так мало сложно», — сказал седой, давая ей дорогу.
     Дед Анар и Ченти-хандас ни о чём не знали. Энеш ничего не видел: он спал. Отец взял Тан Ана Вичу на руки. Будущий прогрессор Сухинин капризно всхлипнул — и опять уснул, когда все, кроме эян и, разумеется, седого, оказались в кабинете. Дверь исчезла за отцовской спиной. Исчезла. Закрылась и растворилась на фоне книг и картин, как стёртая голограмма. Это было последнее, что Виктор успел заметить.
     «Кто здесь?» — спросил Рудольф Рудольфович.
     …А это — было? Почему раньше ничего подобного не вспоминалось? Хотя, нет… кажется… что-то такое было! И Рудольф Рудольфович именно так спросил тогда: «Кто здесь?» Точно таким же голосом. Не оглядываясь. А тядя Атха сейчас, на Эе, в гостинице «Солнце для всех», спросил:
     — Кто там? Входите! Дверь моя не заперта!
     В коридоре отеля «Солнце для всех» слышались шаги. Раздался стук. Открылась дверь. Тёмный номер осветился полосой сияния коридорных плафонов. Голос дяди Руслана сказал на чентине:
     — Живёт ли здесь Атхар-яр? Кто ещё живёт здесь с открытой дверью?.. Атха, привет! Витьха у вас? Витьха, домой пора! — Тядя Ру, войдя в номер, погрозил прогрессору Сухинину сначала пальцем, а затем кулаком.
     — Извините, — как и он, на чентине начал, войдя следом, темноглазый чернявый парень в серой форме. — Кайск… извиняюсь, сите Руслан, я пролезу… кайская стража! Разрешите? У вас всё хорошо? Мальчишки-хулиганы не бегают? — Чига перевёл последнюю фразу на хороший анша данский хасхан. Опять обратился к сокровищам родной речи: — Эн! Красавчик! Что ты тут делаешь?
     — Не бегают и не ходят, — ответил тядя Атха на южном хасхане. Страж, сняв головной убор, кивнул. Короткие, как у Эна, чёрные волосы блеснули в луче лампы, светившей из коридора.
     Тядя Ру сказал:
     — Отец сна лишился, мать плачет, Саня сам не свой, фильмы о двадцатом веке один за другим смотрит, а Витьха — Тан Ан вот где!.. Ты где, Витька? Куда исчез, эг? Уши оборву!
     Эн Кенер, прежде чем ответить другу из второй роты, для чего-то оглянулся в сторону окна. И понял: Вичи, который только что стоял перед окном, в номере люкс нет. Слабо щёлкнул замочек двери на балкон. Затем слегка колыхнулась материя. От сквозняка. Слабо и слегка. Но Вичи — Тан Ана, почти самого младшего из Говорящих с Небом и друга детства, — ни в номере, ни на балконе за стеклом не было.
     — Вот подготовка у них! — Эн прицокнул языком по-ински. — Вот тренировочка! Сите Ру, наших учиться принимают?
     — Как я сказал, так и будет, спрашивай меня, — вполголоса ответил Атхар-яр а ган Ный, неслышно проходя мимо, от порога спальни тэти Аланы до порога двери на балкон. — Ему не всё подряд рассказывай, когда хоты устроят вашу встречу. Ладно?
     — Лад, — согласился кто-то на балконе.
     — Только вздумай сказать спасибо, я тебе так припечатаю… — ещё тише пообещал Атхар-яр. — В который раз я грешу перед создателем…
     Но Эн Кенер не был уверен, слышал он всё это или нет. Говорили, да, очень тихо. А гражданин Ру, наоборот, очень громко и горестно пообещал, адресуясь к тёмным заоконным далям:
     — Если поймаю, оборву ему, эгу, все уши! Сколько их от природы выросло! Два или пять! Количество не имеет значения! Пообещал — выполню!

Конец I части.

     1994-2012.


Рецензии