11 рассказ

11. 

(о ней)
Редакция располагалась на 11 этаже высокого и неуместного в маленьком городке Дома Печати брежневской застройки, но Алия не стала заходить в большой грузовой лифт, предпочтя ему давно знакомую лестницу. У 7 этажа стену украшало детсадовское панно из кафельных плит – мирно плавающие в пруду три уточки, отточенные двумя тонкими изморенными рогозинами. Рогозины были коричневые, осенние, а трава вокруг – по-весеннему яркая, но этот диссонанс художника не смущал, а обращала на него внимание только она одна. Всякий раз, карабкаясь, пролет за пролетом, Алия ругала себя за внезапные приступы клаустрофобии, невозможные в родном домашнем лифте, куда более страшном, ветхом и опасном, но упрямо продолжала идти пешком. Все подталкивало выбрать лестницу – даже имя ее, восточно-вычурное, услышанное беременной мамой в азербайджанской командировке, плохо сочетавшееся с простосердечной русской фамилией. Единственным оправданием могло служить, что у Алии по обеим линиям имелась некая восточная примесь, грузинская, даже, наверное, еврейская, а на иврите Алия означает восхождение на гору, подъем по лестнице и приезд в Израиль.
В сумке искусственной мятой кожи, обтрепавшейся по сгибам и у ручек, Алия несла в редакцию флэшку со статьей, которая, если не придерется редакторша, пойдет в свежий номер газеты.
«Просторы» были не первым изданием, где ей доводилось печататься. Дебютировала Алия внештатницей в маленькой скандальной газетке, быстро сникнувшей из-за конфликтов с властью, но тогда в сумке ее лежала обыкновенная черная дискета. Эпоху компакт-дисков многоразовой записи Алия пропустила – публиковать ее везде отказывались, и только черт знает сколько лет спустя, совершенно неожиданно, ее позвали в «Просторы» люди, причастные к той, первой газете. Но теперь уже все таскали флэшки, похожие на брелки.
- Я принесла. Все как вы просили, учла замечания – сказала она.
- Отлично – откликнулась женская фигура в глубине комнаты, сидевшая за плоским экраном нового компьютера. - Посмотрим, можно ли сразу в номер, или придется править.  Правили, впрочем, Алию редко, ибо на фоне заштатной журналистики она, чужая и пришлая непрофессионалка, смотрелась очень даже. Внеся ничего не значащие коррективы (вроде перестановки запятых или замены одного синонима другим), статьи ее быстро отправлялись в набор.
- Интересно! Но откуда вы это взяли?
- Что – это?
- Я имею в виду причины ухода молодежи в террористическое подполье. Статья была о видеороликах в Интернете, призывающих к джихаду, и Алия пыталась разобраться, стоит или не стоит их запрещать. Тему эту предложила ей редакторша, Алия браться не хотела, но потом передумала.
- Ну,… Она помялась. - Я думаю, уходят не из-за роликов, будь они не ладны, а по гораздо более глубоким причинам. Трудности социализации (ненавижу этот паскудный термин!), поиски себя, конфликт верующих детей с неверующими родителями, безработица, наконец.
- Про мотивацию я вычеркну.
- Почему? Примерно в таких же словах говорят и другие. О власти – ни намека.
- Зато интерпретировать можно в самом дурном смысле, резанула редакторша, дескать, государство само подталкивает к экстремизму!
Алия вздохнула. - Ладно, убирайте, если считаете непроходным.
- Так, а это что? Видео с Ютюб брали?
- Не совсем. Мне его прислали по и-мэйлу.
- Кто?
- Поклонник один. Мелодия, пишет, красивая.
- Вы хоть догадались удалить его? – нахмурилась женщина.
- Кого? Поклонника?
- Клип.
- Нет, он в почтовом ящике остался.
- Придете домой  - немедленно сотрите.
- Там вирус?
- Алия, не будьте ребенком – это экстремистский материал.
- Ладно, уберу.
За месяц сотрудничества в «Просторах» она не успела смириться с цензурой. Конечно, печатать абсолютно все невозможно, но перестраховки редакторши смешили, взывая к советским временам.
- Глупо, неумно это – рассуждала Алия, если газету решат закрыть, то совершенно неважно, что именно она пишет, резко ли, мягко ли. Раньше хоть лито были, носили статьи на согласование, а теперь, когда в Интернете и не такое найти можно, вовсе бессмысленно…
Потом пришла Даша. Именно она приглашала от лица редакции Алию печататься тут, а убедив, пыталась опекать ее. Придя подписывать бумаги, Алия сразу же оказалась втянута болтливой Дашей в разговор о политике.
- Не интересуюсь, честно. Я писатель.
- Но ты хоть на выборы ходишь?
- Хожу. Точнее, меня родители под конвоем водят.
- А интервью Ходорковского читала?
- Который сидит? Пусть сидит, буркнула Алия.
Даша называла себя поклонницей новой журналистки и всячески старалась к ней приблизиться, шутя, что напишет потом ее биографию.
- Ой, не надо! – кричала Алия, точно ее щекотят. Ты напишешь, ага…
Вскоре Даша притащила украинскую книгу в обложке болотного цвета.
- Переведешь? Это не мне, это Инке, сестрице младшей, она диплом по такому бреду пишет. Только не говори, что не знаешь, ты свободно читаешь, я видела!
- А Инка разве не читает?
- Аличка, мы последний раз на Украину ездили маленькими девочками в 90-е годы, погостить недельку у бабушки, и ничего не помним. А специально мовой заниматься – сама видишь, некогда. Откроешь, вроде похоже на русский, читаешь, читаешь – словно фигу тебе в глаз вставили, ни строчки не понимаешь. У тебя филологическое чутье, ты сразу догадаешься перевести, даже если не слышала раньше. Помнишь, как мы поспорили про склеп споминок?
Алия вздохнула. Склеп споминок по-польски означал магазин сувениров, а вовсе не поминальный склеп над могилою, как это предположила Даша.
- Даша, ты хоть расскажи, о чем книга? Может, порно какое-нибудь, а ты мне суешь.
- Не порно. Воспоминания украинского добровольца, воевавшего у Басаева.
- Еще хуже. Я это даже читать не буду.
- Алия, я тебе деньги заплачу, только переведи. Инка меня замучила! Теребит с утра до вечера. Ее руководитель не аттестует, а это грозит недопущением к экзаменам.
- Ну, ладно, переведу, только не полностью, а выдержками.
… Дома Алие ужасно не хотелось садиться переводить. Ей сразу начало мерещиться, будто книга эта повлечет за собой такие нехорошие события, что лучше было б отказаться. У Даши есть серая толстовка из бархатистого на ощупь материала. Капюшон сшит из двух длинных заячьих ушей. Сверху уши серые, внизу – нежно-розовые. Трусливое и неприятное, холодящее под сердцем. Даша не навязывается, она просто пытается тебе помочь – уверяли Алию другие. Ты – бука, не хочешь общаться, придумываешь себе дурацкие оправдания, клевещешь на замечательную разговорчивую девушку, выдумывая, будто она – секретный сотрудник.
Впрочем, у Алии была отличная врожденная интуиция, и подозрения свои она не собиралась прятать.
На кухне мама включила радио. Музыка сорочьи затрещала.
- Нельзя ли потише твои балалайки?
- Это не балалайки, неуч, а опера Россини!
Даша старательно переводила текст весь вечер. Перевод наносила быстрым почерком на чистые листы бумаги. Белые, они готовились совсем для другого сочетания букв. Ничего, выкручусь, за деньги-то любую чушь переведешь, успокаивала себя Алия. Старенький компьютер включался в последнее время не очень быстро, зависал, поэтому она старалась поберечь его. Набрать, конечно, привычнее, но Инка сама пишет корявей курицы, не до каллиграфии. Книга попалась ужасная, глупая, совершенно ксенофобская, мысль автора блуждала в потемках, комментариев не было. Утешал тираж: 250экз. Повесть Алии осенью напечатали в журнале основным тиражом 1000экз., и она искренне недоумевала, кто именно стал ее читателем. Тысяча человек – это немного, а 250 баранов, познакомившихся с тем опусом, жаль. Откроют и уснут, а если не уснут, то надышатся радионуклидным свинцом до зелени в печенках. Рассуждая потихоньку, Алия читала, сходу переводя.
Остаток текста она отложила на следующий день, приступив к утомительным домашним заботам – мыть заляпанную землей обувь и полы мама категорически отказывалась. Разве что в коридорчике у входной двери, в конце месяца, когда подходило их дежурство в подъезде, ну и иногда на балконе, если чего-нибудь просыпали. Тратить столько времени на какие-то полы ей не нравилось, тем более мама всегда оставалась недовольна, вытаскивая то комочек свалявшихся волос под холодильником, то выпавшие из подушки перья за кроватью.
- Вот, кричала она отцу, смотри, как твоя дочь полы моет! Не видит ни черта!
Алия молчала. Она была близорукая, не сильно, не с детства; зрение немного ухудшилось в 17 лет, под выпускные экзамены, от беспрестанного чтения, и зависло там же, на минус трех. Ерунда, если вспомнить, что у Алии был репетитор с минус шестью, но в линзах. Но родители относились к ее близорукости странно: не прощая ни разбитых чашек, ни пропущенных перышек и семечек в темных углах, устраивали вавилонские вопли, ограничивая телевизор и компьютер. Телевизор – пусть, смотреть нечего, но компьютер! Романы сочинять приходилось медленнее, меньше засиживаться, и никогда, абсолютно никогда – проводить за мерцающим экраном вечер.
Не говоря уж о ночи – Алию загоняли спать в 9. Нет, никакого насилия, но она знала, что, если в полдесятого вечера из-под двери ее комнаты будет виден свет, то проблем не оберешься. Да и сидеть с сонной головой бессмысленно: ничего не придумаешь, да еще и грохнешься со стула на колесиках, уснув ненароком.
Многим, якобы знавшим – а на самом деле ничуть не знавшим Алию – казалось, что вся ее печаль зиждется лишь в странном, прилипчивом и двусмысленном имени. Однако имя беспокоило девушку меньше всего на свете. Хуже было другое – нелюбовь. Алию не любили родители, не понимали окружающие, а раз любовь в ее трактовке всегда отождествлялась с пониманием, они не любили тоже. Ну а то, что могли ей, красивой, предложить молодые люди, не собиралась принимать, любовью не считая.
-Выбирая между одиночеством и развратом, я предпочту одиночество – отмахивалась она.
Около 11 лет, со старших классов и до 27, Алия уходила по выходным- праздникам бесцельно бродить по городским окраинам, где ее никто не мог увидеть – переживать свое одиночество. Ей не к кому было идти, негде было прятаться, не с кем поговорить. Оставалось ступать с приросшей к лицу маской печали, обдумывая, почему все так плохо сложилось и когда же это, наконец, кончится? Изредка верилось, что ее кто-то пожалеет, позовет, узнает, но никто не обращал внимания на маленькую, с грустно опущенной головой, Алию. Люди здесь жили незнакомые, шла она быстро, не оглядываясь.

Сколько себя помнила, Алия занималась двумя вещами: плакала и сочиняла. Иногда ей приходилось совмещать, закапывая солеными слезами тетрадку, а позднее - клавиатуру, от чего та залипала и отказывалась печатать. Несчастные девочки обычно увлекаются фэнтази, но Алия творила романы на скользком пересечении истории, оккультизма и постмодернизма. Если в ее текст иногда залетал дракон или заползала волшебная саламандра, все они смотрелись совсем квелыми, пламя не изрыгали, сидели смирно. Почему-то ее долго и упорно не печатали. Сначала она была маленькой, потом - начинающим прозаиком без списка публикаций, отказавшейся вступить в союз писателей, далее – молодым перспективным автором, широко известным в узких сетевых пределах. Конечно, кому-нибудь другому посещаемость странички в интернете согрела б душу, только не ей самой. Это не приносило денег. Это создавало массу неприятных поводов для скандалов с читателями, критиками и модераторами. Имидж сетевой писательницы не радовал: она была человеком книги, а не формата HTML. Алия вовсе не мечтала забрать чужое – она просто хотела взять свое, заслуженное признание. Но для признания пришлось наступить на хвост собственной гордости: пойти в «Просторы», неважнецкую газету. И еще эта Даша! Не приведи Господь, подставит!
На следующей неделе Алия, готовя очередную статью, потащилась в библиотеку за книгами, и, укорачивая обратный путь, потащилась к автобусной остановке через центральную площадь. Некрасивый темнокованый идол Ленин звал такси жестом провинциальных каменщиков, но у его гранитного подножия на роликах никто не катался. Там стояла шеренга молодых людей, одетых в красные накидки-жилетки, с красными полотнищами, перечеркнутыми крест-накрест двумя белыми линиями. Она сослепу приняла их за митинг юной поросли Зюганова, но, приблизившись, увидела большой стяг с надписью «Наши» и множество маленьких триколоров. В руках они держали тонкие древка с листами белого картона, на коих наклеены чьи-то распечатанные на принтере черно-белые фото.
Враг России – красовалось на каждом из них.
- На цветные портреты, небось, денег пожалели, крысы, подумала она со злорадством. Алия видела такие акции только краем глаза по ящику, не вживую, и испугалась. Она поспешила пройти, сворачивая за памятник, к маленькому скверику,  кривым дряхлым яблоням и подстриженным кустам с черными ягодами, кишащими подрастающим вороньем. Испуг гнал бедняжку дальше в сторону от остановки, заставляя огибать припаркованные машины и втягивать голову в плечи. Затем вынырнула на дорогу, быстро перешла ее и обернулась уже у почты. Нашисты яростно топтали ногами сброшенные картонки, крича в мегафон что-то невразумительно гадкое. Но что – Алия уже не слышала, выскочив на зебру следующей трассы. Стоять на этой остановке ей ужасно не нравилось, кривое деревце, закругленное со всех сторон в грязно-розовую тротуарную плитку, навевало глубокую тоску. На этой остановке когда-то много лет назад, еще, наверное, в школе, Алия то ли поссорилась с мамой, то ли стала свидетельницей чего-то неприятного, липкого, но чего именно, теперь уже не помнила. В институте и после института, ей приходилось садиться здесь на автобус, возвращаясь из библиотеки. Вроде бы, если четко подсчитать, Алия проводила в библиотеке не столь уж и много времени, иногда не заглядывая туда по полгода, пред тем несколькими наскоками собрав все касающееся сюжета, а затем мирно сочиняла, поглядывая в тетрадку. Но ей казалось, что это очень, очень много. Вместо прогулок с друзьями, вместо любви, вместо всего, что составляет жизнь – одни книги. И чем больше проходило времени, чем старше Алия становилась, тем страшнее ей думалось о жизни, не верилось ни в какое будущее, да не было его никогда, будущего…
В автобусе она раздумывала, как еще можно обмануть родителей, чтобы они хоть ненадолго перестали стенать про ее одноклассниц и однокурсниц, ведущих детей в школу. Придумать себе роман с кем-нибудь, конечно, Алия сумела б не хуже, чем сочинить свой роман. Одно плохо: родители ей не поверят. Выручил случай. На Алию в сетевых дебрях навлек земляк, ее сверстник, живший тоже где-то в городе, а после нескольких обменов комментариями стал просить о встрече в реале.
- Совсем оборзел, подумала она, - ага, сейчас брошу роман и побегу, а он меня задушит в подворотне.
Но родители наседали, особенно мама, поровшая всегда несусветную блажь, а в этот раз превзошедшая саму себя. Безо всякой логики, без малейшей связи с чем бы то ни было, вечером, перед сном, мама заорала, что Алие давно пора уже создать свою семью, а не вспоминать детские обиды, плача в подушку. Само слово «детские обиды» показались Алие неуместными, даже оскорбительными. Но она промолчала. Вскоре мама устроила новую истерику, прицепившись к тому, что Алия посмела надеть блузку, дешевую, неудобную, но объявленную ей «выходной». Все другое было грязное, в шкафу оставалась эта только блузка, купленная года 4 назад на распродаже,  никак не тянувшая на гордое звание «выходной». Надеясь, что в коридор выйдет уже в куртке и мама не успеет разглядеть, она ошиблась. Мама заметила в прорехе ворота преступные клетки и начала выть. Вытье состояло в том, что у нее нет денег, а от частой носки блузка быстро истрепется, тебе – лишь бы наряжаться! Последнее – уже смешно: Алия не только не знала, что такое «наряжаться», она выглядела бедно и убого на фоне разукрашенных сверстниц. Да если б действительно наряжалась – разве то преступление?
И тут Алия, попытавшись сказать, что блузка давно не новая, неожиданно осеклась, замолкла, а мама, видимо, осознав бессмысленность придирки, успокоилась столь же быстро, как и разъярилась.
Дома телевизор бурчал совсем уж невразумительное. Сегодня Владимир Путин и Дмитрий Медведев, вкрадчивым лисьим голосом поведала дикторша, провели это субботнее утро вместе. Они играли в бильярд и смотрели 3Д-фильм «Брестская крепость». У нас отличные дружеские отношения, что бы ни заявлял сайт Викиликс…
Алия вздохнула. Нести груз суверенной демократии ей не слишком-то и хотелось. Правда, телевизионный официоз старалась пропускать мимо ушей, но иногда он застревал в памяти самым мерзопакостным образом. То засела какая-то модернизированная кремлевская ёлка с нано-гирляндами, потребляющая ровно в три раза меньше энергии, то привязалась, приходя в болезненных снах, девочка, которой президент подарил бальное платье, то оседали уши дохлого осла. Да, а что мне снилось этой ночью? Летучки! Мои любимые летучки! Маленькая повисла на ковре, а большая хлопала крыльями перед носом и даже покусала пальцы. Сразу стало спокойнее и теплее. Мысль о нетопырях Алию всегда умиротворяла. Мои ласковые нетопырки, уж кого-кого, вас я люблю! А еще, на день раньше, Алия ела во сне земляничное варенье. И это было в другом городе. Если обмазать крылья летучек земляничным вареньем, она не постеснялась б тщательно облизать их, не побоялась б поранить свой нежный язычок о цепляльные когти.  Летучки и земляничное – самое сладкое, иных сладостей жизни не было.
Тем же вечером она написала неизвестному, что если ему жутко неймется засвидетельствовать свое почтение, пусть назначит встречу в выходной, днем, в оживленном месте. И без глупостей, конечно.
- Мама, осторожно поинтересовалась она, я в воскресенье днем иду на важную встречу, ты меня пустишь?
- Днем пущу, пока солнце светит. А что за встреча?
- Да так… Алия улыбнулась, - тебе это неинтересно…
Ложь, немного скукожившись, упрямо продолжала быть неизменной спутницей ее отношений с родителями. Алию заставляли лгать, потому что правды никто слушать не хотел, ее за это убили бы, а маленькие обманчики позволяли выкроить себе хоть какой-то, но кусочек свободы. Обманы были невинные: не сказать, какую книгу ты читаешь, отпроситься в библиотеку, а самой пойти бродить по улицам, не напомнить про сдачу, дабы не возвращать ее. Но и это жутко тяготило Алию. Она чувствовала себя виноватой, грешной, хотя зачастую не столько врала, сколько путала, находясь в плотном коконе творческих фантазий. Родители никогда не становились на ее сторону, всегда они обвиняли дочь, не защищали, не помогали. Алия скрывала от них все. Даже о ее первой любви она ничего им не говорила, а это вообще финиш отчужденности.
- По сравнению с этим ложное свидание, конечно, ерунда, сказала она про себя, испуганно выходя из дома. Времени было еще много, идти никуда не хотелось, но надо, надо, надо. Моей воли здесь нет ни крошки.
Напротив нее, на условленном месте, в условленный час стоял маленький, грустный человек, и Алия сразу догадалась, кто он. Он тоже ее узнал.
- Так вот вы какая! А зачем прячетесь?
- К сожалению, мне родители запрещают размещать в сети свое фото, а еще очень долго не было никакого фотоаппарата, я не снималась лет 6. Но главное, хоть интернет не запрещают, признают, что в нем вся моя работа…
- Ваши родители – сектанты? – спросил он.
- Пожалуй, да, ответила она, они активисты самой большой секты России – людей, не любящих своих детей. Если бы они меня любили, я сюда не пришла б. Мне просто было б не нужно никому ничего доказывать, просить извинить меня за то, что не замужем, изображать свидание. И все ради пары дней без крика. Причем неизвестно, успокоятся они или будут дальше выплескивать свои идиотские претензии. Очень может даже, что опять начнут стучать когтями по паркету.
- Вы говорите, как пишите. Зооморфные родители! Когти стучат!
- Когти действительно тук-тук. Слышно, особенно когда ночью кто встанет, словно зверьки цок-цок туп-туп...
- Бедная!
- Бедная. И никто не пожалеет. Все норовят обидеть.
- А может, не принимать все близко к сердцу, жить своей жизнью, для себя?
- Какая своя жизнь под круглосуточным контролем? У меня даже подруг никогда не было.… И говорить с ними бесполезно. Не слышат.
- Но так нельзя!
- Нельзя. Потому я и умираю. Всерьез. У меня сердце останавливается иногда, замирает, зависает, дышать не получается.
- Без преувеличений?
- Все считают, будто я это выдумываю. Мне кажется, так оно и есть. Но чего мы все обо мне говорим? Давайте, расскажите о себе, зачем пришли?
- Вы крайне интересная и загадочная личность.
- Прежде всего, я крайне несчастная личность. Меня не радуют никакие заверения в моей якобы замечательности.
- А что вас вообще радует?
- Ничего. Я не умею радоваться. Нечему.
- Но вы пишите…
- Толку-то что? Одни обиды.
- Многие отзываются о вас хорошо.
- Пусть. Они ж меня по спинке не погладят, а болтать мы все умеем.
- Никогда не попадались настолько закоренелые пессимистки! Вы хоть что-нибудь хорошее вспомните, выпускной, например.
- Не было у меня никакого выпускного! Мама схватила меня за руку и увела сразу после официальной части, стоило мне получить аттестат. А костюм тот,  короткое платье и пиджачок, дешевле не нашли, до сих пор в шкафу висит. Я его еще спустя 5 лет в институте на вручение диплома одевала.
- Никогда б не подумал!
- Чего не подумали? Что писатели умеют плакать?
- Да вообще это ненормально: человек старается быть выше других, перепрыгивает через себя, а его бац – и за ручку выводят. Раз помочь не в силах, хотя бы не мешали…
- Мне однажды приснился красивый непонятный сон: будто гуляю я где-то за городом, у нас или не у нас, не знаю, но во сне все места немного иначе выглядят, даже если ты их по сто раз на дню видишь. Иду по небольшому полю, заросшему высокими травами, метелки пушистые нос щекочут, малиновые цветки иван-чая колышутся ветром, пчелы и стрекозы жужжат, а сверху надо мной нежное голубое небо расстилается. И вдруг – обрыв, поля нет, есть глинистый, коричневато-рыжеватый, размытый овраг.
- И падаете?
- Нет, кажется. Но ощущения сразу меняются, все становится плохо, серо, стыло. Ужасно не хочется, чтобы обрыв был, думаешь – вот, если бы его убрать куда-нибудь, все по-иному стало бы! А еще мне часто снится наша река, но не сейчас которая, а какой я ее в детстве запомнила. На берег тогда вымывало не песок, а мелкие камушки и двустворчатые ракушки, простые, с перламутром внутри, и пиявки плавали сетчатые, крапчатые. Во сне я опускаю пальцы в воду, она разная, то почти прозрачная, то мутновата, и вылавливаю камушки. Иногда они фантастически красивы. Иногда обычные. Иногда даже кирпичные обломки попадаются. Откуда? Потом узнала: раньше, до войны, стоял на берегу дореволюционный памятный столб из кирпича, кругловатый, с табличкой. Зачем его поставили, в память чего – не нашла нигде, осталась лишь картина неизвестного художника, 1920-х годов, в запасниках музея искусств. Судя по всему, столб либо снесли, либо разрушился помаленьку сам, и осколки кирпичей вымыло весной в реку.
- Про столб впервые слышу. А картина называлась?
- Мемориальный столб на берегу, автор неизвестен, подпись есть в углу – только инициалы.
- Вы такие печальные вещи говорите, что меня оторопь берет…
- А я не могу по-другому. Вчера, между прочим, попалась мне на дороге дохлая крыса. Серенькая, сантиметров 15, плюс хвостик розовый, голенький, длинный-предлинный. Им цепляться удобно. Смотрю на крысу и думаю: как же все ужасно на свете…
- Теперь знаю, кого вы мне напоминаете: у меня дядя есть двоюродный, такой же пессимист. Или даже хуже. Он всю жизнь только и делает, что изучает славянские языки, староболгарский и все такое прочее, переводит книжки, преподает, ничем, кроме этих языков, не интересуется, вечерами сидит один, общается лишь с коллегами. Ему лет 40 или больше, он такой весь маленький, худющий, застенчивый, одевается всегда в черное. Выражение лица печальное, точно вот-вот разрыдается, глаза убитые, выплаканные. Не сильно изумлюсь, если выяснится, что он никогда не был с женщиной…
- И что? Может, у него горе, а вы насмехаетесь…
- Но он не живет. Он тихо мучается. И вы точно так же мучаетесь, как он.
- А зачем вмешиваться? Вдруг ему хорошо одному, поглощенному любимой работой, никого больше не надо?
- Сомневаюсь. Но мы его не в силах заставить жениться. Дядя далеко, к нам последний раз лет 10 назад приезжал, и то потому, что в Москве конференция была, на обратном пути завернул.
- Он в Украине живет?
- Да. У самой границы. Если хотите, я пришлю ему, что вы пишите про масонов. Почему? Забыл сказать: он масонские атрибуты и архивы собирает, точнее, не столько себе, сколько на продажу богатым коллекционерам.
- Если ему пригодится моя писанина, то пусть. Масонщик!
Алия не придала тому разговору никакого значения. Более того, она хотела побыстрее вычеркнуть его. Через, наверное, неделю ей на электронную почту пришло письмо. Начиналось оно просто: здравствуйте, я дядя (далее шло имя вышеупомянутого почитателя), прочитал ваш роман… 
Алию скривила душевная боль. Нет, она обожала получать письма, тем более отклики на свои выдумки, с удовольствием отвечала на них, благодарила. Но общаться, хоть и виртуально, с несчастным, как и она сама, человеком, Алие показалось неуместным. Я не смогу ничем ему помочь, а он ни за что не сумеет изменить мою жизнь. Но ответила, потому что иначе было б невежливо. Они стали переписываться. Обсуждали литературу, город, где он живет. Наметился их совместный проект – книга о масонах. Потом Алия поделилась с ним своими проблемами. Я не жалуюсь, написала она, но и обманывать тоже устала…
- Не расстраивайтесь, ответил он, - все не так плохо, просто вы – создание с чрезмерно развитым воображением. Придумаете себе беду и плачете.
Алия обиделась. И он тоже не понимает меня, считает, что я все преувеличила! Думает, будто я девочка, играющая на жалость! Да на фига мне эта жалость нужна, тем более его?! Но ничего Алия не высказала.
Потом он некоторое время молчал, а затем события развернулись так, что ей пришлось очутиться в его стране, под его опекой, работать вместе с ним…
Алия ужасно не терпела банальных развязок ни в творчестве, ни уж тем более в жизни. Если бы ей кто-нибудь заранее нашептал: будет так-то и так-то, девушке пришлось бы долго и сердито отфыркиваться, приговаривая, как это пошло, стереотипно и надоедливо. Однако банальную развязку устроил Алие не кто-то, а Великий Режиссер Бытия, которому она всегда доверяла.
Вот уж – от кого не ожидала.
Явившись однажды в «Просторы», увидела, что в комнате вместе с редакторшей, Дашей и пареньком из соседнего офиса, чинившим принтер, оказался мужчина в строгом костюме, при галстуке и с бесстрастным выражением лица, какое встречается весьма редко. Тревожиться она не стала: мужчина был явно все им хорошо знаком, а редакторша вела с ним важную беседу приглушенным голосом, слова ее сливались с разговором Даши и парня, раскрывшего принтерное нутро.
- А вот и наша звездочка – Алия – сказала редакторша. Мужчина обернулся. - Очень рад, я ваш давний почитатель, произнес он. - Но мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.
- Задавайте – ответила Алия. Она почувствовала легкое беспокойство. Впрочем, все совершенно бесполезно и бессмысленно, повторила Алия свою старую присказку, не открывая рта.
- Давайте представимся – сказал человек и вытащил из верхнего кармана пиджака удостоверение сотрудника ФСБ.
- Ну, начинается, - подумала Алия, - только этого мне еще не хватало!
Мужчина протянул ей распечатку той книги, которую на переводила для Дашиной сестры, но не вордовскую, набранную, а с социальной сети.
- Ваше?
- Если перевод, то мое. Но почему он оказался тут?
- Вы не выкладывали?
- Нет, конечно. Понимаете, у меня нет возможности баловаться за компьютером, родители сгоняют, поэтому – только работа. Ни игр, ни чатов, ни всяких Фейсбуков с Одноклассниками. Комната на защелку не закрывается, ночью включать компьютер нельзя. Какие уж тут! Не развернешься! А вот Дашина сестра, для которой я старательно переводила эту чепуху, маниакально все спешит обнародовать. Ей что авторское право, что элементарная этика – по барабану.
- Да, произнес он, выслушав объяснение, - будем надеяться, вы ни в чем не виноваты, это случайное совпадение. Бывает.
Алия вздохнула. Ей не хотелось погружаться в эту неприятную тему.
- Но, представим, продолжал он, что такое повторится. Это уже будет трагической закономерностью. И отвечать за нее придется вам, уважаемая Алия. Распространение экстремизма – дело не шуточное. Неужели вы не понимаете? Вы умны, наверное, даже слишком умны. Не ломайте себе жизнь, она одна…
… Вернувшись, Алия написала «масонщику» все начистоту.
- Хоть бы он понял, что я не хочу играть в старые игры и платить по чужим счетам! И чего они ко мне приклеились? В чем я провинилась?
- Приезжайте скорее, ответил он, пока не дали подписку о невыезде. Я верю: вы маленькая, беззащитная, и ни в чем не виноваты. Будем соавторами.
 

                Ноябрь – декабрь 2010.
(от его лица)
Тмуна ахерет (другая картина, ивр.)

«… Не надо ничего над ней приговаривать – она сама из непростов.
Т. Прохасько Непросты (перевод А. Пустогарова)

… Она приехала сюда из другой страны и другого города. Она вообще была немного другая – непохожая. Другое – ее любимое слово, она его всегда добавляла, подчеркивая всякий раз новую мысль. Стоим однажды на выставке, смотрим ренессансные картины, слышу, она шепчет: ани раца тмуна ахерет…
- Что, спрашиваю, - не нравится тебе эта аристократическая пани в жемчужном ожерелье?!
Она улыбнулась и ответила: это я сама с собой, сказала на иврите, что хочу другую картину. Черный квадрат, например…
Что ей мог возразить? Много языков учить доводилось, а иврита не знаю.
Познакомился с ней по-обычному, в интернете, и сразу же оказалось, что мы друг от друга сильно зависим. То, о чем мечтала она, воплотить в жизнь мог только я. Потом перепала мне ее фотография, и она мне напомнила трагически погибшую любовь студенческих лет. Вот как оно бывает! Вернулась! И в похожем облике! Ту девушку я называл коханой, и как-то незаметно к ней тоже прилепилось это слово. Кохана… Я подбираю все то, что любит она, глагол «прилепиться» тоже не слетал с ее языка, кохана обожала летучих мышей, «прилеп» на староболгарском языке, который доводилось преподавать несколько лет подряд. И не раз просила меня – подари прилепу, пусть она прилепится к шторе.
Общались мы нечасто. Разные страны…
Договорился, что она, когда получит мое письмо, вытащит из телефона свою SIM-карту, вставит карту моего оператора, сразу же позвонит мне. Тогда на один номер позволялось звонить бесплатно сколько-то минут, и за эти две или три минуты нужно умудриться сказать ей все. Первой встречи у нас почти не бывало – дела, не решился без повода пригласить, а потом дико жалел, что даже лицо ее толком не запомнил. Поэтому, как только она приехала снова, не отпускал ее с первых минут. Пожимая ей руку, чуть не сказал – кохана. Над крышей порхали толстые голуби, ветер их крыльев обдавал нас, а один голубь нагло спикировал, задев розовой лапкой ее плечо.
- Ионычи разбушевались – произнесла она, тот час же, заметив мое удивление, пояснила – на иврите «голубь» будет «йона», я их ионычами кличу, намекая на толстого чеховского Ионыча.
- Если вы будете учить мой язык, тогда и я выучу ваш…
- Это зря… Гебрейска мова востребована мало…
Потащились мы на Лысую, протоптанные тропинки обсыпались, размытые дождями. Во многих городах есть своя Лысая гора, и везде она обязательно осыпается, хоть государственную программу по спасению лысых гор принимай! Забрались. Все стало маленьким, игрушечным, а мы на вершине горы – муравьями. Сели, смотрим вниз. Действительно, в Лысой таилось нечто страшное, недаром в нее воткнули крест. Сфотографировал я ее на фоне лежащего внизу города, а она – меня, потом начали сгущаться тучки. Вечерело, того гляди дождь польется. Возвращались маршруткой, стояли долго, ждали, куда влезть, еле дотерпели, зашли, но сзади полез народ. Она протиснулась в уголок, я позади нее очутился. И стало у меня прыгать сердце, словно жаба, падать, колотиться, дышать тяжело, боль давит. Были моменты, когда боялся потерять сознание. Но вдруг народ на остановке сошел, плюхнулся в кресло, у окна ее усадил, вроде отошло. Глаза прикрыл. Она прикоснулась ко лбу рукой, спрашивает: что, нехорошо?
- Ничего, я устал, - ответил ей, - не бойся.
Сошел на своей остановке, вернулся домой, все вроде нормально, а ночью опять стало сердце дергаться. Лежал, смотрел в пустоту и думал, почему так рад ее приезду? Почему завтра обязательно добьюсь встречи, поведу ее какое-нибудь красивое место?
… Приятель принес мне журнал, сказав: почитай, там похожая история приключилась, встретил на даче известный писатель-семидесятник девчонку, узнал, что ее фамилия – не падай – Пилсудская, и обомлел. Стал вздыхать, в гости к ее бабушке заворачивал, извелся весь, даже мечтал похитить, увезти в Среднюю Азию, силком жениться. Потом сам пришел сдаваться в НИИ Сербского, три года таблетки глотал, и все из-за Пилсудской. А затем, когда выпустили, увидел в парке ее – и как отрезало, не она, все ушло, забыл и выбросил. Только три года болеть Пилсудской, это, по-моему, слишком.
Я почитал. Но Пилсудская была совсем иная, и моложе ее, и характер не тот,  да вообще не о том рассказ. Приятель обозвал меня множеством непечатных выражений. Досталось и маршалу Пилсудскому.
Виделись мы в парке с лебедями. Лебеди плавали злые, голодные, австралийские, протягиваешь им кусок батона в руке, щипают колючими клювами до синяков. Только поднесла она руку, как черный лебедь вытянет змеиную шею и укусит ее, чуть палец не оттяпал! Ладонь красная, с отпечатком мелкошипованного клюва.
- Он не шипун, а щипун – возмутилась кохана. - Лыбедь-щипун, жертва радиации, щипает все подряд…
- Ничего, подую на руку, и пройдет -  говорю ей.
- А лебедь не бешеный?
- Бешеный. Мы их специально выводим, отбираем самых злых!
- Ужас! Так и помереть недолго! Сначала палец отсохнет, потом вся рука отвалится…
Потом пошли смотреть магнолию. Магнолия воняла дешевыми китайскими духами. Она понюхала цветки и скорчила рожу.
- А барбарис где?!
- Где-то был. Я пошарил в карманах, отыскал леденец.
- Не такой! Куст! Живой! Не конфета!
Куст барбариса кололся нестерпимо, и она все-таки поспешила отстать от него.
- Расскажите мне что-нибудь - попросил ее.
- Что именно?- удивилась она.
- Почему считаете  себя несчастной, например?
- Меня все ненавидят, ответила она, я одна.… И это длится слишком долго.… Если год, два, пять еще можно вытерпеть, то тридцать лет, прибавьте еще почти год до рождения….
- Не верю, - осторожно намекнул я,-  тебе это кажется. Назови тех, кто тебя ненавидит.
Она перечисляла их, и с каждым именем я убеждался, насколько права в этом.
- Получается, я тоже ненавижу?
- Не знаю. Не задумывалась еще…
Удивленный, смотрел на кохану с раскрытыми глазами, гадая, чем бы возразить ей.
- Нельзя видеть все в черном цвете!
- Я ничего не выдумываю. Это на самом деле… Она метает меня уничтожить.
- Но кто это – она?
- Она – моя мама. Возненавидела меня из-за отца: ей казалось, что я на него похожа. За что? Мерзкая и пошлая история, подробностей знать не хочу. Придиралась к каждой мелочи. Унижала прилюдно. Я росла красивой девочкой, но она старалась, чтобы я об этом не догадалась. Комплименты запрещались. Даже родственники не могли ляпнуть – ах, какая девочка прелестная! За всю жизнь мама ни разу не купила ни одной вещи, которая бы мне нравилась. Одежда должна была меня уродовать.
- Фу, порнография – шипела она, чуть завидев элегантную одежду или обувь, неужели ты хочешь это носить? Тебе это не идет! Когда я была маленькой, мама отказывалась даже смотреть на хорошие вещи, уверяя, что девочкам с короткими ручками они не подойдут, или моя ножка слишком мала для этих туфелек. Если мне дарили нечто модное, это немедленно запрятывалось на антресоль и вынималось лишь после того, как это модное мне станет мало.
- Выросла! А я и забыла про ту кофточку! – лживо восклицала она.
Став взрослой девушкой, слышала другой отказ, отвратительный в своей неизменности: у тебя в эту футболку грудь не пролезет или – это для тех, у кого талия есть, а у тебя она где?!
Если бы только это – я бы пережила. Успокоилось бы потом. Но  мама придумала новое, страшное дело. Ей хотелось, чтобы ее жалели, но иначе, ярче, не так, как здесь принято жалеть женщин, несчастных с мужем. У ее подруги тяжело болел маленький сын, мой ровесник, ему даже прогнозировали инвалидность, но, к счастью, мальчик перерос детские недуги, сейчас он успешный работник банка. В те дни на подругу буквально обрушилась волна поддержки близких и коллег, ей помогали, ей сочувствовали. Мама же любила подражать знакомым: стоило кому-то что-то сделать, моментально она поступала так же. Даже обои клеили «как у соседки сверху». Она изобрела для меня жуткую, мистическую болезнь. Болезнь, которой не существует на свете и которая – по злому стечению обстоятельств – оставила меня без друзей, хорошего образования и работы.
- Что же она придумала? – со страхом спросил я.
- Она всего-то оклеветала меня сумасшествием. Казалось – мелочь, разберутся. Но нет! Мама нашла одну старую женщину, психиатра, вообще-то она обследовала умственно отсталых детишек, и я не должна была даже попасть к ней на прием, она вообще была из другой поликлиники,  но мама наплела ей много чего. Она, даже не взглянув в мою сторону, не спросив ни слова, завела серую карточку. В те жестокие времена это означало, что я – уже не маленькая грустная фея с бантиком в фиолетовый горошек, а пациентка психиатра. Лицо, стоящее на учете. Лицо подозреваемое, и, вероятно, недееспособное в будущем. Та женщина, повторюсь, была очень древняя, с седой головой, она училась чуть ли не при Сталине, везде видя отклонения. Она не могла поверить, что к ней нарочно поведут нормального ребенка. Раз обратились – значит….
- Наверное, много плакали в детстве?
- Все дети плачут, - ответила кохана, - кто больше, кто меньше, но не тащить же их за руку в психушку! Я была баловницей, фантазеркой, пела, читала стихи, танцевала. Меня называли артисткой. Где она отыскала признаки болезни, не понимаю. Дальше меня начали пугать психушкой, особой, детской, в Москве. Про нее писали в газетах много ужасного – о лекарствах, что парализуют малышей на всю жизнь, о смирительных комнатах, где выламывают кости… Я глотала таблетки, пряча слезы. Я научилась врать им, лишь бы не разозлить ее правдой. А она измывалась!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Таблетки отменили только потому, что от них у меня пошли судороги.
В конце концов, ту докторшу отправили на пенсию, поставленные ей диагнозы многим сняли. Она переработала, теряла квалификацию. Знаете, есть такой термин – профессиональное выгорание. А у нее – лет 40 или 50 стажа. Понимая, что вряд ли другие врачи подтвердят напраслину, мама успокоилась. Цель ее достигнута, я искалечена, забита, подруги сочувствуют – надо же, такое горе, психически больная дочка! Серая карточка была отправлена в архив. Вроде бы. Та женщина умерла уж давно или глубокая старуха без памяти. Мстить некому, да и глупо…
Я вздрогнул. Мне казалось, что ее печаль зиждется на чем-то обычном, вроде неудачной влюбленности или острого переживания родительских ссор. Может, кохана преувеличивает? Может, все было немного не так?
И вспомнились ее письма. Она не жаловалась, но за каждым словом таилось отчаяние.
- Наловить, что ли, корзину ушанов, - подумал я, - пусть дивчина порадуется, гладя их нежные ушки, щекоча гипертрофированные козелки, похожие на рожки, теребит их когтистые лапки. Мальчишки принесли ушанов с бомбоубежища, сняли спящих, самых упитанных, засунули в плетеную круглую корзину, завязав старым платком. Нес ушанов, боясь, как бы они не вспорхнули все вместе, оставив без сюрпризов. Из корзинки, если прислушаться, доносился тонкий писк и хлопанье крыльев. Как бы они друг друга не перекусали! Скорее, скорее! И вот я принес ей ушанов. С какой же радостью кохана засунула руку в корзину, нащупала своих лакомых «прилеп», выпустила их, сонных, на простор! Кажаны ликовали, взмывали в небо, порхали большими кожаными бабочками (буряты их так и зовут – бабочки из хорошо выделанной кожи), а вместе с ними ликовал я. Только прикасаться к ушанам мне было почему-то боязно. Тогда кохана повесила мне на плечо самого скромного, тихого лилика, и он висел галантерейным эполетом, немного вцепившись когтями.
- Чудовый ушан!
- Тощо!
- И мягкий.
- Лапочка!
Когда последний кажан скрылся, стало скучно.
- Лилик – символ смерти, сказал я, древние греки вовсе считали, будто души умерших уходят ввысь в облике лилика. Поэтому немного их остерегаюсь.
- Зря, - ответила она, - взваливать свой страх перед смертью на ни в чем не повинного складчатокрылого ушана. Знайте, что, умерев, мы не умираем всерьез, а просто переходим на другую сторону зеркала…
Чтобы кохана забыла о своей грусти, я украл из музея череп саблезубого тигра, смилодона. Нет, она не просила меня об этом. Просто однажды мы завернули на выставку предметов из захоронений каменного века, и ей понравился череп с огромными желтыми клыками, торчащими кинжалами.
- Вот бы такую киску домой! Нет, не навсегда, хотя бы на недельку! Я бы погладила смилодона, показала б друзьям, впрочем – тут она осеклась – друзей у меня так мало, что и трех дней хватит. Или даже совсем нет…
Ночью выкрал череп и подарил ей. Кохана, справедливо рассудив, что кража раритета тянет за собой уголовное преследование и около 2 лет тюрьмы, взяла с меня обещание вернуть череп, вдоволь наигравшись с ним. Саблезубый, кстати, содержался в крайнем небрежении, музейщики боялись его чистить, а кость желтела и чернела. Считайте это не кражей, а заботой о доисторической зверюшке. Она пыталась отмыть череп отбеливателем, но от химии тигр украсился пятнами радужных оттенков, напоминавших бензиновые разводы.
- Его, небось, бензином отбеливали,-  заявил я, - потому и пятна. Брось ты эти глупости! Глянь, погода теплая, пойдем под балконами в плюще постоим. А смилодона в шкаф спрячь, ну его, синантропного гада…
Нащелкав массу кадров с черепом в обнимку, тайком подкинули киску туда, откуда ее взяли. Скандала не произошло: служители то ли не заметили пропажи, то ли не захотели заявлять об этом, подозревая друг друга. Поставил на место, никто ничего не видел, утром пришли – вот он, родимый!
Забыл добавить, что кохана отчасти была моей коллегой: мы занимались поисками масонских архивов и атрибутики. Исследования эти заказывал один заграничный фонд, деньги которому нерегулярно, но довольно щедро, перечислял из-за океана пожилой миллиардер, дед и бабка которого вели свой род из здешних сел.
Паны там все считались масонами, детям о них три века подряд рассказывали страшилки, и на склоне лет американец решил профинансировать подтверждение древних сказок. Признаюсь, я его понимаю, ничуть не считая этот проект сумасбродством. Без тайных обществ история неполная. А к масонам можно привязать действительно необходимые поиски. Мой друг, например, две ветви родословного древа своего восстановил, найдя нужные документы в монастырской библиотеке, и о прабабушке первой жены выяснил много любопытного, даже портрет отыскал. Подружившись с коханой, я предложил ей работать вместе над общей темой, так как не мог покинуть нудную службу, требующую строгого распорядка. Рыскать по архивам дозволялось лишь летом, когда то архивист в отпуск уйдет, то читальный зал на ремонте, то документы отданы реставраторам, то еще что-нибудь случится.
- Даже если не найдем ничего путного, все равно она ко мне привяжется, размышлял я, будет повод часто встречаться.
А масоны…. Я к ним начал охладевать, ведь влюбленному интересна только любовь. Пусть эти поиски станут романтическим фоном, таким же чудесным, как найденный мной в запасниках музея масонский перстень со звездным небом (серебро, золото на синей эмали, 19 век).
Кохана, перерыв едва ли не целую библиотеку, нашла, что перстень изготовил в 1828 году армянский ювелир Самвел Захаревич по заказу обнищалого пана Юзефа Вишневецкого, потомка того самого Вишневецкого, что пригрел на груди змеюку Лжедмитрия. Когда она мне это сказала, я едва не выругался по-польски. Только Лжедмитрия не хватало! Да и откуда у Юзефа Вишневецкого, к тому времени почти разоренного, деньги на столь дорогой перстень?!
- Наверное, пан привык швыряться золотом и последние гроши решил потратить хитро, чтобы осталось что-нибудь ценное заложить евреям. Перстень изящной работы, на весах тяжелый, но таковым вовсе не кажется, когда держишь его в руках, ощущаешь неимоверную легкость старинного украшения – успокоила меня она. А прилепленные сбоку черепа с крылышками – адамовы головы, символ быстро несущейся к нам смерти...
Услышав про смерть, я похолодел: ну почему она, молодая, теплая, интересуется одной смертью?!
Жаль, что у Вишневецких перстень не задержался, переходя от одного шляхтича к другому, а после попал в музей. В том музее трудился мой однокурсник, латинист, и выдал перстень под расписку, где я обещал раскрыть всю цепочку его владельцев. С этим перстнем почему-то связывали тайну масонских кладов. Сколько я не объяснял, что масоны чаще тратили, нежели прятали, мне никто не верил. Масла в огонь подлило неожиданное открытие в одной из окрестных пещер. Мальчишки баловались с петардами, пробив по дурости заваленный вход в пещеру, а там обнаружился ларец с масонскими бумагами, знаками, молотки, печати, кубки, все отлично сохранилось.
Директор этого музея тогда вышел мне навстречу, торжественно улыбаясь, с ларцом в руках и ехидно сказал: ну, есть на свете масонские сокровища?!
- Разве это сокровища? – поразился я,-  два молотка, три стакана и кипа пергаментов…
- Вы не читали «Ангелов и демонов» Дэна Брауна? – обиделся директор.
- Я такую ерунду не замечаю и вам не советую.
Кохана тоже их не читала. Она вообще испытывала непреодолимое отвращение к массовой культуре, бестселлерам и рейтингам. Если какая-то книга была популярна, она просто проходила мимо. Поэтому, когда прекрасным субботним днем в начале осени мы сели на электричку и поехали в предгорья, где когда-то располагались владения последних панов Вишневецких, мы меньше всего беспокоились о кладах. В дороге скучали. Смотрели в окно, где всегда одна и та же станция с флагом, козой на привязи, а за ней – люпиновые поля, перелески, холмы. Уже продавались молодые орехи. Знаю, она любила орешки молочной спелости, заключенные в сладкую колбаску из сваренного с крахмалом виноградного сока. В ее краях это дорогим лакомством, привозимым с юга, иногда продавалась кустарная, химическая подделка, висевшая на крючьях, из магазинного сока и прошлогодних орехов. Крахмала в нее клали слишком много. Теперь кохана кормилась только тем, что не видела в своей стране, заставить ее проглотить пельмень или картошку, не говоря уж о рожках или котлетах, стало невозможно. Она предпочитала рис, налистники с творогом и вареники с вишней, маслянку, овечью брынзу, сладкие сырники. Грецкие орехи любила дикие, с ничейных деревьев. Перед поездкой я едва отговорил кохану трясти старое ореховое дерево, росшее на кладбище, обещая, что полезу на настоящий, вольно растущий, грецкий орех. Электричка пронеслась мимо развалин.
- Это не наши? – спросила кохана.
- По-моему, наши. Где же остановка?
Наконец вагоны остановились, станция объявлена, и мы сошли на перрон. Зал ожидания располагался в бывшем здании монастыря кармелиток, стены маленьких келий разбили, объединив в один большой холл, а пристроенную барочную каплицу переделали в билетную кассу. Если отвлечься, то у советской власти чесались руки переустраивать культовые сооружения самыми странными способами. В монастырях почти без исключения размещали туберкулезные и психиатрические больницы, а так же детские колонии или пионерские лагеря. Круглые залы больших мечетей, синагог или же очень вместительных христианских соборов с высоченными сводами переделывались в театры, кино и концертные площадки, реже во дворцы спорта. В детстве я смотрел кукольный спектакль в бывшей синагоге, с потолка которой поленились убрать написанную справа налево цитату из Псалмов. Кохана видела морг - православную часовню, стены которой в начале прошлого века расписывал известный художник, друг Бенуа. Потому вокзал кларисок нас не испугал.
Я посмотрел по сторонам. Вдали виднелись муры – обломки сторожевых стен, когда-то окружавших монастырь цепкой петлей. Дальше рельеф постепенно возвышался, переходя в предгорья вместе с остатками кирпичной кладки. Муры сильно поросли терном, шиповником и ореховыми деревцами.
- Пойдем на муры,- сказала кохана, - я уверена, что орехи у самых ближних развалин уже обобрали местные детишки. А если пролезть вглубь, может, еще не все собрали…
- Там невысоко, - заметил я, - уклон нестрашный. Плохо только, что заросло колючками, упадешь – не поздоровится.
Муры приближались. Мы долго мечтали туда попасть, и не шли, а летели, торопясь увидеть руины. В развалинах этих, кроме терновника и шиповника, водились змеи, ящерицы и мелкие пташки. Надо бы сказать кохане, чтобы она осторожнее лезла, смотрела под ноги, наступит на гадюку, а сыворотки в больнице нет, подумалось мне.
- Здесь полно гадюк, а еще попадаются реликтовые полозы, толстые, но проворные.
- Догадываюсь – ответила она.
Предгорья возникли перед нами сразу. Высокие муры зияли дырами. В дырах, впившись корнями в фундамент, торчала старая, корявая алыча, полудикий абрикос и черешня. Около лаза весь кирпич был исписан яркими красками, среди белиберды особо выделялась крупная, четкая надпись: Яся плюс Казик равняется кохання.
- Яся – это она?
- Она. А может, он, ведь Казя может быть и Казимиром, и Казимирой.
Кое-как, но мы протиснулись в дыру. У стены учрежденной кларисками начальной школы, рос грецкий орех. Его уже обтрясли.
- Не везет – вздохнула кохана и тут же заметила дряхлый, дуплистый вяз, пронзенный молнией. Она залезла в дупло, а я тем временем вспомнил давнюю историю.
- В дупле не наскучило? А то можно сгорбиться на всю жизнь!
- Сгорбиться? Да я ненадолго! – отозвалась кохана. - Наверху какие-то мелкие перья, клочки пуха, кости, наверное, сова живет.
- В деревне, где я проводил лето, жил горбатый дядька Михай. Сгорбился он потому, что маленьким мальчиком, в войну, его забрал в лес отец-повстанец. И почти пятнадцать лет таскал за собой по горам, пряча днем в дуплах. Мальчик видел только ночь, тьму, луну и звезды, а, как только светало, таился в дупле. Он просидел чуть ли не до начала 60-х годов, дупло согнуло Михая. Бедняга рос по кривизне дерева, а, выйдя из дупла, уже не сумел распрямиться.
- Какой ужас! И что, он остался горбатым навсегда? Выхожу, выхожу!
Кохана выскочила из дупла. Если вы все это не выдумали, получается философская притча.
- Мы растем внутри дерева, и это дерево придает нам свою форму. Кто-то сидит в вязе, кто-то в каштане, я раньше любила прятаться в полую ракиту. Кстати, не задумывались, почему на иврите слово цура (форма, вид) - похоже на «цур» - крепость, твердыня и на «цар» - узкий?!
- Форма – это видимость, и она действительно наш очень узкий, неудобный оплот… - пространно ответил я.
Стоило мне произнести последнее слово, как на груде битого кирпича зашевелилось нечто светлое и длинное.
- Полоз!
Змей выполз, чтобы показать нам свое нежное, молочное брюшко, похвастаться атавистическим когтем – остатком былых лап, нечаянно выросшим где-то посередине.
- Жаль, что только один коготь, добычу не схватишь, а ползать мешает, сказала она.
Кохана смотрела на змею заворожено. Несколько секунд – и полоз скрылся в терновнике.
- Интересно, он не поранит шкуру?
- Нет, змеи очень аккуратно ползают между колючек. А мы его не сумеем оттуда вытащить.
Муры уходили все выше и выше. Подниматься по склону, заросшему кустарником, полному неожиданных камней, спиленных пней, куч хвороста было трудно, но меня манили барельефы угловой башни, замыкающей кирпичную кладку на гребне холма.
- На них должны быть вырезаны лилии – сказал я кохане, - символ чистоты и непорочности монашек-кармелиток (почему-то мне их хотелось назвать кларисками). Одна из девушек Вишневецких, Клара, приняла постриг в этом монастыре, отписав сестрам свою часть наследства. На эти деньги выстроили стены, башни, обновили каплицу, переделали кельи, трапезную. До Клары тут многое выглядело не столь монументально. Она похоронена в угловой башне.
- Живьем?
- Может, и живьем, вдруг ей надоел обет целомудрия, и Клара захотела удрать? Знаю, что она умерла не в старости, года в 24 или около того.
Дверь в башню была заварена автогеном.
- Современная работа! – возмутилась она, - палили так, что кирпич по краям оплавился. Зато в башню ведет окошко-бойница. Пролезем!
На нас пахнуло пылью и нагретым железом. На полу башни лежала мраморная белая, в розоватую крапинку, плита, украшенная стилизованной лилией и латинским шрифтом: Klara Elizabeta Maria Wisniowieckie.
- Глупая! – воскликнула она, даже дурочка! Я бы ни за что не ушла в монастырь!
- Так вы и так живете по-монашески, возразил ей, все одна и одна, серьезная, грустная…
Кохана разозлилась. Зашипела: мол, большая разница между жизнью человека, который одинок по обстоятельствам и обетами. Постриг – это все, назад дороги нет, иначе замуруют заживо, а я никаких обетов не давала, могу замуж выйти.
- Если захотите, ядовито заметил я.
- Ну, вообще-то это мое личное дело, скривилась кохана. Смотрите сами: ровесницы  замужем, кругом все обсуждают свадьбы, мама начинает спрашивать, тихо, на лисьих лапках подкрадываясь, не говорил ли о женитьбе тот мальчик? Наступает миг, когда это становится невыносимо. И начинаешь примеривать на себя эти платья, прически, туфли, мысли. Если заглянуть вперед, то увидишь себя в белом. Народ доволен, жертва принесена.
- А если вы вдруг полюбите?
- Придется подождать, пока эта злосчастная волна сойдет, должна же она рано или поздно кончиться!
- Но это ведь займет много времени!
- Я не думаю об этом.
- Какая странная философия! - сказал я кохане.
Мы совсем забыли про барельефы. Где фотокамера? Давайте ее сюда. И  больше не собираюсь об этом рассуждать. Зря я наболтала, минутное настроение, а подумаете обо мне всякую чепуху.
Сняв барельефы, мы еще долго лазили по мурам, трясли ореховые деревья, фотографировали друг друга. Потом спохватился: последняя электричка!
Еле успели. В сумке стучали грецкие орехи. Кохана молчала. Видимо, она сожалела о сказанном в угловой башне. А до меня только тогда дошел весь ужас произошедшего: ладно, если бы она любила другого, так нет, кохане вообще никто не нужен! И пока к ней не перестанут придираться с дурацким вопросом «когда замуж?», будет отталкивать всех. И меня тоже.
В дороге я стал рассказывать ей про ту, погибшую первую мою любовь. … Подружиться, завоевать ее доверие не удалось. Я изредка встречал во дворе грустную девушку, здоровался, она отвечала и быстро, словно боясь меня, уходила. Мы учились вместе, но она избегала общения. Потом меня, уже аспиранта, отправили на стажировку далеко отсюда, отказаться было никак нельзя. Вернулся через семь месяцев. Мне сказали: panenka zmerla, якобы отравилась снотворным, не дома, нет, а в психбольнице, куда ее отправили по решению суда на освидетельствование. Оказывается, в мое отсутствие в  университете вскрыли националистическую группу, что-то они сочиняли, распространяли, переписывались. И ее арестовали. 90-я статья, антисоветская деятельность, если же признать невменяемой, время перед самой перестройкой, подержат, отпустят, все лучше, чем мордовская тюрьма. С ребятами так и вышло, они года не просидели, пока следствие шло, дело рассыпалось. А ее нет! Говорили разное – и самоубийство от отчаяния, и обманное отравление, чтобы сорвать разбирательство, случайно перепутала упаковки, очень похожие, белые с желтой полосой, высыпала на ладонь – показалось, что они…
- Поэтому вы мне сочувствуете - отозвалась кохана.
- Не только, - ответил я, -  на нее похожи, чувствуется нечто схожее во внешности. Немного, но есть. Глаза, бледное лицо, слабость и неуверенность.
А когда вы рассказали эту историю, я сразу вспомнил про нее.
Отвернулась. Потом повернула ко мне свою голову, резко спросив: - а она правда была националисткой или случайно попалась, как свидетель?
- Думаю, да. Дома у нее обнаружили эмигрантские книги, дневник…
- Печальная история. Но я совсем другая. Вы ошиблись.
Электричка остановилась, и кохана растворилась в темноте.
Я не ошибся. Я люблю. Но этого она уже не слышала. Дни до новой встречи выдались мучительными. Вечерами долго не засыпал, стоял у окна, не включая свет, всматривался во тьму, иногда набегали слезы, они скатывались тихо из уголков глаз, жгли кожу, падали на подоконник. Эта страсть казалась мне совершенно безнадежной – не только потому что я старше. Кохана другая. Моя ласка ей абсолютно не нужна, какой бы одинокой и несчастной она не была. Для нее я иностранец. Иностранный националист. Мое чувство представится ей омерзительно грязным. Когда мы перебегали дорогу, торопясь попасть на остановку, я инстинктивно, зная, что она боится попасть под колеса, схватил ее за руку. Кохана мигом выдернула свою руку из моей, добавив на бегу, что кое-где за такие штуки я получил бы 20 ударов палкой пальмового дерева, а если нарвусь на злого к иноверцам судью, то и на все 40. Когда однажды поцеловал ее в щечку, бедняга спросила: у вас это принято? Я сослался на обычай. Кохана скривилась.
- Ужас, правда?
- Ужас. Краина перверсий.
Если бы она знала, что любима мной, может, пересилила неприязнь и взглянула на меня другими глазами? Трудно ведь всю жизнь оставаться одынкой. «Одынка» на моем языке значит единственный ребенок в семье, или тот, кто намеренно отстраняется от людей, бирюкует, барсучит.
Чем помочь ей? Чем убедить, что я не причиню ей зла, а напротив, желаю счастья? Навязываться? Ходить за коханой по пятам? Но она слишком сильно ценит свои одинокие дни, соглашаясь увидеть меня лишь по необходимости. Даже в гости зашла один раз, посмотрела масонские книги, попила кофе, стоя на ажурном балконе, и ушла, подергивая плечами, не побыв и часа. Приехав в мой город, она ни разу мне не позвонила, оправдываясь, что не любит телефонных размов. Лучше бы ты зарезала меня тупым кухонным ножом, кохана, чем заставляла так страдать, поверь, это менее больно, нежели знать, что ты меня не любишь. Мою тоску она не замечала, хотя с каждым днем я ощущал себя все хуже и хуже, высыхал словно дерево, подбитое молнией и подточенное изнутри коварными жучками-короедами. В моем облике стало проступать что-то птичье, мелкое, заостренное, напоминавшее подранного кошкой воробья.
Осень уходила. Вечером, после работы, я завернул в аптеку за лекарствами, зачем-то прописанными врачом, и, дожидаясь своей очереди, разглядывал витрину. Глаз упал на белую пачку снотворного с оранжевыми полосками, всколыхнувшую горькие воспоминания. Меня поразило, что это лекарство не заменили чем-нибудь новым, ведь прошло немало лет. Больше мучиться не могу. Спросил, нужен ли рецепт, оказалось, нет.
- И бутылочку минеральной – добавил я.
… На старом кладбище я сел, прислонившись спиной к мокрому дереву, и раскрыл пачку таблеток. Глотать их было страшно.
- А что, что еще? – думал я тогда, содрогаясь от боли, - она меня не будет любить никогда, нет ни малейшего шанса. Посмотрел на острую ограду, на корявые, ветвистые черные стволы, покрытые зелеными и бурыми пятнами мхов. Хватит, хватит, хватит!
Замерзшие пальцы с трудом выковыривали белые таблетки из пластиковых гнездышек. Их было много, одинаково мелких, с отпечатком логотипа фирмы. Те самые, которые столько лет тому назад высыпала на ладонь та моя кохана…
Меня остановил телефон, в кармане куртки что-то пищало и недовольно фыркало. Так пищит, если пришло письмо. Она ничего не посылала мне уже давно, подумал я, это не она, не она!
Но, пересилив себя, стал проверять. Письмо было от коханы.
- Если вы не заняты, встретитесь со мной? Сегодня пришла в голову одна любопытная идея, кроме вас, некому ею поделиться.
Пришлось подняться, ссыпать таблетки в карман и пойти встречать кохану.
- Хорошо, что вы тут гуляете, - сказала она, - я роман задумала, громадный, про эмигрантов 30-х годов, у них же тоже были масонские ложи?
- Были – уверенно произнес я.
- Тогда все верно. Просто так выдумать все подробности не сумею, но если вы оформите мне допуск в архив, то помаленьку мое воображение заполнится множеством имен и событий. Там столько намешано разного – и эмигрантские сообщества, ставшие прикрытием для масонов, и войны спецслужб, и бурные романы, и политика. Только, боюсь, иностранным подданным допуск не дадут. Тогда придется вам все это смотреть. Сделаете?
Я посмотрел на нее, мокрую, складывающую новый зонтик с треугольными ушками, и улыбнулся. Масонский перстень Вишневецких, усеянный золотыми звездами, в музей не вернул: теперь его носит кохана.
                Июнь-июль 2010

оба)
На груди, между пальто и рубашкой, спят, прицепившись хваткими когтями, замерзшие осенние летучки. Он согревает их теплом своего тела, успокаивает равномерным биением своего сердца этих когтистых, зубатых, кожанокрылых существ. Если мышь царапается или попискивает со сна, он не сердится, не морщится, только говорит - тише, тише! Даже самые кровожадные нетопыри становятся у него за пазухой теплыми и ручными.
Человек, греющий летучих мышей, когда-нибудь заберет и меня, маленькую, обиженную, оцепенелую от холода и зла, летучую мышку. Я повисну на подкладке его пальто, расправлю смерзшиеся крылья, по моим закоченелым ушам пойдет жар. Я не буду кусаться. Спрячь меня, укрой скорее!
                (сентябрь 2010)


(от ее лица)

                Нетопыри размахались – к вёдру.

Олекса змий бархатный, словно лосиная шкура, не снятая, нет, та, что на живом лосе, нежненький, словно крылышко молоденькой летучки, прозрачное до жилок и хрупких косточек. Косточки, кстати, едва не стали поводом нашей разлуки. Приходит ко мне дама (говорили, она бывшая графиня Батори, из тех самых Батори, откуда и Стефан Баторий, и кровожадная Аржбета Батори, ученица Дракулы), кладет на столик тонкую книжечку в истрепанной обложке цвета оберточной бумаги, в которую раньше сыр российский заворачивали.
- Полюбуйтесь, - говорит, - что ваш Олекса разлюбезный в 1994-м году выпустил! Мало того, что непрофессионализм налицо, так еще и допущены антироссийские заявления! Читайте!
Книжечка историческая, краеведческая, о роде Вишневецких, галицко-волынской масонерии, тайнах заброшенных замков и ущербе, нанесенном этим разнещасным замкам советской властью. Бумага серая, шрифт неважный, текст разбавлен ссылками на малоизвестных польских историков, причем перевод сделан на глаз, да и видно, что на редактуру в друкарне решили плюнуть, пойти кофейничать  с бубликами, а потом совсем забыли.
- Ну и что,-  говорю, - это первый его драник, что в том дурного? Видно, как он этой темой увлечен, хотя, конечно, редактуры три-четыре не помешали б.
Бывшая графиня красным накладным ногтем обвела наугад несколько фраз, отчего строки покраснели. Там говорилось о российской инвазии – слово «оккупация», родственное французскому «окупасьон» (это в том числе и приятное времяпровождение), Олекса терпеть не мог.
- У нас инвазией, - отвечает Алия,- называется, когда глиста глотают. Чтоб похудеть.
- Тем более,- обрадовалась дама, - видите, как он вас оскорбил! Неужели после всего этого вы с ним дружить будете и совместное исследование продолжите?!
- Буду,- созналась я,- буду. Такие фразы ничего не меняют.
- Это не все, что хотела рассказать. Олекса, оказывается, еще и черный колдун. Да, да, я в этом толк знаю. Думаете, почему с ним столь быстро сдружились?
- Мы переписывались несколько лет.
- Причем тут переписка? Олекса приворожил вас по старинному польскому рецепту. Хотите, поделюсь? И, не дождавшись ответа, вытащила старинную книгу… «Коли хочешь, чтобы тебя любая девушка полюбила – поймай нетопыря, накрой глиняным горшком (горшок должен быть не купленным за деньги, то есть или украденным, или лично сделанным). В полночь положи его в муравейник; на следующую ночь забери скелет – в нем найдешь вилы и грабельки. Притянешь девушку грабельками – и будет у тебя возлюбленная; если хочешь, чтоб был у тебя добрый приятель, - выбери парня и его притяни грабельками. А коли немилая сердцу станет изводить тебя ненужной любовью – ее оттолкни вилами, и она отвернется от тебя. Если кто будет набиваться к тебе в друзья недостойный и негодный – отпихни его вилами, и оттолкнешь навсегда. Так благодаря кости нетопыря окружишь себя любовью и дружбой»
- Нетопырей у нас навалом, а горшок керамический он у меня выклянчил с кафедры. В нем папоротник в воде стоял, потом высох и горшок красивый пустовал. Говорил, будто ему кактус пересаживать надо – уверяла бывшая графиня. - Но нет у него никаких кактусов! Он вообще никогда растений дома не держал, зачем, говорит, когда им на земле удобнее.
- Так вы коллега его? Тогда ясно. Зависть.
- Мне ваш Олекса даром не нужен – скривилась дама, - я за справедливость борюсь. Нетопыря вам не жаль, съеденного в муравейнике? Я советую поинтересоваться – что зашито в уголке пиджака внизу, помните, у него есть древний пиджак в черно-серую мельчайшую клеточку? Внизу, слева. Пощупайте и убедитесь! Поймите, если б то были честные ухаживания, попытки привлечь внимание! Кроме того, он дилетант! Всю жизнь занимался староболгарским языком, который никому не нужен был и в советское время, а уж сейчас подавно, ему обидно, вот и подался в «масонщики», пыжится, хочет доказать сам не зная чего…
- Кости нетопыря я проверю. Закроем этот разговор.
- Проверьте непременно!
- Но если выяснится, что Олекса съел вместо нетопыря молодую ласточку…
- А что тоже привораживает? – оживилась бывшая графиня Батори.
- Ага, - пошутила Алия,- кто целиком ласточку скушает, с перьями и косточками,  даже клюв ее разгрызет, тому счастье в любви будет! (надеюсь, она ласточек не ест)
Бывшая графиня ушла. Алия подумала, что все это глупости и даже если кости зашиты в нижнем уголке пиджака, это ничего, ровным счетом ничего не меняет. Слишком мы с ним сдружились, слишком.
Рука опустилась в нишу между подкладкой этого злополучного пиджака и поношенной шерстяной тканью. Слева? Слева. Ничего не было.
- Олекса! А где нетопырьи косточки? Те, что ты зашил?
- Алия, я отродясь такой дурью не занимался! Про рецепт знаю, но не пытался губить бедную мышку!
- Может, ты их в коробочку переложил?
- Нету у меня никаких коробочек!
- Значит, ты их выкинул. Или в стенку вмуровал на удачу.
- Разбей стенку, проверь.
- Знаю. Ты их вшил в другой пиджак.
- Посмотри. - Олекса распахнул шкаф. - Щупай, щупай. Полезем лучше на Кальварию, на нашу любимую Лысую – предложил он. Мне много чего тебе сказать надо.  (Июль 2011)
 
(про обеих)  вместо психотренинга
Родители были против писаний Алии.
- Нужен жизненный опыт, а ты сидишь, словно сыч в дупле.
- Я не сыч, я совка малая, беззащитная.
- На всех не угодишь. Люди разные, вкусы у каждого свои.
Но она все равно сочиняла, ни к кому не прислушиваясь. Для чего? Ведь никому не докажешь. Особенно родителям. Они – советские. Советский человек любит советовать. Прозаикам он настойчиво рекомендует сочинить поэму. Поэтам – перейти на прозу. Драматургам предлагает засесть за сценарии телесериалов и ток-шоу. Любителям кошек – завести собаку. Собачникам – кошку. Такой вот он дурак.
Редактор просил ее «не отворачиваться от жизненных реалий». Писать любовное, семейное, бытовое. Или хотя бы мемуарное.
- Я же ничегошеньки не помню – говорила Алия, - только что в магазинах продавали одну ламинарию и березовый сок, а еще мне купили однажды в «Школьнике» мальчишечью рубашку – на девочек ничего не было. И еще как я со страхом ждала вступления в пионеры, а тут коммунизм возьми и рухни. Прям подгадал, что я не хотела в пионеры вступать!
- Это же чудесная тема: девочка на фоне разлагающейся империи! Пишите.
Алия вернулась домой печальная и сказала: меня заставляют написать про детство. А я не хочу его вспоминать! Я была странная, болезненная, обидчивая.
- Давай я тебе помогу, - предложил Олекса. - Я же не вражина. Садись и рассказывай, что помнишь, а я запишу.
- Отлично. Только если у нас выйдет опус, все претензии – к тебе!
- Согласен.
Алия болтала, что в голову придет, а Олекса сидел и записывал.
Вот что из этого получилось.
В 1-м классе я обкакалась в колготки на последнем уроке и шла домой с какашкой под коричневым форменным платьем, страшно волнуясь, что все об этом догадались. Но как-то обошлось. Колготки на мне были красные, и с той поры красные не ношу.
Осенью 1991 года осень была теплая, и в сентябре, даже в октябре окна в классе распахнуты. Первый этаж. Фундамент низкий. На перемене мы выпрыгивали из окон, чтобы не переобуваться, шли к  котельной, подбирали на куче угля бычки от старшеклассников – «Приму», «ТУ-134», реже «Яву» - и курили. Это была неописуемая гадость. Меня тошнило. Кого-то даже вырвало. Как мы не подхватили от чужих слюней сифилис или СПИД – непостижимо.
Обрадовалась, когда газета «Собеседник», первая цветная, напечатала фото пионерки в пилотке, в юбочке, в галстуке – но с обнаженной грудью. Стало ясно – можно все. Еще мы писали на тетрадках – Emmanuel и врали друг другу, что видели этот фильм. И я тоже врала, что видела. Вырезала на столе – PLAYBOY. Стол жив и я иногда на нем пишу, спотыкаясь ручкой об эти буквы. Надо как-нибудь договориться об интервью, если журнал еще не разорился.
В наказание за мат, грубость и отказ вычислить квадратный корень меня посадили за одну парту с мальчиком, и весь класс дразнил нас женихом с невестой.
Я мечтала убежать из дома и тщательно к этому готовилась. Запихнула в портфель старое платье в зеленую клетку с мухоморами, составила план города на картонке от игры, написав, где мне стоит прятаться, а куда лучше носа не совать. Потом я нашла эту картонку в секретере и поняла, что до сих пор пользуясь ей, держа в уме. Кошмар.
В 6 классе  осталась без сменной обуви, мама спешно купила красноватые кеды в комиссионке. Шнурки к ним не прилагались. Дома красных шнурков не было, в магазинах – тоже. Вставила синие шнурки, иду в школу и боюсь, что заметят и обсмеют. Но никто не заметил и не обсмеял. Я даже расстроилась.
Мы были ужасными тряпичниками, собирали всякую ерунду, дрались за нее, менялись, дарили и возвращали. И родители это в нас поддерживали – не все, конечно, но какой вой поднимался, если ты поменяла брошку на пуговицу! Играли в деревне с девочкой из Мурманска в куклы. Большие уже. Она подарила мне кукольный фартучек, желтый, с кружевом. Прошел день. Прибегает ее мама, вся в страхе, как будто пожар разгорелся, и кричит – отдай назад фартучек! Моя дочь пошутила! Она его не дарит! Я настолько удивилась, что придумала, как ей отомстить (да, мы аморальные были поголовно). Посеяла ее дочка пуговицу, крупную, металлическую, с узором, в середине – искусственный камушек. Искала ее, всех спрашивала – а я ее нашла первой и утаила. Привезла в город. Пришила к кофте. А потом просто держала в шкатулке.
Девочки из моего класса вертели тарелочку на спиритическом сеансе. Одна спросила у духа – когда я впервые поцелуюсь?
Ходили на музыку в подвал, ее вела учительница с редким именем Капитолина. 7 лет мы пели – вернее, орали – всего несколько песен: «Каховку», «Гренаду», «Бухенвальдский набат», « День победы», «Три белых коня» и еще про брянских партизан. Ставила нам пластинки с оперой «Петя и волк». Учительница заставляла нас покупать марки с Чайковским (они расходились плохо) и наклеивать их на тетрадки. Наверное, она не умела играть  мелодии к другим песням. Или пианино было такое ветхое, что западало много клавиш и не все можно исполнить. Помню, Капитолина спросила меня: что я знаю о Дунаевском. Я отвечаю – Дунаевский был еврей, звали его Исаак. Мою фамилию она переиначивала в Сальникову и класс над этим постоянно смеялся. Потом я узнала: в соседней школе, через мост, куда очень хотела перевестись, музыку преподавал дяденька, большой фанат «Битлз». Он ставил им не «Петю и волка», а битловские альбомы, устраивал «угадайки» и пели они «Желтую подводную лодку» на языке оригинала.
Я им страшно завидовала: «Битлз» в школе, в ранге классики! Чудеса!

У нас в 90-е годы надолго отключали горячую воду, и мама насильно возила меня по воскресеньям мыться к тётке – у нее была газовая колонка. Случайно у нее в гостях был какой-то дядька. Наверное, любовник. А может, по работе –  тогда многие на дому в выходные подрабатывали сметами и отчетностью. И я выскочила нарочно из ванны голая, побежала по квартире. Для эпатажу.

Вы лопнете со смеху, но редактор это напечатал. А что?! –  говорит –  на сломе эпох только такое и может быть.

 «Когда ты вырастешь – лучше не станет»  Название англоязычной книжки по прикладной психологии.

Алия захлопнула газету и возмущенно сказала:
- ну почему я родилась не в 2000-е?! Как же мне не повезло, когда я была маленькой! Просто жуть, как не повезло!
- О чем ты? – удивился Олекса.
- Да о своем, - ответила она. - Там пишут о детях-индиго. Мальчик 11 лет видит призраков и духов. Девочка 9 лет умеет сражаться с демонами. А другой мальчик 12 лет создает из ничего энергетические шары! Все ими восхищаются, на телевидение приглашают, никто за шиворот к психиатру не тащит. А надо бы….  Меня ни за что оклеветали сумасшествием – да я отродясь привидений не видела! И энергетических шаров делать не умею. Мы только снежные лепили во дворе….. И то у меня они больше на кубы похожие получались!
- Чего ты убиваешься? Что было – то прошло. Мало ли кто чем в детстве болел! Надо жить настоящим!
- О каком настоящем ты говоришь, если я до сих пор страдаю?! Если бы я знала, ЗАЧЕМ она это устроила? Кстати, она пыталась добиться консультации у популярнейшего тогда экстрасенса Анатолия Кашпировского и обследования в каком-то НИИ, у столичного «светила». Он бы подтвердил диагноз и меня бы сдали в спецбольницу. К счастью, это сорвалось.
- Алия, ну все это необоснованно! Прямо теория заговора. Я думаю, просто тебя любили чересчур. Ты такая красивая была, маленькая, как куколка с выставки. И стоило тебе с кем-нибудь подраться или расплакаться невпопад, как мама уже бежит в поликлинику. Там ее, паникёршу, наверняка застращали – а вдруг не перерастёт? А вдруг это потом во что-нибудь выльется? Давайте пролечим на всякий случай! Последствия, признаю, чрезмерные. Не нужно было взрослых таблеток прописывать – иммунитет они тебе ослабили, Остальное – твоя фантазия. Зла никто не хотел. Забудь. И живи дальше. У меня вот тоже история приключилась. Только чуть попозже, в 9 лет. Во 2-м классе.
Алия посмотрела на Олексу с не меньшим недоумением, чем он на нее.
- Расскажи! Я этого не знала!
- Это очень стыдное. Я в детстве писался.
-  Бывает. У нас тоже одна девочка на линейке описалась.
-  В 9 лет уже никто не писался, а я писался. Учительница у нас была строгая-престрогая. Кричала визгливым голосом. Требовала сверх программы – то  большие тексты заучивали, то песню готовили к конкурсу, то из проволоки корабли плели.
- А мы корзинки. У кого получалась круглая – тому 5, а у кого квадратная - 3.
-  Я дико боялся учительницы. Лютовала она жутко. Однажды не выучил стихотворение. Забыл. Надеялся, пронесет. Не пронесло. Спросили. Поставили двойку. Размашистую.  Первую. Я иду по коридору и реву белугой. А сзади учительница несется, кричит – мальчики не плачут! От испуга я не сразу понял, что все еще хуже –  вот-вот описаюсь. И до туалета не добегу – он далеко был, надо по лестнице спускаться, потом идти через весь коридор, в крайний угол….. Короче, залез рукой я себе в штаны и зажал письку. А что еще можно сделать?!
- И это, по-твоему, чудовищно стыдный поступок?
-  Учительница, оказывается, видела все это. Стала орать, что я онанист, вызвала родителей, они мне устроили нагоняй. К врачу повели. К психиатру. Старенький был еврей, Моисей Вениаминович. Так и так, говорит мама, сын двойку получил и прямо в коридоре, у всех на глазах непотребства вытворяет. Тот меня расспросил хорошенько, зачем трогал, понравилось ли, и, узнав, что не понравилось, посочувствовал,  объяснил родителям, что это не к нему. Я до того перепугался, что больше не писался.
- На мой век Моисеев Вениаминовичей уже не хватило – вздохнула Алия. Он бы разобрался, что это мама чокнулась, а не я….. 
- Но и ты пойми – я тоже травмированный. Тогда это ой как страшно – онанист! Клеймо! Но я не плачусь. Не повод.
- Ничего себе не повод! Оказывается, ты не чужд оптимизма.
- Похвалила! Я такой же горемыка был, как ты.
- Был! А я остаюсь. (ноябрь 2012)


Мания Манечка.

Олекса очутился между двумя прыткими зайцами, и каждый из них казался ему недостижимым. Жена болела и чахла. Но вытащить Алию из болота депрессии означало почти наверняка потерять ее. Молодая красивая умная упала ему в руки  ни за что. А что дается легко, обычно вскоре так же легко отнимается. В день их свадьбы была какая-то смурая, замученная, сонная. Шла привидением с букетом папоротников в руках. Ей все казалось безразличным. Будь она в нормальном душевном состоянии, никогда бы замуж за Олексу не вышла. Зачем он ей? Немолодой, непривлекательный.
Сблизились они как-то непонятно, недаром ходили слухи, будто Олекса приворожил Алию костьми нетопыря, вшитыми в подкладку пиджака. К тому же ему нечем было ее привязать к себе. В любой момент Алия могла сказать – поиграли? Хватит, я уезжаю обратно. Ты мне друг, но не муж. Любви никакой не было, это – ошибка.
И что тогда? Торопливые поцелуи в холодную щёку и заочный развод через международную юридическую контору?
Алия уедет, и я ее больше никогда не увижу. Она не вернется в мой город.
Как поступить? Дать ей свободу выбора? Отвести к хорошему доктору? А где его взять, этого хорошего доктора?
Наконец Олекса нашел для нее психолога старой школы. Он был реэмигрант из Канады, солидный дядечка, специализировавшийся как раз на депрессиях.
- А он не фрейдист? – спросила Алия.
- Вроде нет.
Она не хотела тратить деньги на бесполезные сеансы, прекрасно понимая, что уже ничего не исправишь, остается только доживать с невыносимой болью в сердце, что выхода из этой ловушки нет, что ей никто не нужен и неинтересен. Только творчество держало Алию. Иначе бы она умерла.
Тем не менее, диалог состоялся, и даже чем-то понравился ей.
-  Вообще-то я ни на что не жалуюсь. Да, чувствую себя всегда несчастливой, но давно уже привыкла. Пессимистам на самом деле удобнее переносить свои проблемы. Это почти мировоззрение, а не болезнь. Если вы сможете убедить в этом моего мужа, было б  замечательно.
-  Вы сами в это мало верите.
- Может быть. Но Олекса – такой же депрессант, как и я. Только хитрый. Он приучился скрывать свою мрачность.
- Расскажите о себе. Наобум. Какой-нибудь эпизод детства, юности….. Что вам важно именно сейчас.
- Хорошо. Расскажу. Подростком я поссорилась с отцом – это было летом, в деревне, и в слезах убежала под бугор. Сидела, плакала, смотрела на Сонинский бок –  дома, стоявшие на вершине другого бугра. Мне пришла в голову идея спрятаться на том, другом бугре, где-нибудь в ракитах, у загона для овец, и не возвращаться. Уже темнело. Чувствовала я себя так, что хоть умри. В отчаянии лезла на бугор, путаясь в колючках – узкие вытоптанные тропинки в темноте не видны, хорошо, ориентиром тогда служило старое лавровое дерево, крайне редкое для наших мест. Мне оставалось совсем немного (потом даже снилось это карабканье по бугру), но неожиданно подошла незнакомая женщина, гнавшая назад корову. То ли она что-то у меня спрашивала, то ли я у нее – забыла. Но я ей стала жаловаться – вот, жизни нет никакой, обстановка омерзительная, все ненавидят, ужасно плохо.
То же самое – с поправкой, конечно, на лет 17 и на новые знания в сфере психологии – я говорю вам. И вы мне не сумеете помочь так же, как не могла этого сделать случайно попавшаяся женщина с Сонинского бока. Только не переубеждайте меня насчет Олексы – будто бы он любит. Чепуха. В его 47 лет этим громким словом называется несколько иное – тяга к чужой молодости, к чужому гладкому телу в жалкой надежде продлить молодость своего. Я – его мания, а не кохана. Честнее бы так меня называть – Мания Манечка. Олекса боится меня потерять. И больше ничего нас не связывает.
- Но вы женаты. Ждете ребенка.
- У нас не может быть никаких детей. Это самообман.
- Но все равно вы с ним живете вместе.
-  Больше негде. Кстати, вы знаете - у него квартира служебная. В любой момент могут попросить.
- Что ж, Олекса доктор наук и доработает оставшееся.
- А я? Видите – он обо мне не думает.
- Думает.
- Если и думает, то в плане каких-нибудь извращений. Как выпороть меня или к креслу привязать. Представляю!
- Мания Манечка вы моя! Ну зачем же в чернуху ударяться? Жизнь – она полосатая, как хвост енота, после черной полосы непременно светлая начнется! Не обращайте внимания на прошлое, радуйтесь сами и Олексу радуйте. Вместо этого вы придумываете себе несчастья! Именно придумываете! Их нет, этих проблем! Вы взрослая! Мама с крапивой и папа с ремнем за вами не стоят! Оглянитесь! Их нет! А то, что сейчас происходит – это главное! И Олекса главнее всяких призраков! Вы его скоро сами в привидение превратите!
- Лучше он будет счастливым привидением в приличном замке, чем моим несчастным супругом.
- Но ведь Олекса умрет!
-  Я постоянно умираю, но никому это неинтересно. И с Олексой умру так же, как умирала, живя с родителями. Какая мне разница? Могилу везде одинаковую роют.
Алия спала, и видела во сне, как электричка выезжала с перрона, украшенного несколькими римскими колоннами,  проносилась над растопыренным внизу орлом (перья из веников, клюв из листа железа, согнутого под острым углом, когти – старые грабли) и неслась вдоль пригородного кустарника, мелких лесков и станционных поселков. Большинство их  обходились без собственных названий – километр такой-то. Кусок асфальта, синие загородки, плакат «Не подходите близко к поезду», пара столбов и девушка в красной кепке, машущая кругом с ручкой по непонятному железнодорожному ритуалу. Еще море оранжевых, с бордовой каймой траурных бархатцев, реже – пара тощих космей, высокие мертвые мальвы. На таком-то километре вошли две бабушки, стали говорить о религии в духе народных суеверий, путая разнообразные ереси, жалуясь на горькую трудную жизнь.
- Дьявол нынче особо искушает, проговорила одна.
- Да, согласилась с ней вторая, мир катится к концу, спасутся лишь избранные.
Потом они вспомнили свою соседку, обвиняемую ими в баптизме, и прочли незаметно друг другу настоящую лекцию о заблуждениях протестантов , вреде их для православия. Вышли они на станции Снежеть. В честь снега или в честь того, что здесь живут с нежитью?
Электричка остановилась у вокзала и Алия во сне вышла в транзитный город.
Водосточная труба улавливала звуки громкоговорителя, передавая их ясней и четче чем мельчайшие дырочки микрофонов. Спящая приблизилась к трубе и услышала: не оставляйте без присмотра свои вещи.
Потом Алия проскочила пустые подземные переходы, годные скорее  для компьютерной игры, чем для провинциального вокзала. Она ожидала, что из-за переходов и тупиков выскользнут гоблин с бластерами, но из-за столбов, поддерживающих плиты, выныривали иногда такие же усталые пассажиры, как и она. Сменялись туалетные уборщицы, за ними шли прикормленные собаки с острыми египетскими ушками.
Сон не заканчивался. Алия стояла в загоне из переносных решеток на лапках с табличкой «зона прохождения таможенного контроля», держа в руках паспорт. Руки ее отягощали: справа - большая сумка, слева – пакет и другая сумка, маленькая. И еще паспорт с засунутым вовнутрь билетом. Выходить за переносные решетки строго воспрещалось. Девушки в зеленом стали в дверях и начали проверку.
Алия проснулась, перевернулась навзничь и снова уснула. Были какие-то ёлки вокзала в Киеве, гладкий коричневый мрамор, оголошения про какой-то швыдкий потяг, женщины, сующие в окна раков, вареники, пирожки, подушка, набитая сеном, сквозняк из окна – а потом темнота с редкими огнями и гулом. Темнота была почти хтоническая, первобытная, холодная. От нее хотелось закрыть глаза, спрятать голову под одеяло, попросить, чтобы тебя пожалели. Но жалеть тебя никто не будет. Не заслужила.
Вместо этого явится таможня, начнет проверять документы, потом – пограничники, а после них не даст уснуть толстый мужчина на боковушке, храпящий в поезде нарочно громче, чем храпел бы дома – там жена ему бы в бок стукнула, а здесь некому.
- Ты храпишь – услышала Алия чей-то голос, показавшийся ей знакомым.
- Неправда – буркнула она и очнулась. Она лежала в кровати, ничего не ехало, рядом был Олекса.
-Мне приснился поезд, как я еду и возмущаюсь чьим-то храпом – объяснила она ему. Прости.
- Ты усни и попытайся нормально дышать. А я тебя обниму.

Маленький индивидуальный апокалипсис.

Нет лучшей темы для закоренелых пессимистов, нежели бесконечное ожидание конца света

На следующий сеанс к психологу Алия пришла с таким же убитым лицом.
- Надо попытаться вспомнить еще что-нибудь нехорошее, что произошло тогда – сказал доктор. Иначе мне не понять вас.
-  Лет в 10 я въехала на санках в дверь трансформаторной подстанции, украшенную черепом, зигзагом молнии и доброжелательной надписью – 380 вольт! Не влезай! Убьет! Стукнулась своим черепом в нарисованный череп, остался синяк на лбу. Удар смягчила толстая овчинная шапка на подкладке – я ее ужасно не любила, она напоминала по форме буденовку, даже звезда красная пластиковая была  приклеена, но оторвалась. Меня такой страх обуял -  а если бы дверь не выдержала – там же еще прорези были вентиляционные,   прямо в провода попала бы. Но затем испуг прошел, я почувствовала, что не только не боюсь умирать, а даже этого хотела бы.
Близко от дома был детский сад, огороженный высоким серым стальным забором с острыми частыми пиками наверху. Рядом с этим забором стоял другой забор, от музея, низкий, и, если взобраться на низкий забор, можно ухватиться руками за острия этих пик, а с помощью дерева - на самую высоту взобраться. Мне так хотелось упасть на эти пики, наколоться, распороться до смерти! Но я была девочка неуклюжая, неспортивная, мне это невыполнимым показалось. Вскоре сад передали милиции, забор в два человеческих роста ей больше подходил, а во двор, у качелей и беседок, поставили бронетранспортер.  Калитку закрыли, намотали колючую проволоку, ее нити свешивались с забора вместо ветвей девичьего винограда с бордовыми листьями и синюшными ягодками, и я туда перестала лазить.
Часто я думала – вот, здорово бы утонуть или провалиться, спрыгнуть, лишь бы этого кошмара не видеть больше. Меня притягивали страшные истории про несчастные случаи, самоубийства, опасные игры. До сих пор помню статью из журнала, как один мальчик в садике удавился на колготках – прямо в группе, при воспитательницах, при нянечках, они думали, что он балуется.
- И вы пробовали?
- Вешаться я не умела, а вот отравиться пыталась. Лет в 13-14, у нас же дома было всегда много таблеток в запасе, дедушка с бабушкой старые, больные, кругом коробочки, аптечки, шприцы, капельницы, я набрала горсть разных таблеток и съела их. Но ничего не случилось – они были просроченные, наверное, или настолько не сочетаемые, что аннулировали действие друг друга. Полежала с кружащейся головой и все. Думаю, меня самоубийства меньше интересовали, чем нынешних подростков – наверное, потому что отовсюду обещали скорый конец света. Каждый год мама переписывала из газеты в блокнотик очередную дату, она не сбывалась, я просила зачеркнуть – то 1992, то 1994 (комета Шумейкер-Леви), то 1997, то 1999, в затмение 11 августа, и 7 июля 2000. Мы думали – ах, зачем такие муки, если скоро все скопом умрем, не перейдя в 6 класс? Но в 6 класс нс все-таки переводили, исправив двойки на тройки, конец света не наступал. К небольшому огорчению, честно – жить-то все равно немножко хотелось. Мы существовали с апокалипсисом внутри, наверное, из-за этого теперь меня не проймешь ни 21.12.2012, ни 13.8.2013, на который намечен прилет гигантских ящеров. Меня перекормили концом света. Больше это есть не хочу.
-  Современный человек – гнездо фобий. Отсюда нелюбовь к жизни как таковой, эскапизм – это общие черты уже, а не патология. Дети подобные страхи либо умеют нейтрализовать играми, либо впитывают год за годом, не находя противоядия, отравляются сами. Но в вас этого нет. Вы не похожи на настоящую пессимистку.
- Я не притворяюсь.
- Я не говорю, что притворяетесь. Уныние это навязано, выдумано. А характер иной.
- Что-то, может, жизнь внесла, что-то, не исключаю, сама добавила. Так проще. Проще проигрывать, проще слышать нет, проще не добиваться желаемого. Но мы еще с концом света не разобрались! Думаю, у каждого есть свой маленький, индивидуальный апокалипсис, и для меня он уже давно настал. Мы наказаны этой ужасной бесконечностью, этими противными приготовлениями к смерти, которые, как затем выясняется, бессмысленны, потому что все продолжается там, и там тоже наверняка такая же гадость.
Психолог почесал плешь и сказал -  что ж, это верно, я согласен – для меня свет кончится 14.4.2013. В этот день я должен уйти на пенсию, а это очень неприятная штука…. Н смерть, конечно, но похоже.
- Сочувствую, - вздохнула Алия. - Все боятся. Моя покойная бабушка по матери, услышав, что к 1980-му году наступит коммунизм, поняла это так, что исчезнут все товары. И закупила еще в конце 70-х столько хозяйственного мыла, деревянных прищепок, соли, соды, свечей и стирального порошка, что эти запасы не сумели извести за два десятилетия! Мыла в кладовке уже нет, а прищепки остались. Я их на уши коту вешала.
- Признаться, я спички купил на всякий случай, фонарик и две баклажки питьевой воды.
- Ох, а у нас спичек нет, ни одной свечки не осталось! – спохватилась Алия. - Пойду, пока народ не расхватал.
В магазине свечей уже не было, даже дорогих сувенирных, которые плохо горят и воняют. Соли осталась последняя пачка. На кронштейнах висели одинокие красные носки редкого 22 размера.
-  Хотела бы я знать, кто их  в случае конца света носить будет? – подумала она и улыбнулась. - Глупые, жить надо сейчас, а когда все это кончится – не наше собачье дело.
Может, оно вообще никогда не кончится – добавила Алия и вернула последнюю пачку соли обратно на полку.

Между декабрем и январем.
За окном валил снег, пробегали напуганные неожиданной зимой прохожие, в легких куртках и пальтишках, без шапок и варежек, а особо упертые даже пытались ехать по снегу на велосипедах. Это им не удавалось, и они громко возмущались. Дворники, пристегнутые толстыми веревками за пояс к крыше, сбрасывали снег на головы. У двери подъезда висело объявление – ожидается сход снежных лавин с крыши. Машины не парковать.
- Ты не любишь зиму?
- Почему? Люблю. Просто она мне быстро надоедает.
- Безрадостным голосом – люблю. Что ж ты такая пессимистка?
- Вчера в парке я столкнулась с неадекватным бурундуком. Он посмотрел на меня выпученными глазами, усмехнулся и скрылся. Шерсть на хвосте торчала в разные стороны. Если б не три черных полоски на спине, я приняла бы его за жирную белку.
Олекса испугался – неадекватных бурундуков ему никогда не попадалось. Неужели галлюцинация?
- Погоди. Ты в каком парке его видела?
-  В ближайшем. Недалеко от дороги. Где летом для аттракционов площадку огораживают.
- Давай вместе туда сходим и посмотрим, жив еще этот бурундук или он сдох.
- Сдох, наверное.
- Но все равно – пойдем.
Со скрипом они закутались и пошли. Он думал, что если им не попадется действительно чокнутый бурундук, дело худо.
Парк никто не чистил, и они шли по колено в снегу. С пустого дерева слетали вороны и уныло каркали. Они зашли в тот угол и глянули вниз – на чистом белом полотне едва проступали отпечатки маленьких бурундучьих лапок. Вдруг с дерева кто-то ловко спрыгнул.
- Это он!
- Лови его!
Бурундук был схвачен и посажен в варежку. Вид у него вправду оказался странный – рыжая шкура с трудом натягивалась на заплывшее тельце, полоски стали тигриными, а из пасти торчал сухарь с изюмом. Глаза, которые должны быть раскосыми, расширились глядели недоверчиво.
Бурундук был явно перекормлен, а может, даже напичкан человеческими таблетками. Или ему дали полакать энергетик «Коктейль Молотова». 
- Бедное животное!
-  Я знаю, что с ним надо делать. На той стороне есть частный зоосад с серпентарием. Они возьмут бурундука.
- Понесли.
В частном зоосаду бурундука взяли, но предупредили – ночью его могут сожрать змеи.
- Этого не сожрут. Он всех змей в клочья порвет.
- Что, злой?
- Не то слово. Если его обижать пощады не жди. А если по-доброму, то ему пузо чесать можно.
Они уже повернули назад, как из вольера раздался дикий вопль – это кобра пыталась угоститься новичком, но получила левой задней лапой в челюсть и замерла в полном нокауте.
- Бежим скорее -  сказал Олекса, а то они его вернут!
На обратном пути, у серо-коричневого пластикового навеса остановки, им повстречался мальчик лет трех-четырех, в яркой синей куртке с капюшоном и в салатовой шапочке с желтым помпоном. Он ковырял оранжевой лопаткой снег, а его мама болтала по телефону.  Мальчик подбежал к Олексе и сказал – дядя, скажите маме, чтобы дед мороз подарил мне настоящий шагающий экскаватор!
- Мальчик, а ты знаешь, сколько стоит настоящий шагающий экскаватор? И куда ты его поставишь? Под окно? А ко всему прочему – нет никакого деда мороза. Тебя подло обманывают.
Малыш бросил лопатку и заревел.
- Как это нет? А кто мне подарки дарил?
- Ты такой умный, хоть и маленький, а веришь в чепуху. Мама сама  купила подарки, положила их ночью, пока ты спал, под ёлку, сказав, будто в полночь приходил дед мороз.
Мальчонка утер кулачками слёзы, потом кинулся к маме, та опешила, едва не выронила телефон из рук, нажала кнопку отбоя и закрыла его своей шубой, словно наседка, от циничного дяди, не верившего в деда мороза.
-  Извините, он сам ко мне полез – сказал Олекса, оправдываясь.
- Да, он у меня общительный – ответила его мама. - Но, если следовать вашей логике, надо тогда сразу, в роддоме, говорить – ты обречен на несчастье, ты будешь плохо жить, тебя никто не любит, ты появился не потому, что нужен, а потому что все рожают. Жизнь страшна и отвратительна. Богу ты тоже до лампочки Рутенберга, потому что после сотворения этого (нецензурное) мира все отдано в управление сатане.
-  Вы специалист по гностицизму?
-  Нет, мне подруга рассказывала.
Олекса обернулся и спросил у Алии – не помнишь фамилию нашего управдома?
- Сатановер – вздрогнула она.
- Значит, все верно. Сатановер – заместитель сатаны.
Малыш с мамой давно сели на автобус, а они стояли, смотрели на снежинки, спорили о манихействе, влиянии альбигойцев и элементах зороастризма в славянских культурах.
- Мы до сих пор огнепоклонники – призналась Алия. -  ужасно не хватает света. Я прихожу домой и включаю все энергосберегающие лампочки.
- Рутенберга?
-  Скорее Чубайса. Нано-лампочки, мега-цены.
-  Знаешь, а мне жаль этого ребенка. Но я прав или не прав?
-  Честно? И да, и нет. Да – потому что нельзя врать, а нет – потому что если там никого – и у нас никого.
- У тебя есть я.
- Слава Богу.
- Я недавно узнала: оказывается, мой любимый саблезубый тигр страдал невыносимыми мигренями от своих чрезмерно длинных клыков (это ж какая получалась нагрузка на череп!).
- Бедный….
- Бедный. Но это же подрывает основы креационизма – все сотворенное должно быть прекрасно, гармонично, целесообразно.
- Но этот тигр был прекрасен –  быстрый, ловкий, укутан в густой мех….
- И мучился.
- Но он потом вымер и больше не мучился. Так что ошибка исправлена.
(декабрь 2012)


Рецензии
Юлия! Пока не дочитала. Не думала, что здесь много. Убегаю. Вернусь обязательно.


Татьяна Збиглей   14.04.2011 12:07     Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.