Потный, вечный покой

Медленно, незаметно машина катилась. Словно ей самой не хотелось… Потный лежал в кузове навзничь, забыв жмуриться.

Там, в ослепительно мигающей высоте, то зависали, то чиркали крыльями остроклювые бурые птицы. Порой они подлетали к его лицу, пыль и пух с их перьев липли на щеки.

Перхоть небес.

Он видел их глаза, черно-янтарные, бесстрастные, как у чучел.

Леха понял: нельзя жмура изображать раньше времени! Просто опасно…

Он подумал, что там, в небесах, пространства гораздо больше, чем на земле. Там могли разместиться все эти дома и люди, и стройка, и вся страна, и все континенты, — в этом пространстве вверху. Они бы там затерялись, потонули в синих, без облачка щас, просторах, как зайчики в снежной пушистой степи.

Оттуда на Леху пахнУло реальным, бездонным покоем, но шкурой он уже убедился: нельзя доверять соседству покоя, он манит — и обманет всегда!

Леха глянул в щели бортов. Мощные стебли кукурузы качались по одну сторону дороги. Среди сочных этих стеблей ныряли голые люди, мужчины, женщины, дети. Блестевшие их тела были продублены солнцем, а морды казались заторможенными, сосредоточенными, точно они вшей искали среди пыльной листвы. И движения у них были какие-то жадно торопливые, как у насыщающихся зверьков.

Души?.. Хех, батя водил-крутил его, подбрасывал, чтобы он, Потный, сам после вниз летел так, что селезенка из жопы испуганной мышкой выскакивала… Да, каждый взлет его оборачивался залетом! Жизнь вокруг творилась с участием Лехи и одновременно помимо него, цапала зубом, то ли пробуя уже, то ли еще играя.

И тела и души были заодно и ничего при этом не объясняли. Леха всю жизнь до этого прожил ощущениями, как зверь, и теперь не понимал: что к чему. Какие такие «знаки» кидают ему, словно объедки, словно бумажки из сортирного ведерка, замаранные вроде б неоспоримой жизнью, но этой жизнью из жизни и вычеркнутые.

По другую сторону дороги было светло и просторно. Сиво, как мелководье, переливался ковыль, и вдалеке, похожие на группы кустов, паслись косматые темные лошаденки.

Было хорошо им, наверно! А вот как «звучит человек», Потный вслух даже себе под нос произнести теперь остерегся б.

— ****ы! ****ы! А вот и ****ушки свежие, на голову! Кому ****ушек?!.. — услышал он впереди.

Кричала девка, голос был силен, но невыносимо гнусав, будто вопила она, зажав обе ноздри.

Машина остановилась. Опер выгребся из кабины, грохнул бортом:

— Разделся и вылез, пидар!

Потный медленно потянул с себя куртку, сапоги, штаны с труселями. Портянки прилипли к ногам. Леха этого не заметил.

— Пёооздушек! — просительно загундели рядом, по другому борту.

Потный боком сполз на асфальт. И тотчас возле оказалась юная продавщица.

Она была голая, ребра выпирали больше грудей, русые волосы стянуты в косичку, голову прикрывала кожаная панама, слишком теплая по такой погоде.

Потный пригляделся: да это ж ****а, а не шапка, и такая большущая! Длинный клитор задорно торчал, обшитый зеленой и красной тесьмой, а сзади на шею девки свешивался косматый рыжий лобок. Потный сперва решил: это лиса, но ворс был спутанный, точно проволока.

Морда у девки пучилась, один глаз был голубой и подбитый, другой черный и узкий сам по себе, губы толстые, усеянные зелеными прыщиками. Нос казался че-то сииильно коротковат. Собственно, краснели полости вместо ноздрей, и из костей вылетали с каждым словом соплюшные пузыри. На щеках, лобешнике  и подбородке девки расплылись, подбоченясь, черные буквицы.

Потный машинально сложил их, начав с подбородка. Вышло:

ЪРОВ.

Догадался: должно бы быть «ВОРЪ».

Это открытие на миг развеяло ужас Лехи, а девушка, улыбнувшись, протянула ему лукошко:

— ****ушек свеженьких… — хрюкнула ласково.

— Отвали! — рявкнул следак. — Скоро и его *** продавать будешь…

Девка отпрыгнула.

Следак скрылся в приземистом зданьице с двумя пузатыми колоннами и широким, как подбородок, крыльцом.

Девка присела поодаль, добыла из мешка за спиной дитенка, пристроила сосок ему. Тотчас подбежала седая от парши большая дворняга. Девка пугливо сунула ей другой сосок Он был заметно длинней первого, как пипетка.

На Леху девушка больше не покосилась.

*
Потный сделал несколько шагов, заглянул за машину. Площадь была укатана в неровный, бугристый асфальт. Кроме пузато-надутого зданьица на ней не было ничего. Э, нет, было, было! Во-первых, как бы беседка, раскрашенная желтой, красной, зеленой и голубой яркой краской. В ней стоял столб, на котором были грубо вытесаны глаза, нос и косая щель рта. Выражение лица идола при этом сияло загадочной недоговоренностью.  Во-вторых, бордюр площадки состоял из черепов, частью вовсе облезлых, частью с остатками кожи, волос и даже этих вот — «****ушек»…

Слева мягко сияла ковыльная степь без краю, справа — покачивались сочные стволы кукурузы в два человеческих роста.

Надо всем этим синело небо, как сказал бы писатель Толстой, «высокое, безмятежное».

На темя Лехе шлепнулось что-то липкое. Он потрогал, нюхнул. И небо на него щас насрало…

В смысле: птица.

Серила человеком, наверно, переработанным.

Потный завернул за машину. Верблюд лежал возле каких-то плохо оструганных ящиков и пестрых мешков. Верблюд страшно, космато вонял. Потный подумал, смог бы он с верблюдом, и верблюду чтоб — и не вышло стопроцентно сказать, что да.

Из-за верблюда вынырнул колченогий мальчишка с круглой дубленной рожей, в лисьем малахае и черном ватнике. На Потного сверкнули из щелок, словно были металлическими, зрачки. Свистнуло в воздухе, и веревочная петля стянула хер Потного ровно посередине. Парнишка заглоготал полубеззубым ротком, потянул Леху к себе.

Главный запахан пер не от животного — от колченогого этого человечика.

Парнишка дернул лассо, Потный повалился на землю.

Дверь на крыльце хлопнула. Из-за боли и ужаса Потный не сразу расслышал голоса.

Следак кого-то уламывал:

— Я тебе, Матроха, ***ни не подсуну! Или бери, или я его псам седни же порублю, а хуй на шапку. Хуй у него, знаешь, какой!

— Да похуй мне его ***, — голос отвечал насмешливо, но без жлобства, и выговор был чистый, разумного существа. — Мне, знаешь сам, для чего…

— БУДУТ ДОВОЛЬНЫ! — заверил следак. И тотчас  взревел на колченогого:

— Эй, эй, Бурбулай! Не порть скотину!

Парнишка мгновенно ощерился, зашипел. Следак перехватил шнурок:

— НЕхуй, нЕхуй! Я его приволок, моя рухлядь…

Парнишка не отступал.

— Вот чурбан косоглазый! Матроха, есть у тя конфетка какая-нить? На, Бурбулай, конфетку русскую похавай! Может, зубы в ней, сука, оставишь…

Бурбулай схватил на лету конфетку, урча, присел возле верблюда. Грыз с фантиком.

Следак тем временем возился с петлей на хере у Потного, драл ногтями-мозолями кожу «обшивки» и матюкался.

Покупатель ехидно пофыркивал.

— Пшел! — следак сунул Лехе увесистого поджопника.

*
Крыльцо потому было такое раздутое, что под ним открылся тесный подвальчик, весь замазанный синей краской. Пузатая керосиновая лампа под потолком больше мигала-чадила, чем лила свет.

На полу в холмах опилок сидела худая девчонка. Потный узнал в ней Лизку-облизку — известную дворовую про*****. Леха с ней не спал, только потому что сам не хотел. Лизка-облизка при виде каждого мужика ерзала, будто колготы обмочила, и давила такую лыбу, словно весь мир собой осчастливить просилась.

Говорят, дни напролет валялась она на матрасе в подвале и затаскивала на себя любого вошедшего, от многодетного таджика-дворника до самого мелкого случайного пацана. Покушалась даже на участкового, когда тот пришел звать ее к совести, но он ей ****ы вломил и запрятал в какой-то типа приемник.

— «Че, за наш весь дом взялись?..» — подумал Потный.

При виде вошедших голая Лизка фирменно улыбнулась и ерзнула, словно колготы были еще на ней.

— Ну, делаем? — следак загремел красным железным шкафиком, который Леха принял за пожарный.

Шприц был, как на лошадь, заполненный белесой жидкостью. Лизка кокетливо протянула ручонку. Следак вломил с хрустом. Лизка раскрыла рот и задышала глубоко и редко. Потом покраснела вся и облилась пОтом, словно была в парной.

Легла в опилки, дернулась, сделала мостик. Так и застыла, выдав напоследок все из желудка и мочевого пузыря.

— Ну вот!.. — сказал покупатель.

— Я все по правилам делал, — заверил следак. — Небось, ширялась. Че, шкуру возьмешь? Или чучелку набить?..

— Я коврик матери обещал.

— Заметано! Теперь этого. Ну, если и он…

Следак вбил иглу Лехе под кожу, потом вену искал, плутал, пальцем общупывал. Ощущения были те еще, но до Потного они доходили, точно из телевизора.

Сразу сухой жар его охватил всего. Из жопы посыпалось.

— Туда ж, — послышался чей-то голос.

Лехе представилась точка. Точка — как точка, черная. Только без дна. Провалиться в нее — и покой, покой!

Вечный покой…

— А че, если чучелку из него тож скроить, с раскрытой пастью? Ты мне тада *** его уступи, Матря! А я ему еловую лапу заместо, и ты его у будки во дворе, а на новый год гирлянду на еловую лапу. Ништяк получится, и жене и матухе твоей точно покатит… А через пасть водопровод проведешь, — фонтан заделаешь нехуй срать. Зацени!

— Возни много… Гля, ноздрями-то прыгает.

— Че, очухался?!..

— Вроде бы…

Потный открыл глаза и сразу наткнулся на сизый, как шиш в мороз, мордаль следака.

— Ну, часа через два зайду, успеешь? А обод завтра подгоните.

Это скучливо спросил покупатель.

Лехин нос поймал запах дешевого табака и… истертой резины.

*
Через примерно час Потный пер по пыльной грунтовке за новым Хозяином. Он успел разглядеть своего повелителя, хотя инстинктом раба понимал: пялиться в лицо господину не имеет права.

Лицо Хозяина Лехе, впрочем, сильно-сильно глянулось. Хозяин был рус, сероглаз, с пухлыми, словно всегда надутыми иронической усмешкой губами, на голову выше Потного (и значит, сразу взрослее). Глаза у Хозяина глядели задумчиво, а одет он был почти что в лохмотья: камуфляжный маскхалат явно на голое тело, короткие резиновые сапоги. Старая, советская еще, фура, белесая от пыли и солнца, чудом каким-то задержалась на непокорном затылке этого человека.

Вот именно — непокорном! Было в этом лениво шагавшем челе что-то явно сопротивляющееся. Леха вспомнил почему-то про одного бойца, о котором ему Ощепок рассказывал. Тот всю службу не играл в эти салаги-деды, офицерью дерзил, а когда его перед строем пригрозили в Чечню послать, заметил их капитану: «Вы меня родиной не пугайте!»

После укола Потный почувствовал, что половину слов изнего повыбило, зато чувства все обострились, а *** еще больше подрос и торчал теперь, во время ходьбы, касаясь головкою кадыка. Ну, может, не кадыка, но соски точняк можно было пощекотать.

И еще в Потном поселилась какая-то нежная радость, ликование: ему так и мечталось помереть ради этого человека, и пусть бы тот не заметил, ноги бы вытер о Лехин трупак, главное — подарить этому челу всего себя без остатка. Вот Лизке, сучке, уже посчастливилось!..

Ее свежевыделанную шкурку, пахнущую дубильной ***ней, будто пара новых сапог, Потный нес на плече, а ее мордой с раскрытой пастью почесывал себе головку хера.

Несколько раз из Лехи падали колбаски, но он и ссал, и серил теперь на ходу, не смея побеспокоить Хозяина просьбой остановиться.

Потный окончательно стал животным и радовался этому, радовался, что теперь будет честно, без всяких отвлекающих глупостей, жить.

Дорога приметно пошла в гору, солнце раскалилось так, что Хозяин снял фуражку и обтер рукавом всю голову.

— Стоп-машина! Передохнем, — сказал он мимо Потного, присаживаясь под березой на взгорочке. Потный поместился значительно ниже.

Хозяин достал палочку из-за пазухи, строгал и насвистывал что-то из Шевчука. Пыльные носки его сапог сами собой оказались у Лехи перед губами.

Леха не смог удержаться.

— Застоялся, коняжка… — сказал Хозяин. — Ты хером пополируй. Хочешь ведь?

Потный мотнул головой совершенно по-лошадиному. Встал на колени. *** сочился, он обтирал и подошвы им, и короткие голенища, отступая от грани, где из них пучилась легким напуском пятнистая ткань. Теплая резина скрипела, упруго поддаваясь натиску. Потный содрогнулся на левый, потом на правый сапог. Поймал снизу внимательный взгляд Хозяина. Понял, что МОЖНО. Лег в густую траву и с урчанием захватил в ротак.

Через пять минут сапоги, включая подошвы, блестели, как новенькие.

— Дальше, — заметил Хозяин, чиркая ножиком.

В его голосе Лехе послышалось одобрение.

Он с восторгом и осторожно разул Хозяина. Дырявые носки были мокрыми. Потный стянул их зубами, отжал в ротак и повесил сушиться на кустик.

Настал черед горячих, соленых, твердых огромных ног. Каждая ступня почти полностью покрывала Лехин мордаль.  Потный блуждал языком по всем этим натоптышам, мозолям и шишакам, словно с неведомой прекрасной страной знакомился. Труха между пальцев порадовала его особо, да с нитками. Ее было так много, что глотать пришлось приемов в шесть.

Потом Потный стал дуть на мокрые ступни, просушивая их, и снова задергался.

— Пидар ты, пидар! Ты девкину шкурку хотя б поеб, для виду… — вздохнул иронично Хозяин.

Голос был мягкий, но укоряющий.

*
Мимо с топотом пронеслось несколько всадников в черных комбезах, с хвостатыми ****ами на головах. Рожи у всадников были зверски хитрые, узкоглазые.

При виде Потного всадники взвизгнули и заглоготали.

— ХозяевА!.. — проводил их негромким вздохом Господин.

Молча дочиркал ножиком палку. Показал Потному результат:

— Похож на твой?.. Давай, цепляй шкурку на древко, как флаг понесешь…

Потный исполнил восторженно.

— По ****е и толкач, — рассудил Хозяин. — Тебя как пидара заловили, ее — как ****ь. Чистим страну. Мне тоже вот все мечтают лоботомию сделать, чтобы темечком нечисть чуять и выгребать ее сюда, за забор, беспощадно…

Хозяин усмехнулся:

— А я не хочу. Жить — живу, как все, но в это не лезу. Раньше дело было свое, офис, дайвингом увлекался. А теперь вот, после этого Великого Пир-в-Ворота… Да ты, видать, темный. Отменили нахуй капитализм, три недели уж как! Бизнес мой губанули, зато мать спокойна: землю дали, как русским, заделались с ней помещиками! Здесь у нас ведь что: Русь по новой закладываем. Нечисть выгребаем, перерабатываем, скрещиваем по-всяк, смотрим, что получится. Чтобы не фуфляный народ наново вывести. А кочевников нагнали из самых дальних степей, до кучи. Степняцкая кровь силу дает, иммунитет. Вообще-то китаезы нам ненужное сплавили. Тока, сдается, мы и с иммунитетом их заранее обскакали…

Потный тут рванулся с признанием:

— А у меня это… батя — черт!

— У меня матуха — тоже не фея Драже, знаешь. Залудила женить меня вот на княжне кочевничьей, завтра свадьба. Не знаю, что за княжна, не видал еще, но точняк раз в году моется. А ты мне, прикинь, на бубен ведь нужен, Небо-Тенгри на свадьбишном пиру славить! И *** колотушкой чтоб все время в бубен сам собой бил… Типа, механический бубен-**** — прикинь… Новая технология, от самой себя работает. Я же чую, по глазам вижу: ты и после смерти не успокоишься.

Потный оцепенел. Хозяин под коростой заметил эту бледность его:

— Да не менжуйся ты! Думаешь, Я жениться хочу? На ****е немытой? Но видишь, политика такая сейчас пошла: новый народ выводим. А старый изводим. Вот нас с тобой и засосала — опасная, но необходимая нашей стране на текущий момент трясина!..
Сказал, как над собой же и посмеялся.

Потный запустил когти в землю: батя-то, батя-то слышит ли? Эй, батька!.. Или ты нового уж завел, а меня — на растопку?..

Хозяин продолжил, лениво почесываясь:

— Да и хули в том, что папаня — черт? Щас все черти упразднены, только надо сдавить всем небо Тенгри. Оно нам и бог, и черт, и Страсбургский Страшный суд, и страсбургский пирог, говорят, очень вкусный. Гля, небо какое! Голубое, как по заказу тебе! А про Тенгри — это по договору с кочевниками. Мы — под Тенгри ложимся, а они нам — имунку и размножение.

Все же Потный сильно-сильно белел в траве, почему Хозяин и стал его «разговаривать»:

— Вот меня Матрей зовут. Спроси — почему? А потому, что фамилия у отца моего была заебись: Матриманиакалов! Поп в роду где-то чалился. А мать — просто Агеева.

— Агеев, Агеев… Агеев… — забормотал Потный растерянно. — Агеев…

*
Он вспомнил! Тот вечер в седьмом еще классе, теплый сентябрь, но уже темно, желтые окна везде. В соседнем дворе лупят в мяч. А он, тогда только начавший, только надевший проссанные, еще украдкой, джины, труселя (три дня сквозь них тайком от матухи сикал), — короче, еще ЩЕНОК. Сидел на скамейке у песочницы, балдея от вечера, одиночества и себя, такого вот смелого.

И тут к песочнице вышел, хрустя по дорожке, солдат, вернее, сержант. Потный заметил в темноте его широкие лычки. За аркой дома урчал грузовик, стройбатовцы сгребались ехать в свои пределы.

Сержант потрогал ноздрями воздух и сел на скамейку по соседству. За бомжика, видать, принял парнишку. Но сержантовы ноги устали за жаркий день в кирзачах, он вытянул их, от него шел почти жар, как из печки. Потный спрятал руку в карман, нащупал своего.

Дрочить он давно научился без звука, вечно ведь мать за стенкой. Потный дрочил, гладил, терся головкой о джинсу. И ему почему-то казалось: сержант догадался, но не уходит… Курит, ремнем скрипит, потом вдруг замер.

Может, и он шкурку гоняет, рука-то в кармане?

И такая тишь настала, осенне вечерняя, ласковая, что и звонкие звуки мяча отлетели куда-то.

Потный тер и тер, тер и дергал, драл себя о джинсу, и ткань не выдержала, треснула очень громко. Будто в кустиках гномы перднули.

Сержант хрюкнул.

— Агеев! Сержант! — крикнули от машины за аркой дома.

Агеев хрюкнул еще разок, залепил окурок в песочницу. Сплюнул, потянул новую сигарету. Свет зажигалки вырезал в темноте его губы, словно полные усмешки, лукавые, вот эти самые, что Потный видел сейчас…Они будто оба, Леха и этот сержант, повисли в воздухе. Еще секундочка — и…

Огонек зажигалки исчез.

— Агеев, ё!.. ТЕБЯ ждем! — снова крикнули из машины.

Сержант развернулся и, будто он автомат, ушагал.

— Агеев, Агеев… — бормотал про себя Лексей и тогда, и теперь. — Сержант Агеев… АГЕЕВ!..

*
Агеев поднялся. Потный был уже на ногах.

— Ты мне еще погрози, погрози, грозИло! — Агеев шутливо щелкнул струганой тросточкой Потного по его столбу, который теперь все же уперся в кадык. Леха перехватил из руки Агеева выпавшую палку.

— Бери пример с девушки: шкурка у ней отдельно, душа отдельно, мяско уже, наверно, и скушали… — Агеев ухмылялся, но умные глаза его таили грустинку.

Потный впервые заметил белесую соплю Лизкиной душонки. Душонка была именно как сопля. Бесформенная, она вилась то над Агеевской фурой, то залупень Потного обвивала колечком-облачком, пытаясь скользить вниз по стволу сильно-вращательно

— Завтра и у тя все харэ будет, прикинь! — говорил Агеев внешне весело.

Он все же как-то замешкался, словно забыл: сесть ли опять под березу или идти вверх по крутой горушке?

Взбирались долго, взмокли оба опять. Вновь на самой вершине Потный отжал в себя носки сержанта Агеева. Потом глянул вперед — и ахнул!

Внизу раскрылась пред ним долина, вся в купах дерев и в красных железных крышах бараков. Аккуратные площади рассекали пространство с четкостью незримого метронома.

Вон сизым асфальтом легло шоссе, вдоль него веселыми алыми огоньками сияют бордели для дальнобойщиков. В них дети рабов учатся быть собой. Вон антрацитом посверкивает открытый карьер руды драгоценнейшей, термоядерной. Днем и ночью, среди урчанья-чиханья загребущих ковшастых грейдеров возятся там мокрые, черные, злые на работу тела. Техника взрыкивает, непреклонно и ласково ворочая черно-искристую бездонную мандюгу земли.

В садах, на полях рабы собирают тучные урожаи руками, похожими на корни деревьев; тли с растений и вши с людей мешаются постоянно, образуя невиданные досель на коре и коже пласты и узоры колоний, бугристые, идущие вглубь, немые, но чреватые величайшими потрясениями миры. Пастух в самозабвении похоти имеет коров на заливном топком лугу, провалившись по колено в густую траву, где змейки скользят, и жабушки прыгают, и пиявки правят обильный пир.

Здесь нету смерти: естество перетекает из одной формы в другую, для себя незаметно, и вчерашний офицер и помещик сразу после смерти наливается силой рабочего-антрацитщика, а заебанная до смерти общая девка рождается в семье благородного агронома какого-нибудь, в доме со шторками.

Карту эту Потный нарисовал еще в шестом классе, карту рая. И вот он, вот рай этот раскрылся внизу перед ним долгожданным цветком! Стоит ли жалеть, что придется для заселения в нем потерпеть мучений и немножечко умереть?..

Потный и Агеев-Матроха спускаются вниз бодро, и душа Лизки плещет над ними газовой белой косынкой, флагом надежды и когда-нибудь даже радости…

У доброго Агеева с души отлегло, что придется этого чудика — и на вещицу бездушную. Сам ведь хочет, сам на это нетерпеливо, сердито летит!..

Может, он и правда, есть этот Тенгри? Хули ему не быть?..

А уж свадьбе непременно стрястись: матуху не переорешь ни в какую… Забрала себе в бОшку: хочу да хочу внуков-кочевничков, чтобы имунка, как у зверья, была и чтобы уважали ее, потому что русские внуки ни в *** стариков не ставят, на памперсы родной бабке жидятся. Иное дело — кочевники: у них все по уму, как у людей, — правда, нету и памперсов. Но не сразу Москва-то сладилась: можно пока бурдюками обкладываться. Или шкур с рабынь посымать — чем не памперсы?..

*
Обо всем дальнейшем рассказать мне становится вроде б и страшно, и светлая, радостная слеза прошибает тож.

С одной стороны, прекрасный, просторный дом, тенистый сад, совершенно задумчиво мшистый и бунинский. И чудесная ночь, когда Потный, еще живой, отмокал для порядка в колоде под стойлами, и маленькие телятки, и козлятушки, и поросята настырные тянули к нему, к телу его, мягкие задумчивые носы, губы, тыкали пятачки хрящеватые и в недоумении терлись макушками.

Но клыки вонзить те же поросята уже не могли — шкура у Лехи после укола и за день пребывания в колоде стала непробиваемо, люто плотная. Хер у него не опадал всю ночь и лежал на поверхности бучила этаким словно отдельным ото всего полешеком. И все эти губасто-носасто-клыкастые касания Потный ощущал только как мудрую, материнскую ласку природы, а не ее наивное, всегда на зубок берущее детское любопытство.

В хлеву было темно и тесно. Хотя дремали животные чутко, не могли понять звуков человеческой слишком сложной речи. А Потный все шептал, все шептал — и шепот его обрастал ритмом и таким напором энергии, что пугал бы людей, как явление не мира сего или как слишком гнусное о них самих, безнадежное откровение.

Здесь и сейчас, в глубокой под крышей тьме, Тенгри словно и не было…

Бог обнаружил себя лишь рассветным розовым лучиком, блеклым, растерянным, словно бы виноватым даж… Но тотчас  дверь распахнулась, треща щелястыми досками, и в золотистом потоке утра на пороге явилось двое. Один был в клеенчатом комбезе, пожилой плотный мужик в очках. Другой — молоденький любопытный кочевник в нарядной ****е, расшитой цветастым бисером.

У русского мужика в руке был открытый плотницкий чемоданчик. В нем брякал нехитрый, в общем-то, инструмент. Кочевник осторожненько, суеверно пугливо прижимал к себе широченный, как колесо арбы, обруч.

Потный — давно уж не Леха Потный, он за ночь приготовился и стал другой. Он бормотал всю-то ночь свою жизнь иную и светлую. Он был теперь в душе своей женатый парашник, и жене его, лысой ****юге, приспела пора рожать. Он им, вошедшим, и говорил, говорил часто-часто, недоуменно и даже испуганно, и потому очень, особенно подробно, как заклинание. Или старательно, как выводил это онанист шестиклассник в тайной своей тетрадке?               

— Нежный розовый свет заката сочится через газету и мутноватыми пятнами ложится на храпящую девкину морду, пегую, как болотный камень. Урча недовольно на щекот солнца, девка раздирает слипшиеся от кончи веки. Это моя жена, жена моя, моя ****ища законная. Я же в соседнем загоне ебу в жопень одного пацана.  Бритое темя мое дергается над низкой перегородкой. Зеленые жирные мухи садятся на потное темя мое, но я, парашник, сдавленно лишь хриплю, ничего не замечая сейчас, весь превратившись в зов своего ***щи, стиснутого дерьмом в верзохе напарника. Болт уже взбил говно в жопе друга до пузырчатой пены, она стекает обильно по нашим ляжкам и на доски нар, на косматый от ваты в дырах бушлат, подложенный в свернутом виде под колени ебомого. Кирзачи ебомого шорхают по голым доскам, ссыпая на них комочки засохшей грязи. Тотчас вся утонув в привычном сладостном ритме, в этих сочащихся четких звуках, девка лезет рукой в ****у. Рука ее в брезентовой рукавице, приятно царапает, возбуждает ****ь, та вяло, нежно, капризно постанывает. Девка беременна уж девятый месяц и скоро должна родить. Ей кажется, рука в рукавице щекочет чуткое темя ее младенца. Уже пять недель ее не дерут в шахну и две недели не долбят в жопу. Я и мои друзья сливаем спермянку ей в жадный хавальник. Она пьет кончалово литрами, Я вожу к тоскующей суке мужиков и даже баб и мелких пацанчиков, отлавливаю кусачих испуганных кобельков. Жена моя, теперь вечно на еблю голодная, озверело, до глубоких мозолей работает языком и лишь верхними своими губищами. Ей хочется постоянно. Когда хуи и ****ы соседей все иссякают, ****и суют в ротешник пальцы рук и ног, они всегда так воняют, эта вонина возбуждает лярвищу, доводит ее вместе с дрочиловом до истерик, до визгов, до обильного пота похоти, до поноса. Каждое утро парашник мажет себя и ее говнищем под мышками, между ног, живот и рожу, — чтобы, потея, издавать побольше скотской едучей, возбуждающей вони.

*
Вошедшие слушают, потом русский кивает кочевнику, и они осторожно берут того, что в лохани, под мышки, приподнимают, сливая с тела его. Потный почему-то вспоминает про детство, как мыли его в ванночке. Он покорно обвисает на крепких руках рабочих.

Он продолжает:

— Одно время девку тянуло жрать только собачьи какашки. Я собирал его по всему  переулку, набивал им, рыжим, корзину, а также пихал в штаны, в сапоги и за пазуху. На потном теле дерьмо таяло и текло ручьями, и ****ища, колотя ногами по нарам от жадности, рыча, вылизывала всего меня. Я теперь спал на полу, а девка – на нарах вместе с тремя бродячими псами, которых очень быстро приучили оправляться только ей в рот. Коротким ***кам кобелей разрешалось пахать и ее мандень. Потом ***** пристрастилась к зеленым мухам. Она жрала их, звонко разгрызая их твердые тельца, напускала из гандона себе в ****у и в верзоху, и те щекотали ее нутро, а когда вылетали, она ловила их и тянула в ротак. Гости приносили с собой пакеты и гандоны жужжащих мух, напускали их бабе в ебач и после совали туда свои дрыны. Девка осторожно, как целка, ворочала языком, Издыхая, мухи жарко жалили ее ротешник и хуй гостя. Потом я приучил ее и себя к рукавице. Я **** жену снизу шершавой брезентовой рукавицей, которую подобрал на работе, запихивая основную часть в ****у, а большой палец в жопу и провертывая его там удивительно ловко, тормоша разъебанный, весь в шрамах, ****югин сфинктер. Я осторожничаю не зря: я ведь так привык к неконтролируемому нахрапу и грубым прикосновеньям! Сейчас девка смотрит на мой лысый кумпол в зеленых мухах, как в шишках, — он в крупных каплях пота и дергается в такт ебле.

Потный не замечает света в двери и вошедших. Он продолжает, словно напоминая себе о давнем:

— Девка тормошит в себе младенчика, словно торопит его поскорей родиться. Ее ****а жаждет опорожниться для новой ебли. Девка ссыт, не вынимая руку в рукавице из глубокой шахны. Рукавица набухает ссаками, заполоняет весь злоебучий ****югин лаз Младенчик дергается навстречу свету и воздуху. Вот он ползет. Да, он ползет, ползет! Наружу ползет человечишка! Девка стонет, как филин, дрожит, хлюпает ляжками в луже, которую напрудила. Я прекращаю ****ь соседа и со спущенными портками, с ***рой, прилипшей от смазки и жиденького дерьма к косматому, курчавому пупку, спешу к девахе. Мой юный дружок в драных на жопе пятнистых от дерьма стареньких галифе лезет в закут к ****юге следом. Мы подхватываем девку, из которой течет и течет, под руки, под ноги и выносим ее из барака на свежий воздух. Баба охает, стонет, рычит. Я и мой губасто-жопастый дружок, синий от похабных наколок, вприпрыжку несемся по глубоченным лужам к конторе. Встречные ****и, парашники свистят и орут нам вслед, ржут, как кони, и швыряют дохлых крыс.

*
Потного вытягивают из лохани, несут на руках по хлеву. Вот и нежно шелковый голубой Тенгри сияет над ним новым, последним при жизни Потного солнцем.

Потный замирает, как в детском сне. Его кладут на высокий верстак, обмеривают. Касания щекотливы, они успокаивают.

И Леха продолжает, с запинкой, робко, но потом все громче, громче кричит:

— Вот и контора. Мы влетаем в нее. Сержант Агеев лежит на солдатской койке в любимых своих сапогах, свежевылизанных пидарком-ночным горшком, который у начальства всегда под койкой дежурит. Сержант размышляет, как бы ему вечерком поразвлечься. Бардаки прискучили. Хочется свеженького. Бухнувшись на колени у порога, мы кратко сообщаем про суку.— Допрыгались, ****орванцы! – добродушно ворчит Агеев. – Ну, тащите эту мандень. (По закону, рожать полагается при начальстве. Именно начальник обязан оприходовать новорожденного: потереться о него ***м или, там, обссать). Пока мы бегаем за рожающей ****ью, сержант Агеев задумчиво поплевывает на носки своих яловых отутюженных, отполированных столькими жопами, ****ами, языками сапог. Вызванный свистом из-под койки пидарок слизывает каждый харчок, отдавая честь левой рукой, приложив ее к бритой налысо репе. Вся она украшена синими наколками: в шахматном порядке чередуются на ней хуи и ****ы. Слизнув харчок, пидарок держит его бережно на высунутом языке, замерев в отдании чести, и сглатывает, только когда Агеев посылает ему новый плевок полакомиться. Мы вносим на брезенте воющую ****югу. Агеев лениво спускает ноги с койки. Мы встаем на колени жопцами друг к другу. На наших спинах, как на нарах, вьется и стонет в собственной луже баба. Мы осторожно подтягиваемся к койке Агеева. Тот свистит своему пидарку-горшку. Пидарок подхватывает хуй сержанта и начинает нахлестывать им по мокрому ебососу ****юги. Чуя запах «Тройного одеколона» – запах начальства – девка притихает и осторожно, привычно открывает ротешник. Горячая золотая струя падает на ее покорный, чуть прибранный в глубину ебача язык (чтобы брызги не попали на сержанта Агеева).

*
Отоссавшись, Агеев вставляет по самый корень. ****юга глухо, словно в туннеле, воет. Из кровавого месива ее манды выпрастывается головенка младенца. — Вот ты и доеблась, наконец, до ***, — смеется Агеев. — Охуела, растыка ****огнойная! Он ворочает хером в стонущем ебаче роженицы. Громко орать девка не смеет. Младенец вылезает уж весь. Я наклоняюсь к ее ****е, перегрызаю, урча, пуповину, кусаю послед. Смотрю на Агеева. Тот милостиво кивает. Я вытягиваю его хер из ебососа ****и, благоговейно целую хуяру начальника, потом впихиваю послед в ротешник бабы, приникаю к ее губам. Оба мы, в поцелуе, жрем склизкий, горький послед. Затем я подхватываю пищащего младенца и подношу его под хуй сержанта Агеева. Тот чиркает по красной зажмуренной рожице липкой головкой хера. Ссать сержанту не хочется. Он набирает побольше слюны и харкает на младенца. Я благоговейно развожу языком харчок по тельцу своего новорожденного ребенка. Затем я прячу младенца за пазуху, чувствую, как с него всё сочится мне на живот, стекает в пупок. Наклонившись, я облизываю до блеска развороченную, все еще гудящую от пережитого напряженья шахну моей дорогой ****юги. Девка жует послед. Я засосом втягиваю кусок его в себя. Оба, муж и жена, полулежат теперь у ног Агеева, опершись спинами на стоящего на карачках моего юного друга-парашника. Мы раскрываем ебачи, полные последа, навстречу скучливым играм начальства. Широко расставив ноги и чуть наклонившись вперед, Агеев поебывает супругов в тесные от последа ротешники. Сержант увлекается, **** размашисто и, наконец, выстреливает на мое голое темя. Я трусь о харю девки. Девка благоговейно слизывает кончу Агеева.— Валите, — велит Агеев и сам валится на кровать. Я, юный парашник и девка уползают на коленях, пятясь жопами, к порогу. Дружно с почтеньем стукнувшись лобешниками о пол, вылезаем наружу, пятками и булками распахнувши дверь… На грязном крыльце мы осматриваем, наконец, младенца внимательно. Это мальчик, будущий пидар и парашник. Баба вылизывает его и ласкает языком и ноздрями еле заметный хуек, мы же с другом парашником приникают к ее разбухшим сосцам. Девка бьется крестцом о доски, бурно кончая до дрочки, учиненной при этом ей. Мелкие дети ****юг и пидаров свистят и сикают на нас с перил крыльца. Белые сладкие струи молока вырываются из алых сосцов ****ищи в ебачи обоих парашников. Через год таким же манером девка родит девочку, — будущую *****, усладу солдат, бомжей и парашников…

*
…Став бубном уже через час, Потный продолжил этот свой странный, мрачный бубнеж про сержанта Агеева, про парашника и его всю семью, которая со временем разрослась. И те, кто слушал глухой однообразный рокот кувалды Потного о его шкуру, так мастерски, так плотно натянутую на заговоренный шаманами обруч, — все эти люди понимали: Потный говорит не от себя одного. Он ото всех от них, новых людей, говорит — он обращается от их имени к бездонному, все на свете покрывшему божеству с загадочным для нас пока именем Тенгри…

20.12.2010

© — Copyright Валерий Бондаренко


Рецензии
Валера!
Шикарное начало, потрясающее.
А потом пошли вариации на темы "Феньки"!
С одним отклонением...
Там акт рождения всё-таки был связан с жизнью, с плохой, мерзкой, но ЖИЗНЬЮ!
Здесь - со смертью, с бессмысленностью и бесполезностью жизни, с безнадежностью

Феликс Бобчинский   22.12.2010 07:53     Заявить о нарушении
Я уж прокосяки писал тебе. Что до конца тут - он не о смерти, он о закольцованности, обреченности жизни. Скажем так: жизнь обречена жизни - вот ився религия нашего соврменника.

Cyberbond   22.12.2010 13:20   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.