Борис Кутенков - Москва

***
Победно губы надуваешь,
как в детском холостом бою,
плюёшься в цель, не попадаешь -
"Люблюлюблюлюблюлюблю".

Но, видя - нулевые шансы,
глотаешь боль, как "Спрайт" в жару,
капризно воешь по-кошачьи -
"Умруумруумруумру".

Но - смерть прожуй, на вкус проверь и -
как скальпеля прикосновенье
к свеженаложенному шву:
"Живиживиживи. Живу".




***
Когда мы попрощаемся навек
на Киевском, в ночи, и горло беглый снег
царапнет непроговорённым словом, -
то от меня отклеится душа
и примет облик беса, алкаша,
банального грабителя ночного.

До превращенья в иней на окне
ты скажешь: "Ну прощай", - так искренно, так не... -
уже не здесь, уже почти не глядя.
И я пойду домой, душа пойдёт за мной,
опасливой и цепкой мерзлотой
неотличима от вокзальной ****и.

И выберет момент, и с шеи срежет нить,
приставит к горлу нож и будет мстить -
за перерезанную пуповину,
за всё, что долго било, гнуло, жгло,
царапалось и изнутри рвало,
а вот сейчас - взяло и надавило.

За всё, в чём был и не был виноват.
А та, что мне велела этот ад
встречать закрытостью, крушить одним ударом,
и не впускать в стихи любви и лжи, -
уже летит над площадью во ржи,
над Киевским, над мёрзлым этим паром.







***

забыть бы что-нибудь нарочно

и под предлогом плыть туда

где ночь подряд в окне барочном

светилась дурочка-звезда

она светилась и светила

и грела словом на губах

которое свободно было

нам говорить шутя впотьмах

а нынче нынче как ни целься

не хватит пуль произнести

в краю родном зашкалил цельсий

и ни предлога ни звезды

молись и лбом о стену бейся

зверину-боль корми с руки

алеет парус-компанейский

у берега москвы-реки

на нем вечерняя пивная

что хочешь пей гуляй играй

а он блаженный просит рая

как будто есть на свете рай

и можно снова всё спокойно

начать с нуля одной строкой

как будто в чём-то или в ком-то

хотя бы в чём-то есть покой





* * *

Гость приходит ровно в сроки, по минутам, по ночам,

учит жить, как на уроке, строгий взгляд, как у врача.

Не звонит и не стучится, сам заваривает чай,

ногу на ногу садится и – расспрашивать давай:

- Как живёшь, просторен мир ли иль тесны его края?

- Мир повымер, ширли-мырли, - говорю, - а я… да я…

- Ой, - прервёт, - отстань, остынь и так себя учись вести,

будто все ушли в пустыни, в африканские пески,

вымерзли иль перемерли, и не плакать ни о ком,

перезагружая в горле сервер снежный точка ком.




Рот открою, слово вставлю, говорю: вот я… да я…

- Ой, - прервёт, - уже устал я от бесплодного нытья,

world is empty, жизнь из боли, как из чеснока харчо,

сварена, и глупо спорить… ну бывай, зайду ещё




***
приходи на всё это посмотреть
без тебя тут стало совсем постыло
помнишь сад пустой там отныне смерть
приставляет кольт к моему затылку
экзотичен пирсинг в её ноздре
и вообще собой хороша туземка
вот ещё движение - и расстрел
без руки и слова и без презента
вот ещё минута - и над тобой
свет недальновидный невыносимый
сердце словно атомный little boy
разорвавший небо над хиросимой
и в секретном имени зарождён
механизм отмеривший мне три года
бэйби ороси золотым дождём
в пятки убегающую тревогу
и последнесть истин пусти на слом
пусть лежат в пыли на задворках сада
где блаженна речь как провайдер снов
для которых вовсе причин не надо
лишь тусует ветер в дыре-душе
приходи поокаем попустуем
по воде рисуя строку босую
в ослепительном неглиже







* * *

Владимиру Данилкину




Ходит лесом ненадёжное Слово.
Речь безадресна. Подрезан полёт.
Выйдет из дому юродивый Вова,
дуру-песню про тоску заведёт.
- Ох, - мечтает, - убегу за границу,
как помчуся в Беларусь да в Литву!
Ничегошеньки ему, только спицей
вяжет солнце в волосах рыжеву.
Всё надеется, блаженный, на чудо,
Русь нерадостна, оковы тесны.
- Мне бы, - лыбится, - подальше отсюда,
мне бы дочку от литовки-жены.
Ни жены ему, ни дочки, ни сына.
Бог суровится: молчок да молчок.
- Что, мол, ропщешь, вон за лесом осина
да в три жёрдочки, как в песне, мосток.
Переправа по нему, переправа!
На ту сторону, к родимым, домой.
Ни любви тебе, ни счастья, ни славы -
синь да синь за порыжевшей рекой.
Ты иди к Нему с котомкой дорожной,
от порога до разбитой ветлы.
Видишь - солнце золотится над рожью?
Слышишь - песнь твоя курлы да мурлы.
Пусть пророчит, не вопя об утрате,
растекается над миром, как дым,
звонкий голос - новорожденный братец
солнцу, ангелам, всем дурням святым.







* * *

А город нелеп и дерзок в своей шутовской короне.
Ему бы - колпак на голову и веселить царя.
Даю сумасшедшей Наташе гадать по своей ладони,
бесплатно, из любопытства, с мыслишкой - мол, вдруг, не зря.
Та хмурится, на руку смотрит - а мне уже интересно,
какие грядут экзерсисы и сколько отпущено лет.
Чудачка рядом устроилась - местная поэтесса
и, видно, художница - рисует Наташин портрет.
Ах, много ль юродству надо - по белому А4
бессмертить свой пир с натуры дрожащим карандашом!
Наташа мне обещает событья чудным-чудные...
"На белом коне принцесса, - шучу, - иль казённый дом?"
"Нет - страшные перемены, зависящие от близких...
В любви всё - фигом-фигово, но вскорости - трое детей..."
Танцует отвязный грифель, движенья умелы, быстры,
и мнится: судьба несётся, как тройка через метель.
Несётся она, шарашит по белой дороге мглистой,
зигзагами, виражами, как тот карандаш легка,
пока мне шепчет Наташа, что в прошлом была магистром,
и зелье варить умеет, и даже смерть накликать...
Чудачка последний штрих наносит рукой умелой,
спрашивает: "Похоже?" Я соглашаюсь: "Да".
Снимает корону город и в пляс пускается смело,
и можно плясать вприсядку, коль вскорости перемены,
и счастье листком белеет, и чёрным горит звезда...




* * *

«Враг мой - бойся меня,
                друг мой - не отрекайся от меня,
                нелюбимая - прости меня,
                любимая - люби меня...»
                песня



Он бредёт на кухню будто на костылях:
соматически всё окей, но внутри - на сломе.
Привыкает быть на последних ролях:
кушать подано (самому себе), крайний солдат в колонне.
Дует на чай остывший - а впрочем, решает, нах:
не вернётся - и бог с ней, погрязну в делах, трудах,
как моторчик, выживу на инерции, на приёме.

Он включает в розетку радио, где царит
попс-мотив, что всегда бодрил, но сегодня - мимо.
Нарезает хлеб, как при ней, приводит в порядок быт.
Убеждает себя: так правильно, так необходимо.
Учится жить закусив губу, даже делать вид,
будто не болит - но сердце-гранит хранит
надпись "тут была N" - примету присутствия той, любимой.



Будто вышла, покурит - и всё путём.
Но, похоже, не жди возвращений скорых.

Враг давно не боится, грозит ножом,
костерит и в жизни, и на lj-просторах.
Одиночество - гость, озирающий разорённый дом:
то фальшиво-сочувственно, то с зевком,
а сейчас вот - злорадно, как после ссоры.

Друг недавно отрёкся, сказал - иди,
чем далече, тем лучше, не строй иллюзий.
Нелюбимых и преданных - пруд пруди:
как узнать, может, кто-то из них и любит.
Допивая чай, на тетрадном листе черти
вертикальную палочку в середи-
-не минуса - графический признак плюса.

И не ной - не в ковчеге ещё, поди...
Добреди до компьютера лучше - и-мэйл проверить.
Там письмо пожилой мэтрессы - открой, прочти:
"Ваши стихи талантливы, необыкновенны.
И одно лишь  - слабым толчком в груди:
ваш герой, как моторчик инерции ни крути,
несимпатичен.
Ибо неоткровенен".




питерское




мы наверно умрём но не раньше чем тот водоём

чем вокзал чем баул чем пропахшая балтикой стрельна

и разделим планиду на части дрянным стопарём

как и жили раздельно

на фонтанке на лиговском в чаячьем пенном аду

где дойти до тебя нелегко а до смерти полшага

пьяный мастер наколет мне слева тавро-пустоту

там где сердце мешало




и тогда засыпая светло у тебя на плече

горячо прошепчу улыбаясь чужими губами

ну прикинь как везёт вообще повезло вообще

не ограблен не ранен

а что слева зияние фирменный знак пустоты

это модно неплохо и лучше чем рана в повздошье

так скажу и хотя сам себе не поверю но ты

согласишься со вздохом




* * *

Мне не с кем говорить в моей стране.
Наверно, грех разбойствует во мне:
метёт в избе углы на Спас медовый,
поддразнивает стопкою бедовой,
заманивает жарким калачом.
Есть орган речи, кабалой ведомый,
и есть - кому со мной, и есть - о чём.
Да, мама, я обычный литистерик:
невроз ко мне въезжает на коне.
Кормлю его, сую в ладошку денег,
хоть с кем-то быть мечтая наравне.
Отчаянным бываю, слишком резким
и размягчённым, аки хлеб в печи.
Советов лишь, прошу, не надо. Не с кем
мне говорить в моей стране. Молчи.
А вырваться не выйдет - знаешь точно,
и дымоход закрыт, вот в чём труба.
Ты накрепко привязан к месту, почве,
которой дышит пряная судьба.
И, стало быть, не выход - иностранный.
Но в ящике своём, на самом дне,
лежи себе, скользи, лелея рану.
Мне не с кем говорить в моей стране.




* * *

душа как сквозняк на затворе

откроешь и будто в степи

сквозь полночь не хмелен не болен

усильем глаза разлепи

там зыбится абрис потрёпан

в окне ледяная слюда

с корзиной спеша через дрёму

глядишь докембрийский слуга

набрал в кулачок марципана

несёт на базар продавать

мне сложно теперь просыпаться

мне тягостно рано вставать

но пусто в хароновой лодке

и тесно за пазухой сна

лишь те же движенья неловки

привычно сутула спина

постфактум твоё мизерере

ты снова не болен не хмелен

спокойно отправишься в путь

небесной запрудой мелея

успеешь три раза вздохнуть

меж миром стена и тобою

меж миром стена и тобою

меж миром стена и тобою




* * *

«у собаки боли

у кошки боли

у страны моей заживи»




Геннадий Каневский




Боли, боли, моя страна,

боли, не заживай.

За всех, за всех – сполна, сполна,

чью боль не зажевать,

не спрятать в золотой песок

туземного Бали;

чей вид – убог, чей дух – высок,

за них – боли, боли.

Веди сама с собой бои

в пространстве болевом.

Всё лучше, чем враги твои,

чем тот Наполеон,

что ткнёт в тебя иглой копья,

как в шарик бильбоке:

плыви, паскудная моя,

по матушке-реке.

За всех, кто духом пал в ночи,

кому с неё не встать,

катайся по полу, рычи

зубами тишь да гладь.

Пусть щерится гоморра-ночь,

в дому родном содом –

приди, когда совсем невмочь,

давай болеть вдвоём.

Болеть везде, болеть всегда -

в невзгоде и в пыли.

Не отставай, моя звезда:

терпи. И вновь боли.




Revenge devotion




а ты куда? лечу лечу лечу

мурашкой по сутулому плечу

конюшенного дальше по фонтанке

и месть апофеоз твоих причуд

сдаётся поворачивая танки

и ты её в покой покой покой

пакуешь неуверенной рукой




она куда? в тебя опять в тебя

стой деточка стой неженка нельзя

разбив колени обдирая локти

там зимний взят и лиговский в огне

ты на пиру не в моде не в цене

налей и отойди но лучше лопни




но город у которого свой пир

в неё фруктовый каплет эликсир

безумия та бесится с инжиру

экзотикум an orange фейхоа




и вот на монопольной карте речи

ослушники родятся острова


Рецензии
Бред какой-то

Степан Хлеборезов   11.04.2020 20:45     Заявить о нарушении