На Юге был снег

                На Юге был снег.

                Поезд идёт только туда.

               

А я всё думал, как будет там, куда я еду. Петербургские минус двадцать восемь, отзывающийся каким-то зубовным скрежетом слежавшийся снег, скользкий, требующий салазок, сизое утро, переходящее в сизый вечер... Дня почти нет. Да, впрочем, не день это вовсе, так, сутки лениво  приоткрыли один глаз...
 Снег на верхней кромке сугробов пушист, лёгок, недружелюбен. Он похож на те рукавички, что я купил Алинке уже где-то под Ростовом... Пушистый. Только вот рукавички были дружелюбные... И я забрасываю сумку себе на плечо, я выхожу из дома... Как будет там, куда я еду?
 Непонятное, но очень свойственное мне волнение перед тепловозом, тащащим за собой вереницу тяжёлых, однообразных и уютных, с окошками в занавесочку, вагонов.... Вокзал не бурлит, вокзал замёрз и будущие пассажиры греются молча, в угрюмом ожидании посадки...  Вне  помещения непонятным образом курят только усатые мужчины. Усы их греют, что ли? Я без усов, но тоже исправно выпускаю синеватую струю дыма в застывший холодный воздух. Я — исключение...
 Московский и Ленинградский вокзалы — близнецы... Благодаря архитектору К. А. Тону. Я люблю глядеть на памятную доску архитектору на фасаде моего — питерского, но Московского вокзала.  Сейчас мне не надо на тот, московский — Ленинградский... Мне сейчас далеко, мне на Юг. Спасибо Тону, отсюда можно уехать куда угодно...
 Тепловоз, рабочая лошадка, гладкий и усатый, словно сом какой, подбирается к платформе, чихая и дымя своей, почти ощущающейся тёплой, паровой печкой и мне становится немного теплее... Урна проглатывает окурок.  Вагон номер восемь. Сумка на плечо... И до скорого, до скорого снег, до скорого вокзальная, родная мне суета, до скорого Тон (я подойду ещё к твоей памятной доске), до скорого самый волшебный на Свете город.... 
 Снова торопливая сигарета перед входом в мой вагон номер восемь, ненужные шутки с проводницей, очевидно замерзающей, неуместная толкотня возле входа, где пожилая пара волочёт за собой клетчатые, полиэтиленовые тюки, скотчем обмотанные вокруг сумок на  колёсиках... Я привычно улыбаюсь этому культу вещей... Мне есть, чему улыбаться. У меня рюкзачок, содержимое которого ограничивается сменой белья, зубной щёткой, тремя книгами и парой бутылок «подорожной» водки. Я улыбаюсь.  Даже вам, пожилая нелепая пара...
 Почти ночь. Нижняя полка. Любимая моя боковушка.  Суетливые соседи. Надо потерпеть двое суток и я встречу Алинку. Помнишь, Серёга, как она подарила тебе колечко.... Нет, вернее я у неё его отобрал... С её, конечно, согласия.  Две жемчужинки, какое-то витиеватое сплетение олова... И я, дурак, целую это колечко...  И опять улыбаюсь глупости своей.
 В вагоне выключают свет, а поезд уже ползёт, ползёт по пригородам моего города, стукают колёса — редкие такие кастаньеты. Щёлк да Щёлк...  Легкие искры за окном,   искры — дома, заводы, крошечные сейчас,  странный диалог с соседкой, неверие в свидание с тобой,  Алинка, мелькание обрывочных мыслей между стуком колёс в длинноволосой моей непутёвой голове, а поезд равнодушно везёт меня на Юг. Ему нечего терять и нечего находить.
 В тамбуре снег, он пробивается сквозь одному ему известные лазейки, и курить холодно. Ребром ладони вытапливаю колючую изморозь на стекле, но в проталине только эти лёгкие искры...
   Я выхожу каждые полчаса, набрасываю куртку...  Тошнотворные сигареты, тошнотворный стук колёс. До Тебя далеко....
 Возможно лишняя водка в рюкзаке, которая поможет уснуть... Надо мной, шумно пыхтя, переодевается пожилая соседка и прямо над головой то появляются, то исчезают её некрасивые одутловатые ноги с шелушащимися, красными пятками. Наконец ноги пропадают и мне слышно, как наверху завозилось, устраиваясь поудобнее тело соседки. Подобием уголка носового платка из кармана пиджака —  свешивается вниз кусочек одеяла.
  Откидной столик, металлическая стопка, поллитровка — всё теперь только в моём распоряжении. Дежурный желтоватый свет здесь и густая, прорезываемая поездом ночь там.
    Как странно всё это, думаю я. Знать Алинку две недели и уже ехать к ней на неведомый Юг, в незнакомый мне Краснодар... До этого дальше Мурманска меня не заносило...  Как здорово вот так вот, из мёртвого моего петербургского тридцатилетнего штиля, кажущегося бесконечным, попасть вдруг в задорную, неожиданную качку, где всё ново до одурения и непредсказуемо до
 неверия в эту вот непредсказуемость. Водка обжигает желудок и искорки за окном вдруг становятся чуть ярче.
 Где-то там, куда я еду, где-то под Ростовом, родился мой дед, а я даже не могу себе представить, как выглядят те места, скупо описываемые им в редких рассказах... Был дед из
  донских казаков, я же еду на Кубань — соответственно в гости к казакам кубанским... Говорят, они не жаловали друг-друга. И я поднимаю очередную рюмку — теперь за деда. 
 Смутные осколки знаний истории и географии толпятся у порога памяти... Завораживающие названия рек — Дон, Кубань...  Пограничные районы Российской Империи... Всё это звучит для меня, словно незнакомая волшебная музыка.
       За спиною бесшумно возникает проводница, ласково смотрит на нас — меня и бутылку:
- Ложился бы спать уже. Четвёртый час ночи, - советует она, позёвывая. У неё во рту я замечаю золотую коронку. «Во рту золотая КОРОНА», думаю я и улыбаюсь... Приняв улыбку за ответ, проводница уплывает дальше, на мгновенье заслоняя мне жёлтый свет своей немаленькой фигурой. Убираю бутылку в сумку, хотя уместнее было бы её допить — на дне лишь издевательски плещутся граммов тридцать — не более того. Расстилаю постель. Достаю сигарету... Возвратившись из тамбура раздеваюсь и под щёлканье кастаньет проваливаюсь в сон. Будет пробуждение и до Краснодара будет немного ближе.
  Замученное снегом утро, уже непонятно где.... Он валит и валит.
  Опять водка и, слава богу одевшаяся уже, соседка читает мне, чуть уже пьяному , невероятно справедливые морали... А Юг ещё далеко... Как конец рабочей недели во вторник...
  Из простыней хрустящих простыни превратились во что-то жгутообразное, наволочка сползла с подушки... Это моё утро, утро на нейтральной полосе, в царстве безымянных посёлков и городков.
 Раскручиваю жгут. Как-то прибираю последствия модуляций спящего моего тела. Откидываю столик, служивший третью постели. Соседка пьёт чай и с резким не то хрустом, не то скрипом сдирает фольгу с заготовленных ею бутербродов. Растаявшее масло на них вызывает позыв к тошноте...
; Закуси, хоть,  - советует. Может ещё предложит «зализать» этим маслом-то? - думаю я и тошнота подкатывает вновь. Время делится на книгу, в которую я не могу вникнуть, перечитывая абзацы по несколько раз, рюмку, скорее бодрящую, чем опьяняющую, тамбур с переполненной пепельницей. Вяло темнеет...
 Ночь. Ростов. Гадкий осадок предыдущего дня... Ростов ничем не отличается от прочих   
станций, дальше вокзала только тьма. Спустившись со ступенек на снег и покурив, я вернулся в вагон.  Уже близко, а я всё не верю... Мне кажется, будто поезд не едет, но ковыляет в неожиданном на Юге снеге....
  Варежки и носочки, что продаёт этой ночью в поезде нужная, так необходимая ростовская старушка радуют меня.... Это Алинке. Раз такой снег и холод. Старушка трогательно радуется моей покупке, видимо покупают варежки и носочки у неё не часто... Чудные вещи — аккуратные, симпатичные... В полосочку.
 Да, ещё. На соседней боковушке, небритый и несвежий, одиноко поглощая всю дорогу водку с чудным названием «Беломорканал», путешествовал в неведомые мне города и веси немолодой уже... как бы это помягче... сударь. Пусть так. Вот при моём ночном пробуждении возле Ростова я не обнаружил брюк, аккуратно повешенных мною накануне на вешалку. Я встревожился. Перспектива оказаться в незнакомом городе зимой и без брюк слегка пугала. Я тревожно огляделся. Едва не закурил в вагоне. Были же, были вот тут мои брюки. Чёрные такие.
 Из тамбура, выпуская остатки дыма, гляжу, возвращается... как бы это помягче... содержание МОИХ, по ремню узнал, моих единственных брюк. Дрожит. С похмелья ли, от холода, мне было плевать. Подхожу к нему и грозно так:
; Снимай штаны....
Сказать, что он опешил — нет, его равнодушие к миру не позволяло себе такой роскоши. Он испугался.
; Мои, - грозно продолжаю, - штаны...
Он растерянно шлёпнул себя по карманам, где знакомо отозвались бряканьем мои ключи и доброду-уу-ушно так...
; Так я это... Вчера маленько «того»... Белый свет повидал... Плазменную панель купил....
Этим он меня окончательно доконал.
; Брюки, - повторяю, - снимай.
И путаясь в штанинах, возя их по полу, вынимая синие, в набухших венах ноги, он пытался объяснить, как всё было.
; Бруки-т под подушкой, командир... Я-т со сна перепутал-т...  Маленько «того» вчера... Маленько будешь? Налью... Вот, булка хлеба осталась...
Удивителен русский человек — он тает от нелепостей. К чести моей сказать, я выпил только одну «маленько»... После чего сам себе удивился и достал «маленько» свою...
Прибытие, перегоревшее ожиданием, случилось долгожданное, но равнодушное. Толчея у выхода, колышащийся пар из нагретого вагона, бесшумный прыжок со ступеньки на глянцевую снежную корку.
 Вокзал Краснодара мне показался ржавым. Со всех сторон — скучающие составы, в большинстве своём кирпичного, нездорового цвета.  Холодные и безучастные, напоминающие декорации к постановкам Платонова. 
Я зашёл в помещение вокзала с мутным и неприятным светом. Одна из ламп часто подмигивала недобро и неуместно... Зачем-то купил пива. Забыл, что на улицах незнакомого города холодина... Увы, привычка... При этом пиво было тёплым и отвратительным. По вокзалу расхаживали два замёрзших и замученных милиционера. Поглядев на меня со спиртным они равнодушно зевнули и только поглубже натянули свои фуражки с красным околышком... Им всё равно. Я вяло уничтожил треть бутылки, поставил остальное в урну и на пустом вокзале бутылка неприлично громко звякнула...
; Ты выпил? - уже десять лет девушки задают мне этот вопрос при каждой встрече. И получают один и тот же ответ, мне всегда интересно, что они хотят услышать. Если это очевидно, для чего спрашивать? Вечно мне хочется ответить: Нет, только закусил....
 Хотя я всегда, вне зависимости от состояния трусливо отвечаю «нет»... Зная меня, верят они мне редко.
 Алина тогда не спросила, чем ошарашила, кажется, навечно... Но это было позже.
 Четыре утра на замёрзшем вокзале, замёрзшим, в центре замёрзшего Краснодара и без каких либо перспектив до начала движения трамваев показался мне тогда слишком геройством. Уже отодвинув подальше эту мысль о геройстве, я покорно дрожа и точно зная, что в моём случае это от холода, наугад, в неярких, то тут, то там, освещениях вокзала побрёл искать такси. И как-то сразу нашёл. Надо сказать, нашли меня...
 Один мой знакомый сосед утверждал, что нет ничего хуже таксистов и гинекологов. Я допускаю, что с первыми он был знаком, со вторыми... Ну не знаю, не знаю... Но таксисты не симпатичны и мне. Насчёт вторых  опыта у меня нет. Как оказалось позже, краснорожая детина зарядил цену в два раза больше обычной и я конечно сел. Запихивая мои слишком длинные ноги на переднее сиденье, где в тепле древней «Волги», этого скворечника с комфортом, пронизывала басами ритмично-мерзкая музыка, я действовал вполне разумно. Бог с ними, с деньгами - на одну бутылку приличной водки, как я понимаю теперь.
; Откуда такой, - спрашивает несколько нагловато. Морда горит и светятся крошечные глазки. Думаю, вот Бог еле проковырял.
; Из Питера, - заметил с отвращением, что отвечаю угодливо... Да мне плевать, у меня в городе хамья не меньше, увы....
; Чо приехал, - продолжает доставать таксист. Приборы на панели автомобиля сверкают и туда-сюда бегает незнакомая мне стрелка. Бухает проклятая музыка.
; Курить, - спрашиваю, - можно?
Мы едем по пустым ночью улицам необычного мне города, где за окнами такси так знакомо мерцают рекламы. Я не присматриваюсь чего. Одна родная, милая, непутёвая, любимая страна... Как всё одинаково.
; Дом-то какой, - уже безобидно, приняв мою неразговорчивость, сквозь усы и сигарету (да, курить разрешил) бормочет индустриальный ямщик.
Называю номер дома, он, душка, подвозит к самому подъезду. На его брюках пепел. Сигарету он не выпускает изо рта.
  Я расплачиваюсь и, выйдя, наконец закуриваю. Не стал я курить с мордой в усах, у которого, конечно не нашлось сдачи с пятиста моих... Да плевал я...
 Белая ночь. У меня она белая летом и пространством. Здесь она белая снегом и фонарями. И вовсе слепая пространством...
 Скамеечка перед подъездом. Милая такая... Аккуратная... Впоследствии там будут обитать старушки, с коими я буду здороваться... Я буду видеть их в течении недели и они, вероятно за мою вежливость, подумают, что я свой... Аккуратный пятиэтажный дом... Неуверенно, по ступенькам поднимаюсь на нужный этаж... Опять закуриваю. Мерзкая привычка, снимать волнение куревом... И главное, дверь открывается, а ты, болван, с полсигаретой...
 Постучал в беззвонковую дверь... Раз, потом другой. А после всё случилось просто — она вышла и я её обнял, очень тёплую и как-то ломкую в пояснице со сна... Она зевнула и говорит, длинно, сквозь зевок:
; Авилина (фамилию мою так сочинила), что ты пил? (это важно! Она не спросила, пил ли я вообще!) Не надо пить, помрёшь раньше времени...
 Тут уж я, пафосно и не к месту то, что висит у меня над кроватью, сочинённое в жуткой тоске и уставшем от этой постели одиночестве: - «Не страшно помереть, - отвечаю, - страшно не проблеснуть!» При этом моя сутулая осанка изменяется.
; Ой, Авилина, пошли спать,а? - она сонная сонная, тёплая-тёплая, а я влюблённый-влюблённый...
Я заметил - сколько раз в жизни влюбляешься, у ответной влюблённости всегда есть характерные черты: кто-то постоянно бросает первой, кто-то периодически делает аборты, случалось так, что брошенные девушки одного моего знакомого постоянно вешались. К счастью безуспешно. Я, увы, не столь трагическая фигура, у меня другое — всем девушкам нравилось коверкать мою фамилию и называть меня только по настоящей или вот этой, переделанной. «Серёга», по-моему я слышал только от жены...  Навскидку приведу примеры: у одной я был Авилищем, у другой Авилушкой, третья не оригинальничала, называя просто по фамилии... Остальное лень вспоминать... Вот теперь я Авилина...
 Четыре месяца — это срок. Четыре месяца она меня ждала.
Познакомились мы осенью на съезде? форуме? я бы назвал это недельной пьянкой молодых писателей... Такое осеннее безделье в гостинице Подмосковья. Бесплатная еда и море выпивки... Многие, и я в том числе не трезвели буквально ни минуты...  Утром всех нас будило бледное осеннее московское солнце, уже забравшееся к верхушкам ненатурально стройных и одинаковых елей. Даже спали мы где попало... Пропустившие из-за постоянного нахождения в баре завтрак, обед и ужин алма-атинские друзья наши по ночам воровали еду из столовой. И, кстати, были самыми талантливыми ребятами на съезде-форуме... Я несколько отвлёкся...
  Квартира её — смешно это рассказывать — квартира девчонки-подростка... Плюшевые зайцы и медведи, на столе в упорядоченном беспорядке заколки, сигареты, бумажки с телефонами и адресами, лаки, краски, кремы, пепел. Всё это отражается в зеркале и удваивается. Гитара в углу. Мольберт. Скромная кучка дамских тряпочек на кресле...  Я давно заметил, что в свалке дамских тряпочек всегда обособленно существуют тёмные колготки... Катастрофа в холодильнике, о которой я узнал уже за завтраком.
 Хорошо ложиться спать под утро, да ещё и нетрезвым, да ещё и с женщиной... Спится крепко и осознание того, что проснёшься тоже не один придаёт покоя... Мы повозились под одеялом, попытались, сонные,  поделить одну подушку (надо заметить, я проиграл), уснули... На любовь не было сил... Да и отвыкли мы друг от друга... Здравствуй, заснеженный Краснодар. Краснодар — Екатеринодар... Я провалился в сон... Поезд идёт только туда... Обидно не проблестнуть... Чушь.. Сон...
 Вьюга. Выныривание. Выныривание из двух тепловозных суток. Из короткого пути такси. Из сонной встречи с Алиной. Из «маленько было». Её волос на языке. Поцелуй в шею. Ощущение ладонью смуглой спины её. Белоснежный рассвет.  К разрухе на столе добавились мои сигареты и я, зубами вынув одну из пачки иду на балкон... Алина спит в позе эмбриона... Как потом я выяснил, её любимая поза.
 С застеклённого балкона, где я курю, открывается немного неожиданный вид. Трёхтрубный Краснодар... А3 — ранил... А4 — ранил... А5-попал! Три монументальные трубы неизвестного мне завода выпускают густой белый пар в сизое, тяжёлое небо, под окном снег лежит везде — на деревьях, на тротуаре. И снегопад продолжается. А трёхтрубный завод пыхтит в небо своим паром- получается у него некрасиво и лишне. Получается у него трёхбородое небо...
 Тушу сигарету в заполненной пепельнице, замечая, что не только алинины в ней сигареты затушены, но мужские, крепкие... Что-же, это её право и я не вижу причины задавать неуместные вопросы... Я не ревнив — ревность, это только слабость, да к тому же весьма скучная...
 Надо идти, идти, смотреть пока неведомый Краснодар, ловить его улыбки, ловить его хмурость, смотреть, искать! До совсем тёплой Алины не добудиться, она бормочет что-то невнятное и поворачивается ко мне своей бронзоватой спиной... Единственное, чего я смог от неё добиться - «Алина, погуляю пойду»... А она, кудри с одной стороны одеяла и пальцы ног, крошечные, с другой, выдала маловнятное «угу, дверь не закрыва-ай»... Зевок. Спи, отдыхай, Алинина (так я её стал звать в последний день на форуме, в отместку за Авилину, наверное)...  Набирайся сил.
 Я тихонько прикрыл дверь и вышел во двор.
 Снег ласково ложится на волосы, немного попадает за воротник, снег приветствует меня здесь, он не холодный. И пусть он ласково ложится на волосы — и я приветствую тебя, чужой пока краснодарский снег!   
 Когда ты всю жизнь прожил в девятиэтажном доме, пятиэтажки кажутся пережитком прошлого. Вот и этот дом мне напомнил что-то из юности, даже детства... Младший брат моего дома, несмотря на очевидное старшинство по времени... И возле дома, скажу я вам мороз приготовил мне угощение — схваченную им, похожую на шарики и цветом на перезревшую клюкву — бордовую калину... Я сорвал пару ягод и положил, мёрзлые, под язык. Сперва под языком было холодно, после краснодарский мороз отступил и во рту стало горько-ароматно... Почти стеклянные, шарики оттаяли. Я гулял возле дома, растапливал языком бордовые бусинки и Краснодар вдруг становился редко посещаемым петербургским пригородом, знакомым мотивом, спрятанным за сложной аранжировкой.
 Вернувшись к подъезду, я почему-то не стал заходить в дверь и, доставая сигарету, подумал: как всё одинаково в заснеженных новостройках, да. Наверное я не верил в Краснодар, в то, что я здесь.
У неё под головой плюшевый зайка, у неё сонные глаза, смуглая рука из под одеяла... И :
; Авилина, где ты был?
Она потягивается, отчего груди, белки такие, вдруг уставились на меня и нагло так пялятся сосками. 
; У тебя, - говорю, - белкины носы, - кивая с усмешкой на её груди.  А она отвечает:
; Хорошо, не мышкины... У неё забавное «ш» - трогательное.
Мы хохочем и я забираюсь в постель, туда, к ней, к белкиным носам, к бронзовой спине и крепким длинным ногам... И некоторое время мы тревожим соседей неодназначными звуками, на что Алинина бросает:
; Пусть завидуют...
 Потом Алинина ленивая... Она лежит, глядя в потолок, что-то бормочет мелкое и смешное. Белка-бормотуха. Закинув за голову руки-прутики, улыбается в потолок.
; Есть, - спрашиваю, -хочешь?
; Ой, Авилина, Авилина, очень... Я вообще люблю поесть, - судя по тоненькой её фигуре этого не скажешь. Она оживляется и даже приподнимается на локтях.
Холодильник полон и в то же время пуст. Она считает, что три четверти продуктов испорчены. Содержимое холодильника разномастностью и алогичностью напоминает  стол с его заколками, сигаретами, кремами... Только тут — много всего понемногу и встречается много помногу, но это лучше не трогать. Например прошлогоднюю сметану в пластиковом контейнере или так и не идентифицированный мной замороженный ком чего-то в морозильной камере.  Впоследствии я съем всё испорченное, за исключением кома, с удовольствием. Д ля неё находится пара яиц, заскучавшая сосиска в липком целофане.
- Ой, ты чудо-юдо гороховое....
; Авилина ну-у — тянет она, в нелепой попытке оправдаться и вынуть своё восхитительное тело из постели...
; Ладно, - снисхожу я, - лежи, в постель тебе принесу...
 Делаю яичницу, тосты, вот тебе белкИ, чтобы бЕлки не были мышками, ешь, Алинина...
 Самое странное, что в постели она ест совершенно аккуратно. Я так не умею... И рот открывает рыбою. Бамс -и вилка полная во рту... И жуёт с удовольствием.
-Молодец Алинина, - одобряю -  есть надо как следует.
-Как следователь, - сквозь набитый рот прыскает она.
Пустая тарелка присовокупляется на оставшийся клочок плацдарма на столе к заколкам, сигаретам, бумажкам, кремам, лакам и частично прикрывает пепел...  Тосты она обгрызает, оставляя корки. Я не могу понять почему. Потом она долго ходит туда-сюда голая, помятая сном и мною, что-то ищет и упрямо не может найти... Смешная такая. Совсем ребёнок. Кудри на сторону...
 С Алиной легко и сложно — она слушает меня и зачастую называет Дядя Серёжа, но если её обидеть, вернее задеть, обижать-то я её не обижал, - это рыба-шар, раздует щёки и молчит... Но больше с ней легко....
 Из шкафа извлечены десятки разнообразных одёжек и вечный женский вопрос: что мне надеть?
Ох, Алинина, не дамская я модница....
Наконец, сперва правда потеряв ключи в каких-то её брюках и потратив минут пятнадцать на их поиски, мы выходим на улицу. Под снег. На ней уютно смотрятся варежки... Она пытается взять меня под руку, а я, внутренне улыбаясь, пытаюсь от этого увильнуть... С моим под два метра ростом ходить под руку с девушками крайне неудобно.
 Смеюсь: под два мэтра ростом! Смеюсь про себя, но смех фыркает наружу...
 Алинина  треплет меня за рукав...
; Ну Авилина, что ты смеёшься. Ну без меня. Ну-у... - и скорчивает обиженную гримаску.
Десятилетняя разница, а ведь я с ней на равных... С ней я становлюсь почти подростком. Почувствовать это забытое - здорово. Особенно когда уже семь лет имеешь жену и твоему сыну вот-вот исполнится пять. И в семье безнадёжный, позорный тупик и возврата, видимо нет...
 Она талантлива, талантлива очень, у неё отличные стихи, а у меня проза неудачника. Пускай она не приспособлена  для семейной жизни... Можно подумать, что я приспособлен...  Я не приспособлен и для обычной-то...
 Холодные поручни в трамвае. Блестящие, скользкие. Здесь, в этом городе даже трамваи медленные, не чета моим, петербургским. И трясёт трамвай, везёт нас в центр.  И чудо — трамвай может привезти в центр города! Мой питерский может только подвезти...  А после нужно ещё ехать на чём-то.
Она красивая, яркая, высокая... Выше, конечно я, но! Но я люблю её рост, красоту, осанку...   
Она любит Лорку, которого я не читал, Борхеса, которого я не люблю... Прочих Кастанед, Маркесов... Я предпочитаю Бродского, Конецкого, Лимонова даже... Не говоря о Достоевском и Куприне... Я скромно, но упрямо, предпочитаю русскую литературу... Мне кажется, что в переводе текст теряет половину своей значимости, что зарубежные авторы в своих книгах обычно дают ответы, когда мне хочется, чтобы писатель только лишь ставил вопрос. По этой причине силюсь не причислять к зарубежным Толстого и позднего  Горького.  Исключение для иностранцев — Генри Миллер...  Его можно и не переводить... В любом случае это здорово! Одно его «я пою для тебя, Таня» мне кажется восхитительным.
 Я пою для тебя, Алинка.  Сиськи-белки, глаза-белки, да  и сама белка юркая, разве что не по утрам. Я не хочу, чтобы вы курили, сиськи-белки... А то будете сиськи-мышки...
 Поручни в трамвае холодные. Но мы едем на главную улицу неприветливого сейчас Краснодара... Гулять. Рекламы уже не удивляют — день...
Валит снег. Мне наплевать. Мне восхитительно с ней, тем более, что снег для меня не удивителен.
 Улица Красная.  Широкая, и ощущение её широты усиливают невысокие дома по её бокам. В середине её, усаженная деревьями, выдавливающая проезжую часть на обочины, пешеходная зона, где сейчас тут и там, пальтишками и шапочками напоминая просыпанные конфеты в цветных обёртках, копошится малышня — такой снег для них праздником...
 Мы идём рука об руку, я избежал руку под руку. Дорога упирается в эпохи советского кубизма или модерна, или и того и другого, кинотеатр. Вместо ступенек — ледяные коротенькие горки, накатанные детьми. И я, сноб, гляжу на катающихся детей со снисхождением. Вот вам, дескать, от северных НАШИХ щедрот. Будь на улице лето — они закидали бы меня сливами и вишнями — и были бы правы.
Алинка тоже разок скатывается со ступенек, я презрительно обхожу спуск, хотя сам катался с ледяных горок лет двадцать назад.
 Улица Красная.  Улица за кинотеатром ширится и перечёркивается другими, младшими её сёстрами. Алинка рассказывает историю: сокурсник её по филфаку пишет роман. Бесконечно в неё влюблён. Второе — неудивительно, первое — печально. Название романа - «Рука друга». Печально вдвойне.  Подходит к ней на перерыве между лекциями. Странно серьёзный, сосредоточенный. Я, говорит, вторую главу написал. Протягивает пачку листов. Это, рассказывает Алина, добродушно улыбаясь, я «нормально приняла», ну, хочет человек, почитаю, НО!!! Тут она вытягивает губы и щурится: последний лист — вопросы ко мне, он так и сказал... Литературные вопросы по главе. Я для него авторитет!  Вот, Авилина, тебе эти вопросы: первое: не слишком ли ярко описана луна в начале. А луна у него «ярко-алая, с медовым ломтиком дыни снизу подсвечивала горизонт». Второе: есть ли разница в стилистике начала и стилистике конца, а то эту главу он пишет месяц и за этот месяц он, безусловно вырос, как стилист. Третье: не кажется ли мне, что он «косит» под Умберто Эко? И, Авилина последнее: «могут ли мандавошки барражировать»?
 И я хохочу и стряхиваю снег с её чудо-юдо головы,   а она уклоняется от моих рук и трясёт своей чудной этой головой.
- Ой, какая красивая пара, - расцвеченная косметикой алкодама, деловито шагающая нам навстречу вдруг комично распахивает руки — по её лицу становится понятно — утро у неё уже задалось. Денег, думаю, спросит. Выуживает из мятой пачки сигарету, всавляет в губы и только потом, шепелявя:
- Позвольте женщине прикурить, - празднично так! Питерские алкодамы подходят робко, подходят нагло, но только не празднично... И спрашивают, обычно деньги.
- А ты не наш, - затянувшись, улыбается мне она — по ней-то вижу, наша девочка...
- Не Ваш, - улыбаюсь в ответ.
; Ну, доброго здоровечка, детишки,- она делает реверанс, отчего по ткани её пёстрой юбки пробегает озорная волнишка.
- Ой, ну какая красивая пара, - несколько даже томно несётся нам вслед.
- Дядь Серёжа, ты ей понравился! - кусается Алинка с явным намёком на алкоголь. Да, у нас с Алининой, вернее у меня, но общий, за пазухой коньяк.
  Она написала мне стихотворение... Это чудо курчавоголовое....
 Там фраза была такая, дурацкая для неё, дурацкая для меня, но она была. А фраза была следующая: «ты сказал, что я ****ь, перед тем, как сказать, что влюблён»
А я и вправду такое говорил...  Но ПЕРЕД тем, как сказать что...
  Снег. Губы её. Деревья по краям Красной улицы. Губы её. Алинина, ах...
Всё становится таким натуральным, таким настоящим, таким краснодарским, таким моим... Теперь. После губ её и после немного снега.
 Мы зашли в кафе.  Заказали кофе.
- Эспрессо или американо? - с готовностью записать наклонилась над нами девочка-официанточка.
- Мне эспрессо. Авилина, а тебе?
- А я разницы не знаю, - беззаботливо отвечаю сразу обеим девушкам.
- Авилина, Американо — полная чашка, Эспрессо половинка, но вкусней и с пенкой.
- Конечно Эспрессо, раз вкусней... - и, подмигивая Алинке после ухода официанточки — в Американо коньяк не влезет...
Доцеживаю принесённую мне чашку доверху, Алинка просит капельку...
  И я сперва говорил о литературе, потом смотрел, как Алинка пьёт кофе, не спеша, болтая, а я курю одну за другой....
 Алинка цитирует Бодлера, а я вовсе не слушаю, мне хватает того, что она рядом... Даже без Бодлера. Я люблю её так, мне не нужен Бодлер... И она смеётся, когда я отставляю левый мизинец с её колечком , умничая, впрягая литературу в наши непонятные отношения... Её любимое слово «клёво» - поэтесса и филолог.... Пускай и мне будет «клёво», а не «замечательно» - это моё словечко...
Красная улица, заморозившая нас своей длиной, пресекается подошедшим трамваем в ещё один путь в неизвестность, где я полностью доверяю Алине. И мне забавно глядеть на  Алинину макушку сверху вниз. И краснодарский трамвай везёт нас в тепло и её девчоночий уют...
Секс. После мороза, после Красной улицы... Медленный, чувственный, не голодный... Навеянная падающим снегом невесомость, растапливаемая теплом, скользкая,   уменьшающаяся льдинка, уменьшающаяся с каждым поцелуем — промокашкой... Выдохнутое ею «м-мм»...  «Пойдем на пол...
 Снег. Смерть. Смех. Секс. Сказка. Эта вовсе девчонка, говорящая, «пусть завидуют»... И правда, пусть.... Губы, белки-сиськи, ноги её длиннющие.... Всё смешалось... И дурацкий смех сквозь слёзы. Или наоборот — слёзы сквозь смех....   Я не люблю признаваться в любви — глупо звучит. Но с Алинкой я умираю, или напротив, живу... «Умереть не страшно, страшно не просиять»... А, Алинка?
 «Это не шутка, любимый» - так заканчивалось стихотворение...   Перефразирую — это не шутки, любимая.
     Смуглая, она дремлет.  А я иду к моим ягодам, что так и не оттаяли, что оттают, холодные, на языке...  Я люблю оставаться один в такие минуты — так я пытаюсь скрыть чрезмерную сентиментальность. Сейчас перенести её на ягоды, что ли? 
Краснодар медленно, тихонько, превращается в знакомый, близкий... День на третий.  Как я приехал, она мне говорила - «не заводись», знала, что могу, завожусь я быстро...  И на чёрных я произвожу не самое лучшее впечатление. Там, на Юге, не носят серьги в ушах, не носят длинные волосы... И вроде бы не едят мороженную калину...
 А я гуляю, кончились сигареты. Всё хорошо. Подходя к магазину, кончились сигареты, ко мне подходит нерусский.
-Э, брат,- просит, - памаги,а?
Его машина увязла в снегу, ему не выехать.  Колёса — лапы древнего мамонта не желают вылезать из вечной мерзлоты... Мерзоты...  Неожиданно проникшей южнее обычного.
 А я улыбаюсь, отчего не помочь! Прижимаюсь ладонями к холодному, мокрому капоту бежевой «девятки», раскачиваю её, упираясь ногами и она по чуть-чуть поддаётся... Автомобиль, пару раз пробуксовав колёсами, обдав мои брюки слякотными снежными отпечатками шин, выскакивает, наконец на асфальт.
А нерусский мне говорит: - Э, спасиба, брат. И протягивает деньги.
Не протягивай мне деньги, я готов тебе помочь бесплатно... А может и ты поможешь мне когда-то? Я хочу дружить с вами, южные народы.
 И он уезжает и улыбается мне... Моей серьге в ухе, моим волосам.... Он не знал только про калину. И я ему не скажу....
Пора возвращаться. Вы не думали о том, что каждое новое возвращение не похоже на предыдущее? Вот и теперь — я сделал СВОЁ, маленькое ещё, но не зависимое от Алинки дело в её городе. Тот водитель — моё приобретение, мой вклад в сближение с Краснодаром. Мой личный вклад.  Ещё одна ягода калины, холодные перила на этаж... Беззвонковая дверь.  Алинка.
; Где ты шастаешь, Авилина?
; Шастаю? У тебя в гостях.
; Ладно, - бормочет, - шастай. И потягивается, я гляжу на её подмышки, на сиськи-белки, точнее уже не гляжу. Просто глядеть уже невмоготу...
 - А не выпить ли нам пива, Алина? - я одеваюсь и выхожу в уже потемневший Трёхтрубный. Я попал, да не утонул он, Краснодар-Екатеринодар... И в магазине покупаю пиво и закуски, как обычный краснодарский житель, всё же ощущая отсутствие здесь невских перспектив и коварную шпильку Адмиралтейства под сердцем. Но всё же, честно, по-местному, называю батон «булкой хлеба»...
«Почему» - думаю я — я не могу смириться с наличием в России других городов, тех, что не похожи на мой, единственный город, нездоровой своей красотой. Я не люблю его, увы, я им болен... Диабетик, зависящий от инсулина. Любит ли диабетик инсулин? То-то же...   
 Петербургская зависимость. Как наркотическая или алкогольная. Может так? Градозависимость.
 Мы сидим на полу, ворс ковра приятно щекочет пятки. Пьём пиво прямо из бутылок, курим в квартире, что запрещено хозяевами — квартира съёмная. Алинка учится здесь, в Краснодаре — дом её — Майкоп. Курим и, пьяненькие, сорим пеплом тут и там, подсаливая  падение чёрно-серых комочков беззлобным «****ь»...
- Авилина, мне нравится, как ты материшься. С чувством и не грязно...
- Потому, что я чувственный и не грязный, - серьёзно отвечаю я.  Она любит эти мои шутки с серьёзным лицом и всегда смеётся им только спустя секунду... Перед ней , стоящий прямо на полу компьютер и она включает мне то мультфильм — короткометражку, то новую для меня музыку... Странно, думаю я, музыка-то эта во многом другого уже поколения. Я-то как раз застал и застрял времена и во времени Высоцкого, Аквариума,  Битлз и Дорз...  Перечислять можно до бесконечности... Не то, чтобы я там остался, но новый фундамент мне уже не построить...
Медленный певец мешает. Сбивает с ритма. От льдинки не осталось и следа, точнее останется чуть позже лужицей на её животе. Как странно мы отражаемся в полированной дверце шкафа. Хоть многоногого Шиву с нас пиши. Алинка уже заглушает медленного певца и эта немузыка нравится мне больше... Делаю громче. Ещё.  «Где у нас сигареты, не отдышаться...»... 
Утром нас ждал Майкоп — её родина... Это история впереди.
 Однажды она мне сказала: - Серёжа, ты такой нежный после секса.... А я к тебе всегда нежный, Алинина! «Я пою для тебя, Таня»
Я пою для тебя, Алинка...
Каждое новое возвращение не похоже на предыдущее. Я стал легче переносить градозависимость. И тяжелей другую, к которой по отъезду тут же прилипла и алкозависимость. И эта, другая зависимость, не даёт мне покоя и не позволяет смотреть на то, как над Невой падает снег и благородно разрешает не закусывать.
  А поезд идёт только туда, потому, что обратно я ехал уже другим...  И обратно ехать я не хотел... 
                23 июнь-4 ноября 2010


                Сны о Майкопе

Напоминающие по форме оплывшее на солнце эскимо, вдоль скучной дороги, заполненной лишь пустыми сейчас полями, воткнуты были южные, свечечные тополя. Я задумался, летит ли с них аллергенный, похожий на птичий, тополиный пух, такой, как у нас, на Севере.
Пейзаж был длинен, сер, и мне никак не верилось, что летом здесь жёлто и ослепительно от подсолнухов, хотя Она утверждала, будто это так. Она дремала у меня на плече, а я всё глотал глазами незнакомый южный этот пейзаж, почему-то лишённый птиц.
Автобус то взмывал на холм, то проваливался под горку, где, широкая и плоская, ждала нас река с неизвестным мне названием и рваными какими-то берегами, резко падающими в воду. 


Что я знал об Адыгее до сегодняшнего дня? Совсем –совсем ничего. Мои познания скромно ограничивались адыгейским сыром. Теперь они удвоились – я знаю, что столица Адыгеи город Майкоп. Уже неплохо.
Пейзаж меняется, поля уступают место деревьям, безымянными за отсутствием листвы. В Адыгеи зима. Оказывается, и там случаются зимы – на юге. Для меня это почти открытие.
«Пейзаж печален, когда печален человек», писал Константин Паустовский. Для меня пейзаж печальным не был.
Вороньими гнёздами в ветвях деревьев запутались грязно-жёлтые кусты омелы. Омела – паразит, но  пусть и она будет для меня крошечной частичкой юга. Омела, привет.
Вот мы проезжаем город с названием Белореченск. Впоследствии я узнаю, что местные жители ласково называют его Белоречкой, и, минуя по мосту очередную плоскую реку, выезжаем к дачам! Это Она назвала эти времяночки дачами. Кто бы мог подумать! На юге есть дачи! Ведь юг для меня казался одной сплошной дачей. За дачами, спустя немного леса и времени  начинается город Майкоп. 
Для меня он начался с автобусной остановки, все города начинаются с остановок, вокзалов…   Она ведет меня вдоль неширокой дороги,  по ограниченной хрупкими вишнями тропке, сбоку от непривычных мне глухих заборов с бронхитным кашлем собак за ними…  Дома – детские кубики, поставленные в одну линию, маленькие кубики-крепости белого и красного кирпича. И петербургская архитектура понемногу начинает мне казаться такой чужой, такой холодной, такой ненужной…  Очень бесчеловечной.
 Некоторые кубики-крепости украшали орнаменты, ажурные решётки не оставляли сомнения в принадлежности к мусульманской культуре, на крышах вместо флюгеров, холодно-серебряные, лежали на спинах полумесяцы. Это дома адыгов, пояснила она. При слове «адыг», я всегда представлял диких, худоскулых чабанов в папахе и бурке, либо же воинственных всадников, мчащихся по степи, резво подгоняющих нагайкой стройноногих своих коней. А тут на тебе – дома строят.
Минуем рынок, где, как мне казалось, даже зимой беспокойные торговцы, беспощадно ломая русский, просто обязаны торговать курагой и виноградом, мятыми сливами,  предлагать домашнее вино и парное мясо. На деле же скучные озябшие люди, обложившись мешками картошки в прозрачных сетках, молчат угрюмо и равнодушно.


Заходим в магазин, и мне становится весело и празднично от обилия крымских вин, портвейнов. Глаза разбегаются, и я с видом знатока беру то одну, то другую бутылку, тщательно изучаю этикетку. Не верьте мне – я не смыслю ничего в этих винах, я просто пытаюсь скрыть свой восторг – здравствуй юг! Здравствуй портвейн, розовый и белый, здравствуй красный… Две, три бутылки, а?
Рюкзак потяжелел. Форма наполнилась содержанием. Дом, где живёт она – окраина Майкопа. По правую сторону улицы  - кубики, по левую – оголенное поле с лежалой, вялой травой. Я честно этому удивляюсь. 
Оголённое поле имеет название. Странное, но логичное, впрочем. Лесополка.. Ну, лесополоса…  Боковая полка в поезде… Где ночью можно сидеть, глядя на мигание проносящихся огней, думать о совсем своём, о том, о чём не скажешь даже любимой  женщине.


Мы толкаем железную, неестественную дверь (железные двери обычно накрепко  заперты (заперты на запреты)). Эта же, хулиганка, отворилась запросто, впуская меня, гостя. Кусочек двора, жерди, косорукая яблоня (оказавшаяся, настоящим абрикосом), бездверное строение в дальнем конце двора (оказавшееся баней). Словно бы у меня на даче под Петербургом. Глазами ищу уборную – обычно она ютится где то в уголке сада… (оказалось, что она находится, о чудо, в доме)…   Кирпичный трёхэтажный хозяин двора был настоящим домом! Серьёзным, основательным, деловитым. На следующий день это первое впечатление рассеялось – дом был парень что надо!
И был вечер… Было вино, потом ещё вино, были чудесные люди, был смех и в один момент  мне захотелось пройтись одному, пройтись так, чтобы не показать себя слишком пустяковым, чересчур развесёлым, чтобы тихо улыбнуться гостеприимному городу, гостеприимному дому, гостеприимным людям… Конечно я этого не сделал… Все последующие дни, пока она спала, закопав себя в одеялах, оставив лишь нос и кудри свои, я улыбаясь ей, выходил из зала, где нас поселили и около получаса гулял по лесополке, наблюдая за висевшим над ней не то ястребом, не то коршуном, выискивал глазами то, что я никогда не видел. И если даже лесополка была пуста, я всё равно что-то находил… 


Я медленно, покуривая, возвращался и устраивался в гамаке возле дома. Гамак качал меня туда и сюда, а я всё сидел, изучал глазами мертвые зимой виноградные ветви, обвивающие тент над крыльцом, тщетно пытался представить себе эти ветви летом, думал себе что-то... Я знал, что она ещё спит и со следующей сигаретой всё ещё отдавался на милость волн гамака…  День на третий компанию мне стало составлять хвостатое и криволапое обугленное полешко с чёрным же носом и жалобным выражением печальных глаз, в которых постоянно мерцали блики. Маленький пёсик. Так мы с ним и сидели и думали…  И гамак качал и сигарета была превкусной. Но через несколько минут задумчивости пёсик, сорвавшись вдруг с места, бросался то нарезать круги по саду, смешно откидывая свои задние, кривые, то с рычанием терзать и трепать пустую пластиковую бутылку из-под лимонада. Видно он был менее задумчив, нежели я.
Первая майкопская ночь петушилась и собачилась. Да-да, в прямом смысле. Я долго не мог уснуть и, вываливался из сна, как пьяный пассажир валится вдруг с верхней полки поезда.  К собакам в Петербурге я ещё как-то привык, случается. Но петухи.  Как же, раз петухи -  уже утро. Утро наступало для меня и в час, и в два, и в три ночи… Теперь я ем куриный суп с особым пристрастием.


Майкоп. Первое ощущение от него оказалось ложным. Мы с ней отправились не туда, где Майкоп. Майкоп – не магазинные вывески, две центральные улицы с поразительным отсутствием продуктовых магазинов (Буквально негде купить вина!), не бесцветное в своей серости здание администрации со сквериком перед ним, с обернувшимся кормой к этому зданию Лениным (стоит задуматься, не правда ли?). Всё это не Майкоп – это обычный провинциальный город, где главной достопримечательностью является местный театришко, филармонийка, а то и просто кинотеатр на полсотни мест или клуб с деревянными скрипящими полами, отполированными многими сотнями и тысячами ног.
Перво-наперво Майкоп – это холмы. Их видно с одной из главных улиц. Они ещё там, далеко, линяющие животные, но я сразу чувствовал их тяжесть, их значимость, подпирающие небо, они словно создают барьер для города с двух сторон, в который упираешься, понимая, что дальнейшее движение бессмысленно. С двух других холмы – это русло Майкопа, где течёт он, долгий.  Тогда я ещё не мог знать, что там, за ещё не покорёнными мною  холмами, ещё южнее, виднеются белые силуэты, матери холмов  - Горы. Но это потом, а сейчас я хотел видеть ближе только холмы, деревья, прикрепившиеся к ним клокастой шерстью, хотел верить в то, что где-то есть тропинки, по которым можно, цепляясь за кусты, траву, взобраться на один из них, и смотреть, смотреть, смотреть…  Этаким горцем. 
Горцы в Майкопе  оказались людьми странными.  Не поднимается рука написать – страшными… Да и написать такое было бы неестественно.  Лично мне они не сделали ничего плохого. Просто к ним у меня появились некоторые вопросы. Интересно, появились ли у них ко мне. Судя по тому, как они бросали взгляды в мою сторону – то да. Чёрнокурточные, шапочки на глаза они смотрели на меня так, будто я своей светлой курткой и белым шарфом, длинными волосами, кидаю вызов всей их древней цивилизации. Клянусь, дети гор, я не кидал. Вероятно большинство из вас – хорошие люди. Я не хотел вас обидеть и надеюсь, что вы меня тоже. Давайте жить дружно, дети гор… Мне кажется это единственно разумный шаг, правда?


Она показывала мне всё: вокзал,здание местного телевидения, огромный, многотрубный, щербатокирпичный пивзавод, что производит чудесное майкопское пиво, больницу и я вдруг поймал себя на мысли, что начинаю привыкать к Майкопу. Не полюбил, нет… Привыкать, как привыкаешь к улице, на которой родился и живёшь. И с вопросом: красива ли улица – затрудняешься ответить…
Петербург не может стать домом – предметом любви, обожания, восхищения, чем угодно… Петербург горд, строен, заносчив, холоден….  Тогда я подумал, что это ни хорошо, ни плохо – каждый выбирает себе такой город, каковым он ощущает себя внутри. Там я вдруг стал ощущать себя домашним…
Это пришло чуть позже, но тогда, в первые дни, я просто смирился с Майкопом.
Вечером снова было вино, уют, разговоры. Ночью утр у меня было уже на одно меньше… Сказалась усталость. Или где-то рядом всё же приготовили куриный суп.


В Майкопе я видел все четыре времени года… За одну неделю.  На четвёртый  день пришла весна. Мой гамак качал меня, а пёсик нервно подымал морду к ветру и тревожно вынюхивал ставший вдруг тёплым воздух. Яркое, выспавшееся солнце вдруг заставило оставить на вешалке куртку, закурить в гамаке просто так, в свитере, гулять в нём одном в лесополке, удивляться сухому воздуху с неё… Как известно, в Петербурге весна напоминает медленно возвращающегося из глубокого загула персонажа – расправляется еле-еле, вот уже легче, вот снова неважно, ну наконец-то… Майкоп ВЗОРВАЛСЯ весной.  И весна ему шла, шла так, как идёт венок из одуванчиков  веснушчатой девчонке… Веснушчатым был Майкоп. Я тоже улыбался ему, клянусь.  Лесополка, нижняя полка,  ожила птичьими голосами, я задавался вопросом, где были они вчера, эти малюсенькие, с большую бабочку, птахи, которые казалось, едва держаться в воздухе на своих, размером с два моих ногтя, крылышками. Иногда мне казалось, что даже трава в лесополке начала робко зеленеть… Но это была иллюзия…
Она сменила пальто (ох и забавное это было пальто, про себя я прозвал его «Мишка на Севере») на осеннюю, нет, вернее весеннюю куртку, зимние бескаблучные валенки на кроссовки младшего брата (да, она такая)… Оставила на свободе кудри свои, зимой укрытые капюшоном (кукушка ей купила?) и мы отправились, да, к холмам.  Она пообещала мне горы, ну самый кусочек, но гор. Для меня он был лакомый, кусочек этот.
Мы вышли к городскому парку. Детский автотрек  был разобран, чёрные шины, служащие ему барьером сложены в кучу, холодным и неживым казалось чёртово колесо и странно было предположить, что весной всё это преображается.  Сквозь паутину сучьев открывался вид на них, на холмы, которые были близко-близко и деревья там уже не казались клоками шерсти, приобретя индивидуальность… Внизу, между нами и вожделенными холмами текла Белая река… Вернее река Белая…  Оттого и Белоречка. Непрозрачным оргалитным стеклом легла она у подножья холмов, словно на гигантском макете.
  А я, я проводил глазами непрерывную  линию по верхушкам холмов, я всё искал горы. Но на холмах, на фоне отчаянной синевы куцыми белыми папахами кое-где дремали кучевые, добрые облака. С этого места гор не видно, объяснила она.
Река Белая. В оттепель, когда где-то там, глубоко и высоко в мифических горах, происходят таинственные таяния неведомых снегов, река разбухает, капризничает и уносит с собой весь сор, встречающийся ей на пути, река из голубой превращается в жёлтую. И, да, река была жёлтой. Медленная здесь, Бело-жёлто-голубая река. Сейчас даже окраской она напоминала мудрую ядовитую змею, которая не трогает вас только из лени.
Она рассказывала потом, что выше по течению, там, где реке плыть спокойно мешает плотина, нередко сбрасывают трупы… Да.
Всё так же держась за руки, мы спустились к воде. Желтая, она не хотела даже наших отражений, независимая и равнодушная. Неприятной короткой судорогой пробежал страх. Мои реки покорны, забраны в гранит, стянуты хомутами мостов, смиренно отражают в себе дома, дворцы, огни. Река Белая – хитрая река, река с характером хитрого и храброго адыга, не русская река. Нева и Фонтанка готовы поделиться тем, что видели, памятью своей… Белая – никогда. Это река с адыгейским характером.


Наступило лето. Часа через два. И вот уже мы едем куда-то в автобусе и мне жарко в свитере, она перекинула куртку через руку… Между кубиками встречаются пятиэтажки, одна из которых и вовсе невероятно- розового цвета, те же вишни, листья бесплодных здесь ананасов. Автобус останавливается – и перед нами плоская, длинная равнина упирающаяся  в теперь уже не удивительный плосколобый  холм. Подле него натыканы, кажущиеся крошечными, домики… Оттуда, с самой вершины холма я увижу горы.
Выходя из автобуса, я закуриваю. Отойдя чуть поодаль снимаю свитер и футболку. Лето. Я загораю. Мы идём по тропинке, проложенной меж высохшей за зиму травы. Мы идём туда, на холм. Холм становится ближе и буквально растёт на глазах.  Начинается подъём и я запрокидываю голову… Нет, кажется, конца ему, подъёму этому. А Она идёт впереди, как ни в чём не бывало…  Ноги скользят, тропинка становится круче, мои сигаретолюбивые лёгкие начинают подводить. На ровном пятачке посередине пути мы устраиваем привал. Я подставляю щёки, грудь, руки, зимне-летнему южному солнцу, топлёное сливочное масло его обволакивает белую мою кожу.  Она снимает с моей ладони красного жучка с чёрными пятнышками. Божья коровка не может понять, что с ней происходит, полурасправляет  крылышки из-под панциря и… топчется на месте. Потом всё же улетает. Откуда-то берётся ещё одна и ещё… Их уже десяток копошатся у нас под ногами в траве. Мы решаем идти дальше, мы не хотим нарушить спокойствие даже божьих коровок.
Только когда мы полностью поднялись, я обернулся вниз. Люди-точки, автомобили – те самые летучие коровки, дома – спичечные коробки. Я только и смог, что в восторге вдохнуть Её имя.  Она протянула руку в противоположную сторону, где громоздились уже покорённые мною холмы: сперва я не понял. Потом вдруг догадался, что белеют там, за холмами вовсе не облака! Это не облака… Облака не могут иметь вершины… Это…
Она вывела меня на самый край холма, откуда обозревался теперь Майкоп, если не весь, то добрая его половина, а я всё смотрел туда, на белые треугольники над холмами… И мне казалось, что лёд далёких гор блестит на солнце и слепит мне глаза.
Мы уселись с ней на поваленное дерево, ключом я открыл вино. Вечное у природы не бывает вечным для человека. Через пять минут мы глотали из горлышка красный крымский и о чём-то хохотали…


На юге почти не бывает сумерек. Солнце словно бы занавешивается большой чёрной шторой до следующего дня. Мы спускались вниз, когда едва начало темнеть.  Спускаться было даже сложнее, нежели подниматься – отогретая солнцем липкая грязь превращала обувь в подобие коньков, а крутой спуск заставлял невольно увеличивать скорость движения, отчего мы нередко с шага переходили на бег, летели вниз под холм, рискуя оступиться, нелепо балансируя руками. Уже стоя на равнине, я с трудом угадывал вершину, ту, откуда спустились мы, сгрызенную темнотой,  автомобили и дома превратились в движущиеся и висящие огни, а   небо - небо щедро насыпало нам особых майкопских звёзд,  острую кремневую крошку их.
Цвета сухих чернил, угольной пыли  - ночь Майкопа, живая ночь, ночь совиная, с совиными же глазами, резкое глухое хлопанье крыльев  - сдержанные  аплодисменты тишине.  Где-то здесь, кажется мне,  рядом, сейчас, как и века назад, крадутся по холмам загорелые южные люди с белыми зубами и выдубленной солнцем кожей, следя острыми глазами за двумя патрульными -  русскими солдатиками, что выдали себя неосторожным огоньком папиросы…  Ночь не прощает неосторожностей.  Сколько-то километров южнее – Чечня.  Здесь же города – как нейтральная полоса, СРЕДНЯЯ полка, лесополка… Здесь налито из двух кувшинов, здесь бурлит взрывоопасная смесь, требующая спички… Смесь двух культур при нечастом смешении кровей  - опасная формула…  Майкопская ночь украшена золотым шитьём по чёрному, буркой ложится она на засыпающий город… Город  укрывается буркой и городу всегда снится один и тот же сон, привычный уже сон, где люди разговаривают на чужом и непонятном мне языке и у этих людей смуглая кожа и белые-белые зубы… А  далёкий, желтоватый месяц  опрокинут на спину.   



Среди известковых глыб, набросанных друг на друга, как куски колотого сахара  - рыбак. Действительно, по поговорке, ловит рыбку в мутной воде. Здесь Белая разливается.  Слева, метрах в десяти  -  плотина, перегораживающая Белую – затылок девушки с прозрачными, может пепельными, длинными, до пояса,  волосами. Как раз тут, в этом разливе, куда рыбак раз за разом забрасывает резиновую рыбку-приманку, и вылавливают тела тех, кого злая адыгейская река прятала в себе доселе вверх по течению. Вода валится с плотины с почему-то неравномерным грохотом, там, внизу, на поверхности чуть успокаивающейся воды пузырится грязная пена, если долго смотреть в эту воду, начинает кружиться голова и всё же в неё хочется смотреть и думать о дремучих горах, где она начинается. Магическое слово «Кавказ» табачинкой прилипает к языку и не стряхнуть его.
Если сесть на одну из известняковых глыб и внимательно приглядеться, то в известняке можно заметить отпечатки ракушек или их самих, окаменелых... Я поковырял пальцем одну из них и снова вернулся к воде – смотреть в неё, до головокружения, пока табачинкой не слетит с губ слово «Кавказ». И Кавказ вдруг переставал быть фантомным, книжным, телевизионным. Кавказ мне принесли жёлтые воды, падающие с плотины реки Белой.

 
       Эта улица мне показалась самой длинной во всём Майкопе. Пришла осень и слойчатое накануне небо забугрилось, загустело тучами цвета манной каши с черничным вареньем. Стрельчатая, длинная улица, заставленная кубиками, где фасад дома выходит прямо на проезжую часть и где милее всего показались мне узкие окошки с трогательным тюлем на них и непременные зелёные ставни. Мне подумалось, о том, как местные жители не путают свой дом с другими – ведь все кубики совсем одинаковые…  Я дал им прозвище «мазанки». Всюду крыльца с мёртвым виноградом, куры на обочине… Этот Майкоп показался мне милее всех других моих Майкопов, «мазанки» были почему-то русскими, улица была пуста и погода… Знаете, что такое печально-прекрасные дни… Надеюсь, что да. Это был день, когда можно было идти молча, а такое случается редко… И мой купленный билет в кармане куртки был нещадным документом  в «обратно» и я не хотел о нём думать… И Белая тоже, злая река, улыбнулась нам тогда совсем русской улыбкой…. Может быть персонально мне?  Холмы были приветливы и совсем знакомы, и я благодарно им улыбался… Было за что…


  Говорит мне – «Из Москвы»?
«Нет, - отвечаю.
Он потеребил ус, замер, замер так, как замирают похмельные соседи, когда не оказывается у Вас для них нужного стольника – в замешательстве… Пролонгированная мысль  – «а как же дальше, куда же… ?»
 Оскорблением-  «Значит из Подмосковья»…
- Сука, думаю, ты, таксист… Я полюбил вас здесь, я полюбил твой город, что ж ты,а? Я не хочу ехать быстро и не хочу твоего вечного неудобства – хочу ещё полчаса подышать Майкопом, пусть мой поезд из Краснодара уходит только через сутки, но это будут уже не те, это будут КРАСНОДАРСКИЕ сутки…  Пойми, таксист, мне не надо «быстро и сейчас»…   
  Мы ждали рейсового автобуса до Краснодара.  Там – её ждёт съёмная квартира и учёба, меня – её съёмная квартира, и жуткие сутки. И долго не с ней потом. Не ломай мне Майкоп, таксист, не зови нас с собой, оставь нам честный Майкоп и я улыбнусь тебе – знаешь, как мне улыбались ваши холмы и даже река?
 Я обмотал вокруг горла злосчастный мой шарф, откинул чёлку до носа… Я не злюсь, мне жаль… Я пытаюсь любить вас, дети чудного города. Разве город формирует человека, а, таксист? Увы, но города разбросаны Историей по карте, я родился там, в Петербурге, меня рассыпала туда безразборчивая рука судьбы…
 Потом мы садились в автобус, были омела, поля, реки… Но по Паустовскому… Точнее по пейзажу… Точнее по мне… Печален был пейзаж…
 А через сутки я пил в вагоне водку а соседка моя по купе, весёлая, добродушная украинка с явными архитектурными излишествами, живущая в Майкопе, осыпающая меня, плачущего и пьяного «шо», «хиба», «це», попросила у меня синюю, клетчатую тетрадочку, что мы купили с Ней перед отъездом для меня…. Рисовал я в тетрадочке, пьяный… Написала она: « Серёжа у тебя всё будет хорошо и ты будешь счастлив Т. Рая 5/2 – 2010 г.» Запятые, вероятно, потерялись в пути…. Где-то в Ростове…
 Там же в вагон забрёл продавец компьютерных  дисков ( спустя время, когда валенки и вареники были распроданы)… И громко произнёс: «Уважаемые пассажиры… Кто желает осмотреть весь Свет…» Выяснилось диск этот, что-то наподобие электронного  атласа…
  И я подумал, допивая первую бутылку, размазывая слёзы: «Тот или этот Свет-то»…   


                16.03.10.

 


Рецензии
Да, у вас богатый словарный состав, хорошая память, прекрассная расстановка приоритетов, за счет чего получается - хороший "дом" (рассказ).
Да, вы правы, нужно заниматься написанным. Иногда это кажется рутиной.
С уважением Иван

Иван Цуприков   21.12.2010 10:03     Заявить о нарушении
Рутиной, да, очень знаю, о чём вы говорите. У меня самая жуткая рутина - притянуть себя к письменному столу. И вовремя отодрать себя от него. Но написание прозы, увы, это работа, которую надо делать, если считаешь, что это твоё. Такая же, как любая другая. с 8:00 до 17:00. С перерывом на обед. И с поправкой на временные рамки.

Сергей Авилов 2   21.12.2010 15:34   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.