Евразийцы и украинский вопрос. ч. 2 из полемики 19

Евразийцы и украинский вопрос. Из полемики 1920-30г. Ч.2
                1,2,3 - смотрите в Ч.1

4. Белые фантазеры Закарпатской Руси.
В середине 1920-х и начале 1930-х для Чехословакии украинский вопрос еще оставался актуальным, но уже во внутренней политике. Из исторической плоскости эмигрантская полемика перемещается в политическую и концентрируется вокруг проблемы Закарпатской Руси (региона, присоединенного к ЧСР по международным соглашениям). С одной стороны, и Закарпатью, и поселившимся там русским изгнанникам повезло: это был единственный украинский регион, в который чужеземное правительство вкладывало больше средств, чем получало оттуда. С 1919 по 1933 г. государственные инвестиции в Закарпатье составляли около 1,6 млрд. крон, шли они на действительно необходимое (дороги, жилье, инфраструктура курортов), поэтому облик большинства закарпатских городов до сих пор определяет «масариковский стиль», простой, но красивый. Одной из первых Карпаты открыла «бабушка революции» - Брешко-Брешковская, выбравшая Ужгород.
Вскоре во многих городах и селах Закарпатья поселились бывшие подданные Российской империи. Растерянным беженцам хотелось верить, что где-то в мире остался уголок для них. И действительно, никакого ощущения «чужой земли» русские не испытали, не веря, что находятся не в России (как и русские солдаты, отправленные через Карпаты в середине 19 в. усмирять венгров, спрашивали – а что, мы еще границу не пересекли?). Не верите? Смотрите сами: органы местного самоуправления в Ужгороде и Мукачеве использовали в своей работе русский литературный язык, по-русски же были написаны вывески с названием улиц в закарпатских городах, русский язык преобладал и в общественной жизни. Язык преподавания –в том числе и русский, а к 1937 г. удалось добиться официального разрешения властей на использование в школах русскоязычных учебников. Двуязычие царило и в прессе. 14 закарпатских газет выходили на русском языке, и только 8  — на украинском.
Даже великая княжна Мария Павловна в 1937 году посетила этот край: "В среде карпатороссов я чувствовала себя - точно в России. Тот же обряд и та же сердечность приема. Кругом те же сочувственные русские лица... Живут просто, бедно, но не в утешение". В этом же году русский писатель Анатолий Ладинский, уверял, что « … есть в названии города Ужгорода что-то древнее, что-то еще от бревенчатых городов, от прославленных городищ, от благородных и печальных интонаций "Слова о полку Игореве". И такая же река, через которую волы переходят вброд, течет по камешкам, мелководная и журчащая, стекающая с кудрявых Карпатских гор. Река, которую нельзя себе представить без зелено-красно-синей вышивки на девичьей славянской рубахе, без лесной тишины, без кукушки...»

Но, с другой стороны, в Карпатах русские эмигранты вновь столкнулись с украинским вопросом. Они помнили: Российская империя в 19 веке поддерживала национально-освободительное движение закарпатских русин (карпатороссов, угророссов), но, после необоснованно жестоких репрессий властей Австро-Венгрии часть русофилов погибла, часть вынуждена была эмигрировать. А еще одна часть – иногда не по доброй воле – стала идентифицировать себя с украинским народом, от которого жители Карпат были оторваны веками (железнодорожные туннели через горы пробили лишь в конце 19 века).
Многие русские эмигранты включились в русофильское движение. Отчасти они продолжили политику Российской империи, остановленную 1 мировой войной и революцией. Сочиняли статьи и заметки для местной прессы, издавали свои сочинения в маленьких издательствах, знакомили интеллигенцию Карпат с русской литературой и искусством, так как за годы войны контакты с Россией прерывались. Спорили с украинскими националистами, тоже осевшими в этих краях при поддержке чехословацкого правительства, старались помочь тем деятелям русофильского направления, которые смогли выжить в страшные годы, обещали им, что новая Россия, освободившись от большевиков, решит их наболевший вопрос.  Карпаты даже рассматриваются ими экспериментальным полем для новой модели российской государственности, но (опять эти «но!) смелые замыслы эмигрантов входили в противоречие и с национальной политикой правительства Чехословакии, и с планами украинских националистов, считавших русин «заблудшими овцами», коих нужно любой ценой убедить принять украинскую, а не русинскую, идентичность.
Несмотря на то, что русская эмиграция бедствовала, в Карпатских горах появляются 20 русских православных монастырей, обновляются старые русофильские движения, выходит русская пресса.

Даже тот факт, что Закарпатье принадлежало Чехословакии, а Галичина отошла к Польше, и русофильское движение оказалось разделенным границей (ранее оба эти региона входили в Австро-Венгерскую империю), эту деятельность приостановить не мог. Движений, партий и союзов, часто кратковременных, существовало немало, политическая жизнь бурлила. Откроем справочник «Политические партии в Польше, Западной Белоруссии и Западной Украине», вышедший в СССР в 1935 г: «РНО-РСО (Русское народное Объединение, Русская крестьянская организация) существует в восточной Галиции еще с довоенного времени, когда она была сильной массовой партией. Сторонников этой партии называют москвофилами, так как у них ясно выраженная ориентация на белую Россию. В 1928 г. галицкие москвофилы объединились с «Русским национальным объединением», которое распространяет свою деятельность на территорию всей Польши под названием РНО…» То есть, несмотря на все противоречия и личные амбиции, галицкие русофилы стали союзникам белогвардейской эмиграции.
Опыт изгнания помог им признать ошибки прошлого, подойти к трагической истории этих мест уже без официальных теорий панславизма, ибо империи уже не было, а панславизм оказался дискредитирован 1 мировой войной. И то, в чем привычно обвиняли их украинские националисты (имперская политика, химеры панславизма, финансирование русофильского движения), относилось уже к прошлому, не забытому, но пересмотренному.

Мне наиболее показательной кажется деятельность публициста (газеты «Прикарпатская Русь», «Русский голос»), русофила-галичанина Семена Юрьевича Бендасюка (1877-1964), оппонента украинских националистов (он называл  их «предательской змеей мазепией»). Доставалось ему от них и за любовь к России, к Пушкину, за православную веру и, вероятно, еще за отдаленные еврейские корни (бен дас – на идиш – сын закона, правильнее – бен дат на иврите). Но сейчас не время вытаскивать из архивов взаимные обиды, посмотрим лучше, ЧЕМ объяснял Бендасюк триумф украинского национализма. Он сожалел, что изъяны русской культуры, казенная атмосфера дореволюционных гимназий и университетов, а так же пагубное невнимание эмиграции к национальной проблематике способствовали укоренению украинского национализма. Многие ли из нынешних «борцов с мазепией» способны признать и свои собственные недостатки?
Приведу выдержки из доклада Бендасюка, прочитанного 12.12.1938г. в Секции русских студентов в Львове: «… Довоенная Россия несет ответственность за то, что во второй половине истекшего века дала у себя возможность возникнуть и развернуться украинскому сепаратизму. …. Если бы … молодежь в школах получала русское национальное образование и воспитание, украинский сепаратизм там не возник бы. …  Если бы ныне здесь нам, русским, дана была возможность в школах для нашего населения учить и воспитывать молодежь по-русски, никакого украинского и белорусского сепаратизма бы не было…» Сетовал Бендасюк на то, что, несмотря на дружбу с русскими эмигрантами, русофильское движение явно проигрывает.  И дело не только в том, что Польша, присоединив Галичину, заигрывает с украинскими националистами, исполняя концепцию «прометеизма», или что Чехословакия Масарика пытается блюсти нейтралитет, но, по-видимому, и в самих русских. «… Есть у нас здесь, в Львове, мало кому ныне известное, но в прошлом славное общество Галицко-Русская матица, основанное еще в 1848г. … Но эта наша львовская матица в последние десятилетия малоподвижна. Украинцы считают ее давно похороненной и забытой. … Раз в несколько лет это общество выпускает свой научно-литературный сборник…., целиком посвященный Галицкой Руси, всего в 5-6 печатных листов. Эта книжка написана на русском литературном языке, заполнена галицко-русским материалом и разослана здешним и заграничным научным и литературным учреждениям, которые таким образом из нее узнают, что в Галичине есть русские…» Если б не этот редкий сборник да львовская эмигрантская газета «Русский голос», о присутствии русских там и не знали б.

Впрочем, украинская тема беспокоила  отнюдь не всех русских эмигрантов. Основная масса их состояла из интеллигентных людей, больше интересующихся проблемами религии, культуры и науки, нежели политическими авантюрами. Например, белый офицер Всеволод Коломацкий, попавший в Ужгород через Крым и Галлиполи, принял в эмиграции священнический сан. Будучи еще и архитектором, он построил и реконструировал 88 церковных объектов, в том числе православную церковь в Ужгороде. А выпускник Петербургского университета и ученый пражского Русского народного университета В.В. Саханеев организовал в 20–30-е годы многочисленные экспедиции для изучения деревянных храмов. Многие из описанных церквей сгорели, поэтому описания Всеволода Васильевича являются этнографическим материалом.
В Чехословацкой республике эмигранты могли продолжить свои дореволюционные занятия, как это стало с В. Д. Владыковым, ихтиологом. Поселившись в Закарпатье, он настолько увлекся изучением местных редких видов рыб, что издал в Ужгороде в 1926 году книгу «Рыбы Подкарпатской Руси и способы их ловли». Затем, в переводе на французский язык, эта книга стала известной европейским ученым (к несчастью для карпатских рыб, быстро выловленных, но зато досконально изученных). 
Или терский казак Т.А. Черкасов, которому не суждено было учить детей в России: из учительской семинарии его направили в белую армию. Лишь к 1930-м годам Черкасов, поскитавшись по Европе, поработав на молочной ферме, стал учителем, но не дома, а в далеком закарпатском селе, оставив о себе память не только талантливого педагога, но и поэта. Архив его до сих пор не опубликован. Таких судеб было немало….
Затем становится вовсе не до споров по национальным вопросам. Мировой кризис не обходит Чехословакию. Первым он ударяет по русским эмигрантам: если в 1930г на «Русскую акцию» выделено 15 млн. крон, то к 1937 году эта сумма падает до 2,6 млн. Сотрудник отдела Земгора по трудоустройству И. П. Нестеров писал: «Тяга в другие страны все растет и растет, и теперь думают о выезде из ЧСР такие люди, кто в 1922–23 гг. ни о каких Америках и не думали». Чехословацкие власти в эмигрантах разочаровались, материально помогать им больше не могли, да и новая элита для будущей России в ближайшее время не понадобиться: ЧСР, пусть одной из последних в Европе, но все-таки признает СССР. С конца 20-х годов политика чехословацкого правительства по отношению и к украинской эмиграции начала претерпевать существенные изменения: научные и культурно-просветительные организации утратили прежнюю поддержку.

И тогда же евразийское направление в эмиграции резко идет на спад, полемика затихает. Эмигранты теряют интерес к политике вообще, особенно молодежь, которая предпочитает посещать русские мероприятия с минимальной политической окраской - Дни Несогласия (со всем и со всеми, ну и с революцией 1917г.), благотворительные балы, лотереи, литературные вечера (пушкинские и шевченковские дни), рождественские ёлки.
Эмигранты намеренно уходят из евразийства, нестандартной, творческой идеологии, предпочтя им либо замыкание в семейно-бытовом мирке, либо более понятную и успешную идеологию национализма. Какой Чингисхан, когда есть Гитлер?! Русская эмиграция заметила Адольфа Алоизовича рано, по крайней мере, раньше других. 1922 год. Молодого немецкого политика приглашает в Кобург отобедать и поговорить на «день Германии» семья великого князя Кирилла Романова (самопровозглашенного императора российского в изгнании). Понравился ли он супруге Кирилла, герцогине Кобургской, история умалчивает. 1923 год: по непроверенным сведениям, преследуемый Гитлер находит уютное убежище в одном из русских домов. Тогда же появляются первые русские фашисты – «младороссы» («Россия молодая») Казем-Бека, потомка персидских князей, воспитанных в России. Как видите, то, что мы опрометчиво зовем «русским фашизмом», зарождалось отнюдь не в России.
В ходу вновь черносотенство, противное универсальному сознанию евразийцев. Разве можно, когда Европа радостно примеряет черное и коричневое, кричать о ярком многоцветии России? Заявлять, что она «… является поистине православно-мусульманской, православно-буддистской страной»? Нет, нельзя. Гитлер орет о чистоте расы, а упрямый Савицкий пишет: «много ли найдется на Руси людей, в чьих жилах не течет хазарской или половецкой, татарской или башкирской, мордовской  или чувашской крови? Многие ли из русских всецело чужды печати восточного духа: его мистики, его любви к созерцанию, наконец, его созерцательной лени?»
Дети белых офицеров быстро научились вскидывать руки в приветствии фюреру. Успех фашизма среди русской эмиграции таков, что профашистские партии появляются как грибы после дождя. За один 1933 год в Берлине созданы три: РОНД, ЦОРН и группа русских фашистов генерала Сахарова. Даже в Харбине издается журнал «Фашистский кроха» для самых маленьких. Про взрослые журналы и газеты я молчу: перечисление их займет целую страницу. Русский фашизм умудрился пустить корни даже в идиллическом Закарпатье: младороссы Казем-Бека были и в Ужгороде, был русский народный совет (или собор – источники расходятся) в Хусте, есть версии, что русские эмигрантские группки фашистского толка оказались причастны к подготовке установления диктатуры Августина Волошина… Естественно, в таких условиях евразийство оказалось обречено, ход истории явно не шел ему навстречу… Что они могли противопоставить оружию и заговору – книги, статьи, лекции?!

Предчувствуя развал евразийского движения, Петр Савицкий с конца 20-х (в 1927-м он ездил в Москву с тайной миссией, достиг материального благополучия, женился на Вере Симоновой) концентрирует внимание на преподавательской деятельности. Он - профессор Русского народного университета и Карлова университета (Прага). Наиболее плодотворный год – 1935: одновременно преподает русский и украинский язык в Немецком университете Праги, рождается сын Иван (будущий историк).
Подросший Иван Савицкий позже вспомнит, что перевод усилий эмигрантов на научную и педагогическую деятельность не оправдал себя. Он отмечал, что: «… Концепция русского Оксфорда в Праге, а, скорее, нужно брать шире, концепция воспитания эмиграции,…, требовала почти невозможного: отказаться от политической деятельности, присущей эмиграции, но и от собственной карьеры за рубежом, готовить лишь русских для России…»
В 1936 г. Пётр Николаевич Савицкий становится директором единственной в Чехословакии русской гимназии, и уже к 1938 г. практически перестает существовать Евразийская организация, его детище, на которое возлагались большие надежды.
В том же 1938 году умирает князь Трубецкой. К этому времени он уже практически оставил общественно-политическую деятельность, впал в депрессию, а отношения с соратниками оказались расстроены по самым разным причинам. Его смерть стала для Савицкого потрясением, от которого он долго не мог прийти в себя. Савицкий пишет новые тексты, которые уже невозможно напечатать: почти все евразийские издания закрылись. Считается, что с конца 1930-х тема евразийства закрыта раз и навсегда. «Закрывается» помаленьку и русская эмиграция, перестающая быть политической силой, интересной кому-нибудь, кроме самих эмигрантов.

Когда Чехословакия была поглощена Германией,  "Русская акция" прекратила свою деятельность. Большинство научных учреждений и учебных заведений, созданных русской эмиграцией, закрыто. Немцы установили строгий контроль над эмигрантами, учредив в Праге Русский эмигрантский центр. Савицкий,  преподаватель русского и украинского языков, наставник эмигрантской молодежи, тоже был «интересен» Рейху. Когда многие другие эмигранты  кинулись предлагать свою любовь «вождю германского народа Адольфу Гитлеру», Петр Савицкий посмел говорить о непобедимости России и препятствовать вербовке своих учеников в армию Власова. Дальнейшая судьба Савицкого сложилась трагически: арест в мае 1945, 10 лет советских лагерей, возвращение в Прагу, литературный скандал 1960г., угроза нового срока и смерть в разгар «пражской весны» 1968…
Подводя итоги, Ф.Степун, один из деятелей эмиграции, в статье 1955г. сожалеет, что «… она (русская эмиграция) не создала и никакого организационного центра, никакого  печатного органа, который авторитетно разъяснил бы иностранцам миросозерцательную, психологическую и политическую суть происходящих на родине событий. В хоре иностранных голосов, ежедневно столь же  самоуверенно, сколь и беспредметно размышляющих о России, о ее правительстве и народе, о ее прошлом и будущем – русского голоса не  слышно…»
Касается это и взглядов эмиграции на национальные проблемы: украинская полемика межвоенных лет оказалась не столько забытой, сколько безбожно перевернутой теми, к кому она обращалась в наивной надежде «исправить» огрехи дореволюционной национальной политики - то есть самими украинскими националистами. Об этом я расскажу дальше.

5. Донцов-Захаржевский, или dolce vita русского украинского националиста.
Если евразийство было неслучайно порождено революцией и провалом белого движения в России,  «интегральный национализм» в Украине так же берет начало в неудачах государственного строительства 1917-20гг. Почему все произошло именно так, а не иначе, и что мы должны делать, чтобы исправить положение?- эти вопросы стояли на повестке дня после нескольких попыток создания независимой Украины.
Обе эти концепции разработаны представителями проигравших сторон. Идеи евразийства залетели в голову, казалось, наименее подходящему человеку - бывшему кадету, белогвардейцу украинского происхождения Савицкому, а украинский интегральный национализм создавал русский экс-социалист Донцов.
Дмитрий Иванович Донцов - Захаржевский - персона странная. Странная настолько, что я не могу составить о нем сколь бы то ни было четкого представления. Дело не только в отсутствии литературы на русском языке. Донцов производит впечатление натуры крайне сложной, двойственной, разорванной. В нем что-то есть от надломенных «нацмальчиков» русской эмиграции, тех самых, из «младороссов» персидского князя Казем-Бека. И, тем не менее, личность вполне львовская (в том смысле, какой придавал этому Л. фон Захер-Мазох), то есть неуспокоенная ни при жизни, ни посмертно  (имя его не запечатлено в западно-украинской топонимике – потому что россиянин). Памятную не то доску, не то стелу во Львове ему открыли - но лишь хмурой осенью 2013.

Родился Донцов 30 августа 1883 г. в украинском Мелитополе, его настоящая фамилия по отцу Шелкоперов. Род Донцовых (Донцов или Донцов - Захаржевских) происходил из Слобожанщины, был пёстрого замеса, не только русско-польского: прабабка-итальянка, маму звали Франциска, отчим – немец. Всему украинскому в себе Донцов обязан, как признавался позже, чтению Гоголя и Шевченко (довольно редкий случай литературной самоидентификации) Он в 12 лет остался без родителей, воспитывался в семье деда, закончил в Мелитополе реальное училище, затем переехал в Царское Село – скупо сообщает официальная биография. Место, идеально подходящее для развития творческой личности: теми же царскосельскими  тропинками гуляют Гумилев и Ахматова. Донцов учился в Царскосельском училище, затем окончил в 1907 году юридический факультет Императорского Санкт- Петербургского университета. По студенческой моде становится марксистом, еще в 1905 году вступает в Украинскую социал-демократическую рабочую партию (УСДРП). Анализируя поведение юноши в тот период, американский политолог Д. Армстронг в статье «Коллаборационизм во 2 мировой войне» пишет « … Донцов был человеком необычного интеллектуального происхождения. Восточный украинец по месту рождения, он сильно увлекся марксизмом перед 1 мировой войной. Возможно (хотя сам он резко критиковал российское народничество), что Донцов находился под влиянием конспиративной «Народной Воли»…»
После второго ареста в 1908 году в Киеве и отбывания восьмимесячного срока Донцова выпустили из заключения. Он эмигрирует в Австро-Венгрию: для революционера после царского узилища нет ничего лучше кофеен и публичных домов Лемберга/Львова. Не знаю, что там с ним произошло, может, незаметно цапнула мелкими зубами алхимическая змейка с аптечной витрины, но именно в Львове с Донцовым происходит разительная метаморфоза. Он все более проникается идеями украинских националистов Галиции, переименовывает себя из Дмитрия в Дмитро и порывает с УСДРП в 1913 году. (В скобках, для себя, замечу: 1913 год - не время проклинать Россию, мы до сих пор меряем все 1913-м. И почему Дмитрий Донцов решил перестать быть русским именно тогда, может быть истолкован только в мистическом или в шпионском контексте. Отречение от России выглядит полнейшим безумием – или выполнением чьей-то заранее продуманной программы. Но чьей- ?)
В том же году бывший социалист Донцов, выступая на II Всестуденческом съезде в Львове с докладом «Современное политическое положение нации и наши задачи», наметил программу построения независимой Украины. Взгляды Донцова той поры таковы: «лозунг отрыва от России, расторжение любого единения с ней - политический сепаратизм». Молодого русского «украинского традиционалиста» замечают в австро-венгерском министерстве иностранных дел. И он 4 августа 1914 основывает «Союз освобождения Украины» активно пропагандируя отделение Украины от России. 4 августа, а война началась 28 июля. Быстро же! Этот «Союз освобождения Украины» писал во время 1 мировой войны воззвания к турецкому, болгарскому, румынскому, немецкому народам с призывами войны против России. Уверял, что «Русская империя – истинный гроб для народов, неприятель для культуры, она была им прежде, является и теперь…» Вообще странно, как это Донцов столько лет в России прожил, если она – гроб. В смысле, что ему там было темно, страшно, душно? Или имеется в виду декадентская некрофилия, в то время тоже готика была модной, и в гробу вполне могли дрыхнуть….
Есть сведения, что представители этого союза контактировали: а) с младотурками и близкими к ним оккультно-масонским кругами, ведущими свою родословную от секты еврейских мусульман «дёнме», перевертышей, учивших намеренному отречению от своей нации и веры б) с небезызвестным товарищем Гельфандом-Парвусом, выбивавшим финансирование политических экстремистов германской разведкой. Союз столь хорошо финансировался немецким правительством, что предлагал даже деньги российским революционерам, дабы с их помощью ослабить военное могущество России.

Тогда же Донцов сформулировал и идею о необходимости расчленить Россию, чтобы не дать ей возможность господствовать в мире. Вот несколько образчиков его тогдашних устремлений (из воззвания «К общественному мнению Европы»): «Война ведется, чтобы сломить окончательно идею «панмосковитизма», который нанес неисчислимый вред всей Европе и угрожал ее благосостоянию и культуре.… Только свободная, тяготеющая к правительственному союзу Украина могла бы своей обширной территорией, простирающейся от Карпат до Дона и Черного моря, составить для Европы защиту от России, стену, которая навсегда остановила бы расширение царизма и освободила бы славянский мир от вредного влияния панмосковитизма. В полном сознании своей исторической миссии защищать свою древнюю культуру от азиатского варварства московитов Украина всегда была открытым врагом России, и в своих освободительных стремлениях она всегда искала помощи у Запада, особенно у немцев…». Союз активно вел пропаганду среди русских военнопленных, засылал пропагандистов в Россию, в основном женщин, чтобы не вызывать подозрений, а Донцов жил, то в Вене, то в Берлине, то в излюбленном месте всех подобных «традиционалистов» - в Швейцарии, потому что его любимый Львов заняли русские войска, оставив беднягу без любимого кофе.
Став внезапно русофобом, Донцов возвел в своих горячих фантазиях перед Германией и Австро-Венгрией «прекрасное и величавое задание всемирно-исторического значения, призванное сломать мощь России, что не удавалось до той поры лучшим европейским полководцам Европы Карлу XII и Наполеону I. А затем будет «вырезана из тела современной Российской Империи» – государство Украина, которое будет участвовать в «каждой политической комбинации, острие которой будет направлено против России». В том же направлении идет немецкая книга Донцова «Украинская государственная идея и война против России», изданная готическим шрифтом в Берлине в 1915г. (http://mnib.malorus.org/kniga/130/). Она строится на  известном, но спорном утверждении, что Россия постоянно осуществляла экспансию в Европу, а европейские государства, пытались ее приостановить, и это послужило причиной многочисленных конфликтов и войн.

В 1917 году Донцов получает в Львовском университете степень доктора юриспруденции. Тогда же пишет книгу "Історія розвитку української державної ідеї", где подробно излагает проблему  отторжения Украины от России. Она, как и готическая книжка 1915г., сохраняет актуальность и в наши дни. Вместе эти два издания производят довольно странное впечатление. Идет война, победители еще неизвестны, а Донцов уже готовится - вопреки мудрой пословице - делить Россию.  «… Во всех конфликтах западных держав (в том числе и Турции) с Россией всякий раз, когда говорилось о расчленении России и ее захвате, возникал украинский вопрос…» Ради этого вопроса Донцов разбирает (и весьма своеобразно) едва ли не всю историю европейской геополитики. Заинтересованность европейских держав и Турции в украинском вопросе Донцов объясняет двумя причинами: важное экономическое положение Украины, а главное - именно присоединение Украины обусловило престижное положение России в славянском мире, положив начало панславизму. Турция упоминается столь часто не случайно: Донцов ее очень любит. Любит настолько, что причисляет к европейским странам, наряду с Германией, Австро-Венгрией, Швецией. Интересный подход: варварская азиатская Россия с ее примитивной культурой и европейская утонченная Турция. В конце книги Донцов прямо пишет, что будущее Украины связывает с победой Германии и Австро-Венгрии, которые должны разгромить Россию. А будущее украинское государство, что возникнет на ее обломках, будет  предоставлено в распоряжение любой политической комбинации, направленной  против России. Любой! Хоть с чёртом, но не с Россией.
Две революции 1917 года разочаровывают Донцова в демократии, завершая его долгий крен к идеям украинского национализма. В России большевиков ему делать нечего. Европа после мировой войны ошеломила Донцова  унынием, упадком,  разочарованием: «Мир становится сверхординарным. Общество - гешефтчики, христиан мало. К этой публике приспосабливаются теперь и искусство, и  театр, и пресса, и вся жизнь» Одним словом, скучно жить на белом свете.
Если бы не гетман Скоропадский, пришлось бы ему еще поскучать. В 1918 в Киеве Донцов недолго возглавляет Украинское телеграфное агентство. Увиденный хаос потрясал. Социалисты, его бывшие друзья, не смогли контролировать положение в Украине, и уж тем более оказались неспособны объединить нацию, охваченную гражданской войной. Чашу терпения переполнило соглашение от 14.10.1918г., где гетман Скоропадский посмел заявлять о федерации с Россией. Ужас какой, сказал Донцов, осуществить украинскую идею неукраинская элита не может! Необходимо сменить неэффективную политическую доктрину на нечто новое и сильное. Но на что? Об этом я подумаю завтра…
И уже в 1919 году, отказавшись участвовать в бесполезном сопротивлении, Дмитро Донцов снова мчится в Швейцарию. Руководит пресс-бюро при посольстве Украинской Народной Республики в Берне. Воюют пусть другие, пусть гибнут мальчишки-гимназисты, впервые державшие винтовку, а он сидит в посольстве, читает газеты и ест швейцарский шоколад. Если Донцов будет убит, кто ж напишет книжки?

Лишь в 1922 году, когда все успокоилось, Дмитро возвращается в свой любимый город Львов. Он был выбран им как «наименее русский» из всех городов Восточной Европы, ведь у Донцова теперь другая Родина и другие убеждения. Да и как с ними разговаривать, по-русски, что ли? Ни! Забегая в сторону, замечу: Львов, как и другие польские города времен Пилсудского, русских эмигрантов особо не привечал, и те, кому не повезло застрять на просторах Речи Посполитой, жили скудно. «Среди русских эмигрантов существует убеждение, что правительство Польши  оказывает предпочтение украинским и грузинским беженцам, относясь к русским неприязненно…» - докладывает международная комиссия. Существование русских в Польше затрудняли усвоенные поляками стереотипы и неразрешимые противоречия идеологов белой эмиграции с польскими политиками.

По переписи 1921г., в Польше проживало 5 млн. 250 тысяч русских эмигрантов. Варшава, Вильно и Львов часто упоминаются в письмах и дневниках эмигрантов начала 1920-х, а затем становятся все реже и реже. Негостеприимная Польша рассматривалась ими как временный вариант, на год, на два, а потом уехать. Неудивительно, что по переписи 1924г. в Львове проживало всего 354 русских, по данным 1931г. – 462, а всего Восточная Галиция приняла около 900 эмигрантов (сравните с 40 тысячами в Праге и предместьях вроде цветаевских Мокропсов). Бедные и гонимые, они создали общество самопомощи (библиотека, школа, приют), потому что ни власти, ни местное население помогать русским не собирались. Настроение русских эмигрантов в Польше наглядно передает отрывок из стихотворения Ивана Кулиша: Для людей мы с вами ничего не значим... Пусть же дремлет город - в мире мы одни... Обостренное чувство одиночества испытывало второе поколение эмигрантов: пока их родители замыкались в своем узком русском круге, дети учили польский язык по эстрадным песням и бульварным романам. Они пытались не плакать на уроках истории в польских школах, где учителя вовсе не собирались щадить национальные чувства одного-двух русских учеников. Они принимали польское подданство без колебаний, зная, что России уже нет. И когда русская красавица со знаковым именем Катя Маслова из Вильно участвовала в конкурсе «Мисс Европа», ей отказали в праве представлять Россию. Такого государства не существует, заявили девушке, поэтому Катя Маслова представляла Речь Посполиту.

В отличие от многих «бывших россиян» в Польше Дмитро Донцов вовсе не чувствовал себя одиноким и бедным. Денег неожиданно много (откуда?), быт устроен как нельзя лучше. Сладкая жизнь, бурные романы (самый обсуждаемый – с поэтессой Оленой Телигой), приправленные ничего не значащей националистической болтовней. Донцов в Львове проводит дни напролет в престижных кофейнях с дамами, постоянно фотографируется в дорогих костюмах, сшитых по последним европейским модам. Устроил в своем просторном доме литературно-политический салон, куда стремилась молодежь. Книги и брошюры Донцова выпускались львовскими издательствами чаще всего его иждивением. За эти годы Донцов постепенно становится идеологом «украинского интегрального национализма», оказывая все большее влияние на идеологию ОУН. Неплохо для эмигранта из Петербурга, да?

6. Итальянские сны украинских националистов, или Рисорджименто миста Леополис.
Дмитро Донцов не зря обожествлял все европейское: корни его основной концепции – интегрального национализма – из Франции и Италии. Сейчас, если ввести в любой поисковик словосочетание «интегральный национализм», сразу всплывает Донцов.
Но настоящим основателем интегрального национализма был забытый ныне Шарль Моррас, деятель организации «Аксьон Франсез» (1899 г.) Интегральный национализм – всего лишь калька с французского словосочетания nationalisme integrale. Возможно, Донцов взял этот термин, чтобы показать преемственность между его теорией и европейскими политическими образцами. А возможно, ему просто было лень придумывать украинское название. Да и звучит красиво! Кроме основного понятия, Донцов взял у Морраса «латинскую расу» и «провансализм» - выражения, коими он щеголял до конца жизни. Оба они были неудачны и не имели к украинским реалиям ни малейшего отношения. Под «провансализмом» у Морраса понималось сонное мещанство (отсюда русское «провинциальность»), но Донцову, очевидно, не хотелось говорить вместо «провансализма» - «мелитополизм»…

По-видимому, еще в Берне, в самом начале 1920-х, Донцов узнал о существовании в Италии движения «фасцио», мечтавшее о силе и ярости Древнего Рима. Вообще он испытывал страсть ко всему итальянскому, помня о своих итальянских корнях и о том, что его мама - Франциска. Назвал Лесю Украинку поэтессой украинского Рисорджименто. Италия была мила Донцову не только кровно. Но и по исторической аналогии между созданием единой итальянской нации (вместо флорентийцев, венецианцев  и т.д.), единого итальянского языка (взамен множества региональных говоров) и созданием единого итальянского государства – и Украиной. На почве увлечения Италией выросла его дружба с националистом и поэтом Евгеном (Евгением) Маланюком. Помаленьку из мелкой группы фанатиков «фасцио» превратились в весьма популярную фашистскую партию во главе с дуче Бенито Муссолини. А Рим своими древними корнями крепко впился в поэтически-политические грёзы украинских националистов. Впрочем, Рим (3-й) снился и старцу Филофею в псковской обители, и много кому еще. Предупреждения евразийцев об опасности увлечения римскими снами (то есть образцами романо-германской, или латинской цивилизации) они не хотели слышать. Да римские сны из сознания никуда не уходят –  в начале 21 века на львовских улицах можно увидеть Гая Юлия Цезаренко в синей тоге с желтой каймой и с золотыми листьями на голове. И воплощаться они умеют - в римской катапульте на Майдане 2013/2014, в нероновском пламени (примечание от 24.01.2014)

Дарю образчик украинской поэзии «итальянской поры» (1925-26) - Евген Маланюк, «Посланіє»
      Залізний Рим - відісторичне
      Невичерпальне джерело,
      Де мідь латини славить Вічність
      Над хвилями щоденних злоб…
…   Даруйте примітивність ліній,
      В яких накреслюю цей лик -
      Там лають словом "Муссоліні",
      Це ж твір нового покоління
      І як майбутнє він велик.
      Це - чоловік! Затерте слово.
      Устами Горькаво й Толстого,
      Що в смороді російських сект
      Повзло заслинено-знайомо,
      Але збагніть звучання: homo
      А не "расейський чєлавєк".
      Це не "Христосік" в смрадній секті -
      Комуністичний епілептік,
      Не "кающійся дварянін" -
      Це нації міцної син. …
      Це вогненна марсельєза
      Плебеям духа і рабам -
      Це Риму сонценосний Цезар,
      За царство Бога боротьба!
      Живім же в радісній відраді:
      Наш край повстане і зросте,
      Бо Риму історичний радій
      Сягає і на скитський степ!

      Вот еще яркое стихотворение того же автора: Прозріння. 
      Всі вироки, здається, проказав
      Рвучким і ярим віршем… А Росія
      Ще догнива, як здохлий бронтозавр,
      І труп — горою — мертво бовваніє.
      О люте стерво! Твій посмертний дух
      Ще мстить — смердячий, безнадійний Лазар, —
      Але намарне: навіть гній потух,
      І тільки низом стелеться зараза.
      Даремно радиться синедріон
      Крикливиць та шаманів євразійських —
      Бо ні хороби віку, ні Сіон
      Не воскрешать. Бо сонценосним військом
      Епоха йде молитви і огня,
      Земля напнулась готикою росту
      Й, де нині - бруд, де-парші і короста,
      Дзвенітиме прозора радість дня.
      Крізь гноїща, крізь цвинтарі руїн
      Буятиме нестримний рух природи,
      І, замість цих калічних україн,
      Рослинами зростатимуть народи.
      Ще прогримить останній судний грім
      Над просторами неладу і зради
      І виросте залізним дубом Рим
      З міцного лона Скитської Еллади.

Это сейчас сравнение России с догнивающим бронтозавром – банальность сетевой поэзии, но для 1925 года – очень даже новаторски. Маланюка, кстати, радикальные товарищи по борьбе постоянно журили за русизмы в поэзии, и каждый раз он старался сочинить нечто более украинское. Поэтому простим ему броские, немного декадентские образы, напомнившие мне мои собственные стихи давно минувших дней. Правда, где ему попался бронтозавр, не знаю. Напомню, в львовских аптеках тогда свободно продавался морфий и опий. А может, просто перепили кофе (штука тоже опасная). Рискну предположить: им просто не хватало яркого римского солнца. Когда каждый день – дождь, серые тучи, так приятно грезить о солнценосных войсках, горящей меди. Эта идея могла появиться tylko wo Lwowe, в кофейне сырым днем, вырасти из осенней депрессии, вцепиться в душу корнями чахнущего плюща и держать до смерти. Оппоненты часто называли евразийство «марой», чисто литературным явлением, снами читателей блоковских «Скифов», но мара не способна развиться в целостный, самодостаточный евразийский мир, синтез научных знаний. Упоминаемые здесь «евразийские шаманы» - отголосок забытых журнальных полемик. Шаманство – вовсе не плохо. Просто европейцы мало что знали о шаманстве и шаманах вплоть до моды на Кастаньеду…

В 1925 году немцы увидели на прилавках магазинов плохо оформленную книжку некого А. Гитлера «Моя борьба», и не особо охотно покупали ее. Через год, в 1926, вышла вторая часть «Моей борьбы». Тогда же Дмитро Донцов выложил на прилавки львовских книгарен свой «Национализм» (издательство называлось «Нове життя» - явная отсылка к «Vita nova», ключевому понятию эпохи Возрождения). Но этот фундаментальный труд, как и «Моя борьба», пользовался весьма ограниченным успехом.
Главное отличие – в том, что и Гитлера, и у Муссолини уже были свои партии, а Донцов вынужден был в «Национализме» обрисовать контуры идеальной, на его взгляд, украинской национальной силы. Эта сила, учил Донцов, победит только в случае отказа от морали. Он выдает инициативному меньшинству – то есть сам себе - индульгенцию на творческое насилие. Чем отличается «творческое насилие» от обычного, я не знаю. Наверное, если отрезать голову творчески, например, маленькой тупой пилой, это веселее, нежели просто так? Но головы покатятся позже, пока – одни рассуждения. Этот специфический «украинский» аморализм предполагает, по Донцову, «что носители национальной идеи должны подняться над мещанской, обыденной моралью, к ним нужно подходить с иными моральными мерками. Их мораль предполагает ненависть к врагу, даже если он не сделал им ничего плохого, ненависть к «добрым людям», которые «добры», т. к. недостаточно сильны, чтобы стать злыми …» потому, что как он утверждал: «Живут и господствуют только расы, которые не знают сомнений, которые не задумываются над правом на собственное существование за счет слабых». Читая это, можно впасть в заблуждение, что существуют нации, исторически склонные к насилию, а потому украинцы обязаны немедленно взрастить в себе эти качества. На самом же деле имморализм не имеет, да и не может иметь отдельных национальных корней, исторически «закладываться» в ментальность. Хотя нацию – любую – развратить подобными книжками можно, и не один Донцов читал Ницше под партой. Он мечтал сделать со всеми  украинцами то, что, к несчастью, удалось Гитлеру сотворить с немецким народом.

Но – не вышло. Противостояло ему и то, что Донцов, проведший в Восточной Украине детство, но выросший в России, затем ограничивший свой мир одним Львовом, воспринимал Украину некой полупустой картой, на которую при желании можно нанести все заново. Он не учитывал, что исстари на этой земле живут люди со своей верой, моралью и традициями, и никакой имморализм иноземных учителей им не нужен.
Но поспорить с таким человеком опасно. Надеюсь, вы все хорошо спите ночью, а то описание «настоящего украинского арийского подтипа» по Донцову будет долго стоять перед глазами. У него должны быть «…длинные руки, словно ястребиные когти… глаза круглые, холодные, орлиные… Он страшный и немилосердный, он без долгих колебаний повесит и тебя…» А меня-то за что?! – вскричите вы. Для профилактики! Зачем ястребиные когти, понятно: Донцов однажды получил чемодан денег от спонсоров ОУН, цепко схватил его, вскочил на быстрый львовский трамвай и испарился.
Интегральный национализм Донцова не опирался на тщательно обдуманную систему идей, он скорее основывался на ряде ключевых понятий, основной целью которых была не в объяснении действительности, а в убеждении человека к действию. Донцов уверял, что нация (понятно какая) – есть абсолютная ценность, и нет более высокой цели, нежели строительство независимого государства. Так как политика всегда и везде – это почти борьба за выживание (только борются друг с другом не биологические виды, как у Дарвина, а нации), то конфликты между ними неизбежны. Из чего выходило, что цель оправдывает способы, что сила воли важнее разума, и лучше делать, а не наблюдать. Для популяризации своих взглядов интегральные националисты мифологизировали украинскую историю, создавая своеобразный культ борьбы и самопожертвования.
Фактически он не изобретал новое, к Донцову я не рискну применить слово creator.
Он всего лишь интерпретатор, приспосабливающий осколки чужих национализмов к национализму украинскому. Считая, что украинцам жизненно необходимо приобщиться к вершинам европейской политической мысли (а под ними Донцов понимал итальянский фашизм и германский национал-социализм), он пишет и издает апологетические биографии Муссолини, Гитлера, переводит на украинскую мову муссолиниевскую «Доктрину фашизма», гитлеровскую «Мою борьбу». К Гитлеру он почему-то питал нежные чувства, вот характеристика Гитлера из донцовского «Вестника» (N 4, 1936) « … Гитлер человек с душой, соразмерной с его трагическим временем, с душой, такой великой, как велики были задачи, стоящие перед Германией». Мечтой Донцова, как он признавался позже, было появление в Украине сильной националистической партии, возглавляемой вождем уровня Гитлера. Возможно, на амплуа «украинского Гитлера» Донцов претендовал самолично, но не сложилось. В его жизни слишком большое место занимали любовные похождения, а так же склоки со своими соратниками по борьбе.

К середине 1930-х Донцов, чувствуя недостаточность прежних идеологических конструкций, внезапно заговорил о мистике фашизма. В статье «1937» отмечалось, что «… против мистики творца «Коммунистического Манифеста», против мистики Ленина, Троцкого, Тореса, Блюма, Литвинова, Драгоманова, - восстанет новая мистика, мистика фашизма». Впоследствии Донцов последнее слово заменит на  другое – «национализм». В его работах все сильнее чувствуются оккультно-мессианские настроения. Например, первоначальный вариант статьи «Партия или орден» (Львов, 1938 г.) таков: «нужны спор и братоубийства... Потому что только с кровью вытечет навоз из больной души Израиля, … чтобы крепкая и здоровая она могла принять Мессию». Ну что это за набор штампов из теософского журнала – больная душа Израиля, Мессия, искупаемый кровью… Несерьезно. Мелко. Провансально.
Но симптоматично. В мистических доктринах, ставших тайной основой фашизма, большое значение уделяется человеческой крови и магии жертвоприношения. Например, уже упоминаемый русский фашист персидский князь Каз-Бек обещал юношам, вступившим в «Молодую Россию» «жизнь, полную крови, огня и самопожертвования».
Но, тем не менее, Донцову удалось не без помощи мистики сотворить особую субкультуру ОУН – со своими мифами, символикой и ритуалами. Правда, с ритуальными фразами вышла промашка – во вполне евразийском духе. Далее Донцов, начитавшись, по-видимому, индуистской литературы, развивает идеи о врожденной кастовости населения Украины, существовании украинской аристократии, сплоченной вроде духовно-рыцарского Ордена; внутринациональные расовые типы, которые сведены в две группы. В первую группу входят типы: «нордийский» (государственно-творческий), «понтийский» (атаманский), «динарский» (воин-хлебороб), которые можно назвать «рыцарским» типом. Во вторую же группу попадают «остийцы» или как он их иначе называет – Санчо Пансы. По его мнению «остийцы», преобладающий тип в украинской нации, и они олицетворяют все те качества, которые необходимо умертвить в будущем. Будучи весьма откровенным автором, он пишет: «Чтобы страна наша и мы жили – Панса должен умереть». То есть строительство государства – в духе оккультных теорий 19 века – должно осуществляться массовым пролитием человеческой крови. Мрак.
Сочетание столь странно подобранных элементов – французского интегрального национализма, римских снов и почему-то еврейской Каббалы (разрабатывавшейся и в тех же Праге со Львовом, но в основном – на Востоке) с ницшеанским культом сильного аморала и индуистской кастовостью характеризует украинский национализм Донцова не самым лучшим образом. В итоге ОУН, чью идеологию заложил в том числе и россиянин Донцов,  стала похожей на безликие националистические партии Восточной Европы. Украинский политолог И. Лисяк-Рудницкий признавал, что «… Ближайших родственников украинского интегрального национализма следует искать не только в немецком нацизме и в итальянском фашизме – продуктах индустриальных и урбанистических обществ, а скорее среди партий этого типа у аграрных, экономически отсталых народов Восточной Европы: хорватских усташей, румынской железной гвардии…»

Политическая ситуация перед 2 мировой войной подняла на поверхность еще один типично евразийский вопрос – отношения России и Европы. О том, что здесь с обеих сторон веками копились пагубные недоразумения, приводившие к необязательным (а иногда и вовсе преступным) конфликтам, и надо взглянуть на все это по-новому, призывал еще русский философ Данилевский, чей труд «Россия и Европа» считается истоком евразийского подхода. Здесь так же оказался замешан украинский вопрос и проблема границ Польши, которая с конца 1920-х обсуждалась очень широко (помните, у Ильфа и Петрова: «и уже польская газета «Курьер Пораны» требовала возвращения к границам 1772г.»)
Естественно, ни русская эмиграция, ни украинская не могли обойти ее стороной.
Донцов еще в книгах 1915 и 1917г., исходя из тогдашних геополитических реалий, выдвинул теорию исконного противостояния двух миров: латино-германского и московско-азитатского. Украина, по нему, является типичным образцом западноевропейских стран, полностью чуждой византийско-татарской Московии, исторически тяготея к латино-германской культуре. Это обуславливает извечный конфликт России с Украиной, мечтающей вернуться в дружную семью европейских народов. Написано это было незадолго до появления евразийства, затем неоднократно повторялось в более поздних работах Донцова, когда украинская эмиграция часто обращалась к журнально-газетной полемике с русскими партиями и само слово «евразийство» было на слуху. Для украинских националистов рождение этой новой русской концепции стало неоценимым подарком. То, что они годами с пеной у рта доказывали друг другу, внезапно обрисовало контуры у их идейных врагов! Россия – не Европа, Россия историческая Азия, великая туранская степь, и это говорят сами русские ученые! Невероятно! Большевики – не более чем Чингисханы с телефонами, посмотрите на калмыцкую голову Ленина, на скифские шлемы красноармейцев!
Новые гунны, возглавляемые новым Аттилой, идут грабить Европу – откликнулась европейская пресса на советско-польскую войну. Донцов поначалу торжествовал, его мысли подтверждались ходом истории, и только крах армии Тухачевского не позволил Европе вживую встретить «орду красных гуннов». Однако потомком Аттилы был вовсе не Ленин, а ярый монархист, белогвардеец барон Унгерн фон Штернберг, блондин с ледяным взором, буддист, мечтавший восстановить Срединную Империю. Все вышло не так, как виделось Донцову. Он ошибся. Панмонголизм взяли на вооружение не красные, а белые.

Казалось, если жизнь опровергает спорную идеологическую конструкцию, следует усомниться в ней. Но, вместо того, чтобы признать это, Донцов вывернул наизнанку теорию «России-Евразии» и использовал ее для подтверждения своих взглядов. Бил оппонентов их же оружием.  То, что у евразийцев было скорее плюсом, признанием уникальности России, у него стало явным минусом, он видит в России одну азиатчину, когда как евразийцы всего лишь отмежевывались от крайностей «великого европейского мифа» и от пережитков радикального западничества в духе Чаадаева, но Россию из Европы полностью не уводили.
«Нет Европы, и Азии нет…» Но есть единое пространство Евразии, целостный монолит, который не понятен множеству раздробленных, кое-как объединенных европейских стран. Это не противостояние по линии «цивилизация – варварство», а обидное вековое недоразумение. Конфликт части и целого, когда разделенная Европа ошибочно считает объединяющую евразийское пространство Россию своим идейным противником. Отношения России и Европы состоят  из взаимной смены бесконечных притяжений и отталкиваний. Европа долго Россию не знала, не знает о ней многого до сих пор, а сложные отношения оборачивались то периодами безумного обожания (галломания эпохи Екатерины II), то мрачной вражды (антигерманская истерия 1 мировой войны). Если в теории Донцова вражда между Россией и европейскими странами – явление вечное, исторически предрешенное, то евразийцы подошли к этому вопросу более взвешенно и оптимистично. Русская двойственность, зависание где-то посредине позволяли им гораздо шире смотреть на историю взаимоотношений с Европой.
Евразийцы не отрицали самого факта конфликта России с Западом, но призывали обратить внимание на то, при каких исторических обстоятельствах эти противоречия возникали, и кто в действительности явился их зачинщиком, Россия или европейские монархии?

Вот отрывок из статьи Трубецкого «Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока»: «… Перед московской государственностью стояла одна важная задача, неизвестная монгольской монархии, - это оборона против Запада.  <…> Обороняться было необходимо,  а это в свою очередь ставило Россию перед лицом другой  необходимости - усвоения европейской военной техники. Техника  же военная влекла за собой необходимость усвоения и техники  промышленной. Положение было сложное и трудное. С одной стороны, необходимо было в целях самообороны кое-что  позаимствовать, кое-чему поучиться у Европы; с другой стороны,  надо было опасаться того, как бы при этом не попасть в культурную, духовную зависимость от Европы. <…> Выполнение задачи заимствования европейской техники взял на  себя Петр 1. Но задачей этой он увлекся настолько, что она для  него обратилась почти в самоцель.…<…>  При таких условиях Россия не могла продолжать идти по своему  естественному, самой природой предуказанному пути  исторического развития. … Это сказывалось одинаково как во внешней, так и во внутренней  политике. И тут и там верховная власть, будучи по существу  антинациональной, руководствовалась не собственными историческими традициями, а примерами европейских государств. Когда в этих последних господствовала политика династическая, …  постоянно  вызывавшая самые противоестественные дипломатические союзы и  войны даже с не соседними странами, - тот же вид политики был  усвоен и русскими государями. Россия втянулась в эту  бессмысленную чужую игру, стала принимать участие в самых нелепых, ненужных и противоестественных военных походах в странах, с ней несмежных и ни с какой точки зрения для нее неинтересных. … Россия   готова была воевать и за идеи, за отвлеченные принципы, но всегда за идеи чужие … »
Классическим примером для Донцова «империалистических помыслов России» считается поддержка властями сначала идеологии Москва- 3 Рим, а затем – ее переработка в панславизм. Но давайте подумаем – насколько удачным было воплощение этих концепций в России? Не явились ли они «троянскими конями» Европы?! Евразийцы отвергали и «Москву – 3 Рим», и панславизм как теории, противоречащие подлинному национальному духу.
В этом они были не одиноки: российское общество всегда ощущало в блестящих на первый взгляд замыслах нечто обманное и ненастоящее. Князь Трубецкой пишет, что «… Стремление к "Константинополю и проливам", усиленно поддерживавшееся в России иностранными дипломатами, стремившимися использовать Россию как орудие для ослабления  Турции, оправдывалось  помимо вышеупомянутой теории о  необходимости для всякой европейской державы иметь "выход к  морю". … Во имя якобы завещанной Олегом исторической задачи овладения Дарданеллами надолго были  испорчены отношения России-Евразии, наследницы Чингисхана, с  Турцией. Точно так же раздел Польши - эпизод типичный для  династической европейской политики… -  оправдывался ссылкой на то, что Польша - исторический враг России. Но … раздел же Польши привел, во-первых, к усилению двух соседних с Россией стран, еще более  исполненных империализма европейской цивилизации; во-вторых, к  переходу под власть одной из этих стран Галичины, населенной  восточнославянским племенем и составляющей естественное  географическое продолжение евразийской территории; а в-третьих -  к закреплению украинского населения Галичины под  властью латинян. Такою же чреватой последствиями, ложной, якобы национальной идеологией была и идеология панславизма, исповедовавшаяся, иногда даже и искренно, не только  императорским русским правительством, но и частью интеллигенции. По существу идеология эта была так же чужда,  так же мало связана с исторической Россией, как и идеологии  просвещенного абсолютизма, либерализма, социализма и т.д.»
Добавлю к этой цитате, что, всякий раз объявляя войну Турции, Россия подставляла под удар собственные традиционно мусульманские народы, нанося им непоправимые обиды (даже освобождая от участия в войне). А Константинополь с проливами так и не достался. Нельзя отрицать, что в  период расцвета панславизма Россия многое старалась делать для национального развития славян, находящихся под властью Турции и Австро-Венгрии. Но политика эта велась крайне непоследовательно, с перекосами и истериками. Неудивительно, что Россия упустила (а впоследствии выяснилось, что и угробила) движение  русофилов Галичины, подтолкнув выжившую часть их к двусмысленному сотрудничеству с австрийскими властями. Не говоря уж о том, что национальные и религиозные противоречия в Галичине продолжались весь 20 век,  конфликт же между христианскими церквями не утихает до сих пор. Зато Россия приглашала к себе под видом «борцов за славянство» разных авантюристов и преступников (дело многоженца чеха Малины), финансировала их, когда прославившиеся впоследствии просветители славянских стран вынуждены были униженно просить поддержки в городах Европы. Те же бедные юноши, мечтавшие о всеславянском единстве, получали денежные пособия и рекомендации в учителя или священники не от славянофилов России, а от польских меценатов. Иногда и от католической церкви – напомню, что с многообещающим учеником Томашом Масариком стал заниматься бесплатно лишь католический священник. Пока они учили русский язык по немецким и польским пособиям, переписывали от руки русские книги, российскую провинцию наводнили амбициозные «чехи» (не только они – сербы, галичане, карпатские русины), преподававшие в гимназиях латынь и древнегреческий. Среди них оказались и весьма жестокие, озлобленные люди, вымещавшие на нервах русских гимназистов нереализованные национальные устремления. Были даже случаи самоубийств подростков, «умученных древними языками», проклинавших в предсмертных записках своих преподавателей-эмигрантов. Не исключено, что именно тогда и зародились негативные стереотипы «галицкого характера», ведь многие из тех гимназистов стали журналистами, писателями, общественными деятелями, а детские впечатления – самые сильные. Такова цена, которую Россия платила за химеры панславизма, насаждаемые и пропагандируемые нередко агентами иностранных разведок, приведшие в печальном итоге к 1 мировой войне.

Поразительно: шаблоны «азиатской Московии» и «московского деспотизма» до сих пор являются непременным атрибутом украинского национализма, а их созданию невольно способствовали евразийцы. Может, если бы не бурная эмигрантская дискуссия и не пристальное внимание русской эмиграции к украинскому вопросу, этого обидного парадокса  не произошло бы? И у наследников Донцова в 21 веке стало б на один повод меньше называть Россию «азиатской деспотией»? Вряд ли.
Смысл любой полемики – не в полном переубеждении оппонентов (это невозможно, да и не требуется), а в том, чтобы разрешить многовековые недоразумения, сгладить острые углы, взглянуть друг на друга иными глазами. И если в ходе этих газетно-журнальных конфликтов русская и украинская эмиграции что-то смогли перенять, значит, не все потеряно.
Итак, россиянин Дмитро Донцов не сумел объединить украинских националистов, не стал он и новым Гитлером (думаю, одного Гитлера все-таки достаточно, а еще лучше, если б ни одного не было).  Но, как настоящий идеолог, успокоился на том, что сумел подготовить почву и воспитать поколение украинских националистов, готовых к беспощадному кровопролитию. С началом 2 мировой войны Донцов был интернирован в лагерь на территории Польши, затем оказался в Румынии (Бухарест), далее – Берлин, Краков, Прага. Оставил Украину зимой 1943\44, весть о конце войны застала Донцова, как и Савицкого, в Праге. Только Донцов успел перескочить в американскую оккупационную зону, укрыться в Париже. Уже будучи внесенным в список  преступников, эмигрировал в Великобританию, а далее – в Канаду. Преподавал украинскую литературу в Монреальском университете, последние годы провел в имении, стилизованным под хутор, около Монреаля. Умер Дмитро Донцов 30 марта 1973 года в Канаде. Ему было 90 лет – возраст, до которого подавляющее большинство людей с такой биографией не дожили. Если Донцов ставил своей целью прожить dolce vita – то он своего добился.
Что ж, в эмиграции были разные люди. И ответы на вопросы получали разные.
Может, у меня получилось все чересчур разделено на черное - белое, и ясно, что умеренные люди вроде Савицкого с Трубецким мне симпатичны больше, нежели неумеренный Донцов. Это естественно: евразийцы мне давно знакомы, отчасти даже переняла жизненные принципы Савицкого – быть человеком не одной лишь русской культуры, учить языки, не обижать ничьих национальных чувств.

Но Донцов в своей страстной ненависти проявил настолько эту евразийскую двойственность, фатальную связку «любовь-ненависть», когда признаться прямо нельзя, а остается только черные слова про гроб, что, право дело, зря в России эту персону не жалуют. Ведь помимо национальных вершин существуют еще и национальные бездны….


Рецензии
Насколько мне известно, Л.Н. Гумилев вел активную переписку с Савицким, их объединяло именно евразийство. После Савицкого Гумилев стал крупнейшим последователем этой идей. Именно благодаря Гумилеву эта идея получила широкую известность на бескрайних просторах нашей Родины

Петр Елагин   19.10.2014 19:15     Заявить о нарушении
Именно так. Лев Гумилёв оживил и популяризовал евразийские идеи. Но и первопроходцев тоже знать не помешает.

Юлия Мельникова   20.10.2014 09:06   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.