Интерпретация Стокера

"Да здравствует Императорская Армия! Поручик Синдзи Такэяма".
(предсмертное письмо)
Мисима Юкио, «Патриотизм»



Нас согнали на первую в жизни линейку, было светло и холодно, я пришел в пиджаке и с бабочкой на горле – фотодонос, напечатанный с плёнки, все еще  хранится в семейном альбоме.
Мама работала тогда в этой же школе, я часто бывал в учительской, подслушивал разговоры преподавателей, лазил в кабинете трудовика; словом, новизна ощущений первоклассника  не  особенно волновала меня в то холодное утро – школьное здание было изучено до дыр.  Оно уже  не хранило таинства перехода в иную, чуть более взрослую жизнь – я  был знаком со своей первой учительницей, и даже два раза поливал цветы в новом классе.
На линейке меня поставили во второй ряд; впереди возбуждённо вертелся какой-то белобрысый лохматый мальчишка с большим ранцем. У меня  был похожий, только с  гоночной машиной,   оранжевых отражателей на нём было два, а не один, как на этом. Ещё неделю назад мама сказала, что он не понадобится в самый первый день, поэтому я пришел с георгинами, кажется – в любом случае, это были  лохматые белые и красные  цветы.

 
 Жёсткий ранец впереди стоящего  мальчика  мешал – из-за него я был отделён от происходящего в зале, ощущая себя деревянным сараем,  пристроенным к стенке общего дома; и, как я уже говорил, парень беспрерывно вертелся, цепляя меня этой штукой. На пятой примерно  минуте такой суеты я обиделся и сказал что-то вроде: «ты уже надоел тут крутиться» и «давай, поменяемся?».
На это замечание пацан дернул плечиками, хмыкнул ( тут как раз замолчал громкоговоритель, призывающий жить дружной школьной жизнью) и в наступившей  тиши благородного сборища, не поворачивая лохматой головы, звонко пискнул:
- Сам пузень убери, жирный.
Надо сказать, что в то время я был  довольно крупным,  рослым мальчиком – это доказывают  все те же старые снимки в семейном альбоме и воспоминания бабушки. Не помню, расстраивала ли  меня   эта детская громоздкость, однако  сдавленное хихиканье будущих одноклассников показалось оскорбительным, вызвав жгучее и редкое для меня в ту пору чувство мимолетного горя.

От природы медлительный, я неожиданно быстро нашелся, и в ответ   посоветовал  наглому  визави убрать жопу, сделав это нарочито громко и грубо -  мои одноклассники  захихикали снова; визави же резко развернулся, больно зацепив своим панцирем-ранцем ,  и безмолвно всадил мне в живот кулачок.
Я рефлекторно пихнул его в грудь, выбив на середину орошаемой славословиями во имя школьной дружбы площадки. Георгины кометным хвостом радостно сопроводили его; пацан упал на спину, прямо на ранец, раскидав беспомощно ноги, замерев, как  черепашка в нокауте -  и вот тогда-то  я его  рассмотрел.
 И возненавидел. Так стремительно и люто, как никогда и никого не умел ненавидеть ни раньше, ни позже – за всю сейчас уже почти тридцатилетнюю жизнь.
Слепо, яростно, навсегда.


***

Разумеется, мы оказались в одном классе. Уши  мои  заострились, как бритвы, когда выяснилось, что « черепашка» тоже   умеет читать и писать – внимание к этому мальчику сделалось пристальным.  Сам факт уязвил  –  чтению и письму я научился рано и самостоятельно, что было предметом гордости  матери  и  составляло немалую толику моего внутреннего  превосходства над сверстниками, я гордился своим умением.
 Буквы всегда завораживали меня; способ рождения  слов приводил  в совершенный восторг -  дивные пиктограммы и их сочетание с сероватой бумагой составляли идеально подходящий  ключ для решения многих  терзавших меня вопросов. Начав читать бегло, я быстро позабыл об   одолевавших в ту пору глупостях, тетрисе и водяных пистолетах: самодостаточность книг, как инструмента познания, ошеломила и приковала навечно – уже в пять лет я чувствовал себя посвященным и избранным, читая, к примеру, журнал «Иностранная литература» - разумеется, мало что из него понимая.
Мать собирала подшивку, и  старые номера лежали на самых нижних полках  домашней библиотеки. «Иностранка» хранилась  все время расползавшейся от скользкой обложки безобидной доверчивой  кипой  – может, поэтому этот пухлый и  белый, с толстой начинкой страниц журнал стал моим первым чтением.

 
Прочитанного я поначалу не понимал совершенно –  взрослый и запредельный пока еще мир привлекал тем, что его можно было беспрепятственно трогать. Сюжет не был  важен, как и содержание,более всего завораживал сам способ изобретения автором словесных конструкций; я читал, лежа на животе вдоль длинного стеллажа, монолитно заполнившим самую длинную стену квартиры - я постепенно разрушал его, разбирая по кирпичу; книги же я крошил по  буквам, составляя  слова и удивляясь особенной красоте некоторых из них. Смысл таких я  старался постичь основательно – спрашивал у всех, кто  не отказывал мне во внимании, больше всего доставалось матери и сестре.

***
- Что такое  смерть?
- «Кто такая», а не «что такое».
- Это женщина?
- Слово женского рода. А по сути это момент, когда твоей душе надоедает дурацкое тело, и  она ищет новое. Это всегда расстраивает окружающих, так как они очень привыкли к старой тушке, а новую они могут не узнать. Или она никого не узнает.
-  А вдруг новое тело будет еще дурацкее?
- Ха-ха! Зато оно, может быть, не будет грызть ногти на руках, как старое.
-  А оно возьмёт и  будет грызть на ногах!
- Ха-ха! За этим гораздо легче поймать. Срочно мри.  Да что ты там читаешь, в конце-то концов?!!
Сестра была  великолепна…
***
 
К моменту поступления в школу мой подход к чтению разительно переменился – к тому времени  восхищение  напечатанным словом, как шифром слегка улеглось, внутреннее содержимое самого сейфа стало моей задачей – разумеется, ребенку полагались книги по возрасту. Помнится, мать озаботилась этим; была закуплена разноцветная толща сказок с картинками, что-то еще, но я отказался читать их все наотрез.


Картинки, в какой бы манере они ни были выполнены, оскорбляли меня тогда; позже я стал более снисходительным к попыткам иллюстратора навязать мне какой-либо образ. Впоследствии мне особенно  полюбились  рисунки Доре, которыми одно издательство дало себе труд снабдить сказки Перро – насмешливого и циничного рассказчика, ловкого волка в шкуре овцы до тех пор, пока перевод Ивана Тургенева не сделал его сладеньким сказочником и не скормил в этом виде всем маленьким детям.
 «Сказки матушки Гусыни», правильно переведённые и  талантливо проиллюстрированные Гюставом Доре – только они и понравились мне тогда. Это были злые и забавные сочинения, без навязчивой морали и привычного разделения персонажей на «плохих» и «хороших»; более того – повзрослев, я нашел их довольно физиологичными, и даже с некоторым весьма сексуальным подтекстом.
Также был Андерсен, трехтомник желтого цвета; редкие иллюстрации в книгах были выполнены карандашом и оставляли простор для воображения, но неизбывная грусть его персонажей заставила  отложить первый же том -   тоскующий сказочник  возмутил меня ею, несмотря на изящество и глубину исполнения. Категоричный,  я инстинктивно избегал описаний любого страдания, оно не казалось  интересным и не вело никуда, кроме как к детским слезам –  но  не они  были  целью!
. Скривившись, я  сказал маме, что « это какая-то  грустная ерунда!», отчего она совершенно растерялась.

 
Кажется, я сильно обидел  её, отказавшись читать блестящие книжки с цветными картинками и огромными глупыми буквами. Сердце  принадлежало светлому полю со  стройными литерами, на котором не было  лишнего: только колонны маленьких послушных солдат, заведомых жертв моего  любопытства. То ли я сам вел их на поиски истины, то ли они увлекали меня за собой – но я все же  научился читать до конца, и то  первое, что получилось по-настоящему понять и осмыслить в столь раннем возрасте,  запомнил почти наизусть -  цитату  из этой новеллы я сделал эпиграфом к повести.

***
  - Почему люди убивают друг друга?
-  От страха или любви. Или от того и другого вместе. Вот, например, ты меня любишь?
- Да ладно!
- Тебя смущает вопрос? Хочешь, чтобы его не было? Но его задала я, значит, ты хочешь, чтобы не было меня. Ты боишься отвечать на него, ты боишься, значит, ты хочешь меня убить.
- Ха-ха. Ничего я не боюсь. Я тебя люблю. Съела?
-  Вот ты меня и убил.
 - Это как же?!!
 - У меня нет ответа на это, нет ответа – значит, и меня тоже нет.
Позже я подумал: почему она не сказала «я тебя тоже?»  И что она читала в свои восемнадцать?
***
 
Таким я пришел в первый класс, где, как оказалось, мои претензии на начитанность и  эрудицию натолкнулись на кое-кого, кто решительно с ними не согласился – правда, знания моего оппонента лежали несколько в иной плоскости. Вероятно, книги, до которых он добирался дома, принадлежали перу русских писателей, которых я не читал вовсе; и в этом оппонент сильно выигрывал.
 Впрочем, учитывая школьную программу, догнать его  не составило  никакого труда; впоследствии я заставил себя это сделать, не получив никакого удовольствия от чтения примитивных стихов о березках и родине, отрывков про времена года, котиков и собачек . От учебников  меня воротило почти так же, как от раскрашенных глянцевых сказок. Выручало лишь то, что во время прохождения, к примеру,  гласных,  учительница щадила меня, позволяя терзать под партой какую-нибудь постороннюю книгу – словом, первый год обучения не принес  каких-либо особенных знаний. Я бы откровенно скучал, если бы не одно обстоятельство.


Как уже говорилось, исключением из массы обычных детей был не только я. Что понадобилось моему врагу в обычной средней школе – неизвестно. Сам я отбывал в ней срок по вполне уважительной причине  - тут преподавала мама, это было удобно и безопасно. Однако дела обстояли именно так, и, увидев меня на уроке читающим, оппонент заявился с книгой на следующий же день, нахально  погрузившись в чтение также.
Делать было нечего, и ему  позволили;  между тем  ситуация   стала двусмысленной и  странным образом задела меня. Все это  злило и раздражало, и однажды, обнаружив, что на обложке его книги написано «Белый пудель» (что за ерунда, интересно? ) я демонически захохотал, показав в ответ обложку с Мелвиллом.
Прибавив  язвительную реплику о похожести хозяина книжки на этого самого белого пуделя, я с нетерпением ожидал реакции.
Помню, он покраснел – так сильно, что всех  это напугало – и ответил, что Мелвилл «дурацкое говно», и едят  его только «полные  уроды и говноеды».
Он так и сказал, однако интуитивно я понял, что мой враг никогда не слышал о Моби Дике, о чем радостно сообщил всему классу, удовлетворенный донельзя.
 
Далее все произошло по тому же сценарию, каковой имел место при  первом нашем столкновении. Придурок запустил в меня  книгой, довольно метко, и попал в глаз – я взвыл и придавил его  партой так, что едва не сломал  ребра. Ничего нового, но впервые у меня появился синяк под глазом, и я не знал, как к нему относиться – переживать, или же носить с гордостью, как боевое украшение. Ясность внесла сестра, вырезав из черной полоски ткани пиратскую «одноглазку» - целую неделю я ликовал, изображая Билли Бонса, Капитана Флинта и остальных героических персонажей перед домашними, а когда  всем надоел, то задумался о ноге, которую не помешает сломать для возбуждения дальнейшего всеобщего интереса и правдоподобия образа славного Билли.


В школе же мой романтический облик подвергся насмешкам – завидев фингал, придурок предложил пойти до конца и приобрести второй, язвительно заметив, что жирные мишки-коала  раскрашены, как правило, исключительно симметрично.
За это он получил учебником по башке, а я был  отведен в учительскую, в первый, но далеко не в последний раз.


 
  Так, спустя месяц с начала учёбы, моя ненависть приобрела официальный статус: война была развязана, стороны были настроены решительно,  сам я рассчитывал на полное уничтожение противника, который, как выяснилось довольно скоро, оказался не менее сильным и тоже жестоким.
  Умение противостоять кому-либо  – большое искусство, и даже сейчас   не знаю, дается ли оно человеку с рождения, или же вырабатывается с годами. Затевая вражду, я и подумать не мог о тяжелых длительных раундах длиною в неделю – ну разве что в воскресенье была передышка. Противник оказался зеркально, непостижимо похож на меня самого – то ли был слеплен из похожего теста, то ли  мастерски проник в мою сущность за какую-то пару часов, только все наступательные маневры с моей стороны (тщательно выверенные дома, в кровати) зачастую  терпели фиаско. Так это выглядело; победа в моём понимании была полной капитуляцией с публичным признанием в глупости. После такого  мечталась ровно наклоненная грядка послушных голов моих одноклассников, пишущих «а» или «бэ» - старательно,  высунув языки – и покорная репа врага в том числе, непременно. Не то, чтобы он вдруг разучился читать и писать, нет –ему полагалось  слиться с пейзажем, стать невидимой частью других.


 Наверное, мною владела метафора, на деле означавшая  тотальное уничтожение этого мальчика, посягнувшего на придуманное мною же собственное превосходство – я хотел, чтобы его не было, вот и все.

Но он был, и вдобавок имел кое-какие мысли насчет этой войнушки – то, что соперник попался серьёзный, я понял на следующий день, так как он напал первым.
Был ноябрь, но преподаватель затеяла тему про лето – кто как провел и где был. Нас  вызывали к доске, каждый говорил что-нибудь, дошла очередь и до меня. Учительница назвала фамилию, а не имя, как делала это обычно.  Не очень-то русская, фамилия прозвучала слегка  непривычно; волнуясь, я  немного запутался в стульях, пока выбирался к  доске, как вдруг услышал ехидное:
- Эй, Гитлер, к доске!

Первое, что врезалось в память : мимолетная, быстро укрытая в негодование улыбка учительницы, вражеский выпад сработал. Буквенный шифр фамилии  и вправду слегка совпадал со смутно знакомым тогда именем Гитлера, и , как я  тотчас же понял, делал меня уязвимым. Стало горько,предательство впервые коснулось меня тогда – к  Лие Михайловне, своей первой учительнице, я был до того расположен. Одноклассники глупо захихикали; красный от злости, я посмотрел на обидчика- тот выглядел очень довольным, невинно взирая то на Лию Михайловну, то на меня – что такого? Обычная шутка!


Я кое-как вышел к доске и что-то промямлил про лето у бабушки; невзирая на выговор мой враг саркастически слушал, морщась и скалясь – словом, на  место я вернулся раздавленным полностью. 
Враг был доволен;  способ укола фамилией он оттачивал еще долгое время. Сначала я дрался –  громко сказано, скорее, я его бил -  а впоследствии понял, что не Гитлер как таковой раздражал меня. Я был оскорблён по другой,  извращённой моим восприятием тайны причине: мой враг обладал таким же пониманием магии слова, умел с ним играть, и даже применять на практике, чего сам я пока не умел.


Сейчас мне понятно, насколько смешон был этот гнев; развеять моё возмущение смог бы , вероятно, лишь запрет на чтение всему человечеству – в неграмотном тёмном мире я был бы немыслимым светочем, источником знания и информации. Тогда же я чувствовал  себя обокраденным; надо ли говорить о том, что  неприязнь возросла в разы, сделав меня осторожным в высказываниях, скупым в  действиях, выдающих мою личность или индивидуальность.
Ощущение безопасности  в школе кануло вместе с доверием преподавателю. Поняв, очевидно, что её промах был замечен, Лия Михайловна несколько раз пыталась настаивать на доверительном с моей стороны отношении, однако безрезультатно – она  осталась предателем на все время учёбы. Впрочем, случалась и польза – как буфер, она часто вставала между мной и врагом, который в свою очередь, довольно часто к ней апеллировал. Сволочь, что скажешь.


Будучи не то чтобы слишком острым на язык, я определённо проигрывал словесные баталии, пуская в ход кулаки, хотя  факт применения физической силы не был для меня обычным явлением. Мать была немало удивлена  таким поведением. До школы я вряд ли дрался, однако каждый раз, когда враг учинял провокацию, и моё превосходство катилось в могилу, я бесконтрольно, пещерно зверел. 
Вскоре стало понятно, что жизнь в школе сделалась невыносимой, согревало лишь то, что мой враг был постоянно настороже – это было заметно – и, следовательно, он не захлёбывался в счастливом неведении и не испытывал заблуждений насчет расстановки враждебных сторон. То есть, как бы бессильно и злобно ни жевал я свои одинокие мысли о мести, каких бы ни придумывал проигрышей – я был силой, черт возьми – да, все-таки силой, с которой ему приходилось считаться. Мало-помалу я понял это, сделав ставку на свои кулаки, и перестав себя сдерживать вовсе.

Скузе:
(други, продолжение пишется прямо сюда, бумаго отсутствует, прошу извинить)
         


Рецензии
Очень!Внутренний мир первоклассника вперемежку с первыми литературными опытами и самоутверждением маленькой личности,захватывает с первых строк.Когда продолжение?

Марина Ладожская   02.02.2011 18:24     Заявить о нарушении
привет.
я потихоньку прямо сюда, бо сильно ограничен в подходах к компу.
думаю, как бы сделать,чтобы читатель не перечитывал по сто раз.Нверное, цифры буду.
В субботу следующий кусочек. Знамо дело неудобно читать, но мне это выход.
Спасибо Вам.

Гарбер   02.02.2011 19:06   Заявить о нарушении
ого, Марина, это Вы на фото? Вы заходите, заходите...

Гарбер   02.02.2011 20:19   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.