XI Здесь и сейчас

Под конец лета, вскоре после православного праздника Преображения, или по-простонародному яблочного Спаса, Марина, пробегая мимо Таврического сада, нечаянно встретила Филиппа. С утра стояла безмятежная ясная августовская погода, но во второй половине дня на солнце набежали тучи. Задул порывистый ветер, крупные частые капли дождя прилепили к мокрому асфальту первые жёлтые листья. Под деревьями ещё было сухо, а по обочинам Таврической улицы уже бежали ручейки с радужной маслянистой плёнкой. У нее не оказалось с собою зонта, и легкое платье начало липнуть к плечам и коленям. Она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, едва не упала, поскользнувшись на ровном месте, и тотчас со всего размаху ступила в лужу. Босоножки превратились в купальные тапочки. Он словно материализовался из очередного дождевого шквала и вовремя подхватил ее под руку.
– Вы… вернулись? – выдохнула она. Волосы намокли, по лицу катились дождевые капли. Тотчас попыталась напустить на себя равнодушный вид, однако, без малейшего успеха. Её задело за живое неожиданное, без руки и слова, исчезновение Филиппа, и в то же время в этой истории было столько загадок, что она не считала нужным опуститься до заурядных упреков, разговор о чувствах казался совсем не к месту.
– Я слишком привязан к этим местам. Вы даже не представляете, как. Но сейчас не вполне подходящая погода для прогулок в таком легком наряде. Вы уже промокли, замерзли. Пойдемте под крышу?
Она с подозрением глянула на него: «Интересно, и куда же он собирается меня вести? Посмотрим, как сам объяснится». Спросить, конечно, хотелось, но не стала, стараясь изобразить полное безразличие. Он повел ее в направлении дома, где находилась мансарда. Она в замешательстве и недоумении шла рядом. Все верно, тот дом. Они, как прежде, поднялись на лифте в верхний этаж. Из-за двери на цепочке снова высунулась бабка, и, увидев Филиппа, тотчас с бессильной злобой и страхом на вытянувшейся физиономии испарилась и громыхнула чем-то вроде засова. И старуха та же самая...
– Кикимора здешняя, бросается на людей, на досуге по старой пролетарской памяти строчит доносы. 
– Что стало с вашим пристанищем? Я хотела вас видеть, заходила недели три назад – там царило полувековое запустение. Ни следа человеческого присутствия. Мистика какая-то!
– Мистика, если угодно, – с кроткой готовностью согласился он, – возможно, мне следовало всё рассказать вам раньше.
Он повернул ключ в чердачной двери, не новой, но вовсе не такой трухлявой и заросшей паутиной, какой она увиделась Марине в последний раз. От ржавого навесного замка не было следа. За дверью обнаружился прежний темный коридорчик, как тамбур между разными мирами, за ним – обжитая мансарда с тлеющими углями в камине. Вообще на улице было не холодно, но сыро и ближе к вечеру чуть зябко, так что живой огонь и стук дождя по крыше дополняли очарование уюта.
– Пока ваша одежда сохнет, советую воспользоваться этим одеянием, оно совершенно новое, – проворно вынырнул Филипп из другого угла с пушистым махровым халатом в руках и снова исчез. – Вот ваше кресло и подушка для ног. Ноги мокрые? Позвольте, я вытру, вот тёплое полотенце… Располагайтесь комфортнее – я тем временем приготовлю кофе.
Марина закуталась в сухой халат, завалилась в кресло и, развернув босые ступни к огню, закурила. Филипп расторопно подал пепельницу, следом принес поднос с фляжкой старого коньяка, апельсинами, следом горячий кофейник и блюдо бутербродов с красной икрой.
– Вы ведь курите довольно редко, так что едва ли страдаете табачной зависимостью. Почему бы вам вовсе не бросить?
– Мне нравится легкий запах табака. Я пока позволяю себе эту причуду. Однако ценю вашу заботу, которую вы неизменно проявляете, несмотря на довольно длительное отсутствие, – неудачно попыталась съязвить Марина.
В чердачном окне затянутое тучами небо постепенно темнело. Дождь как будто прекратился, оставив в память сырость и порывистый ветер. Он зажег свечи на камине и бросил на подернутые пеплом красные угли несколько тонких поленьев. Сухая осина сразу вспыхнула. Придвинув низкий столик, он уселся на ковер лицом к огню. Отблески пламени высвечивали его осунувшееся лицо, невыразимо печальное, показавшееся ей теперь почти красивым. «Да, – подумалось ей, – обаяние личности имеет мало общего с красотой. Шарм – это тембр и модуляция голоса, это что и как говорится, это куртуазность, это опрятность и небрежный изыск».
– Вы не оставите меня сегодня? Вы не уйдете? – сказал он не то вопросительно, не то утвердительно. – Я должен вам все рассказать. Раньше не мог, и нельзя было. И теперь нельзя, но другого шанса не будет. Мое время истекает.
– Объясните же, наконец, что все это значит, – кивнула она в знак согласия, обвела вопросительным взглядом помещение и застыла в напряженном внимании.
– Я это все материализовал для вас. Иными словами, доставил из другого измерения. Мы с вами существуем в разных сферах и не можем долго быть вместе.
– Я чувствовала, что-то здесь нечисто, – опустив голову, сдавленно отозвалась она.
– Каким образом?
– Не знаю. Не так вот, как вы сейчас сказали, а сердцем. Мы ведь никогда друг друга особо не расспрашивали. Подразумевалось, что каждый скажет сам, что считает нужным и важным. До сегодняшнего вечера я не стремилась непременно выяснять, какой вы природы. Ваша поразительная чувствительность меня порой настораживала.
– Древние римляне называли наш род genius loci, природный дух каждого места или вещи. Они непременно гениям дома, или ларам, и гению места делали возлияния вином и молоком, подносили цветы и плоды. На Руси до сих пор выставляют блюдце с молоком для простых выходцев из домового сословия, особенно в деревнях. У греков это был даймон, или демон. Один немецкий исследователь древних религий называл нашего брата «богом данного мгновения», который дает знать о себе внезапно и так же неожиданно исчезает, способен наслать беду или вещий сон, или мысль, вдохновение; может направить на путь – благой или не очень... Этот немец говорил, что демон связан с представлениями об истории и судьбе. Якобы, сюжеты событий, их тип и характер направляются демоном. Это чрезвычайно лестно, но не совсем так; мы все-таки не бесы, мы не из сонма восставших против творца, а из сумеречных существ. Мы из древних охранителей. Не бывает места без своего гения, а город состоит из великого множества мест. При определенных условиях, скажем, при соприкосновении с возвышенными натурами из человеческого рода, мы можем перемещаться на другие планы бытия. А ещё иные из нас могут даже перерождаться в ангелов природных местностей, источников, рощ...
– Вы бессмертны?
– Нет. Планета не остается неизменной. Мы, как правило, погибаем, когда в силу социальных или природных катаклизмов лишаемся сферы своего обитания. К примеру, в результате опустошительных войн или землетрясений. Хотя мы тоже можем переселяться, если перемещаются люди из своих мест. Любовь для нас – огненное крещение; мы сгораем и возрождаемся в иных мирах. Я рад, что меня скоро ожидает такая участь. Большинство из нас от века никого не любило, и – ничего, существовали благополучными обывателями в своём незамысловатом околочеловеческом мирке. Я скоро совсем исчезну из вашего мира; лишь изредка, быть может, промелькну в ваших снах, и вам будут напоминать обо мне осенние листья или угли в камине. У меня в этом мире осталось совсем немного времени – до завтрашнего полудня. Вы покинете меня чуть раньше, уйдёте не оглядываясь. Никогда не оглядываясь. Вы ведь... – он выдержал значительную паузу, – не любите меня? Не хотелось бы, чтобы воспоминание было для вас сопряжено с болью или печалью.
– Переживу, – хрипло бросила она и надолго уставилась в огонь, чтобы осознать сказанное и сохранить самообладание.
Ей казалось, что она проваливается в пустоту. Кисти рук сжались на подлокотниках кресла. Выдавила из себя, наконец, спокойным чужим голосом:
– И у вас нет выбора?
– Нет. У существ нашей природы – нет.  В этом отношении рождение в человеческом теле предпочтительнее – у вас чуть больше выбора. Хотя людей одолевают страсти и желания, из-за неосуществимости которых жизнь исполнена страданий и скорбей; и само осуществление распаляет томление духа того пуще.
– Крайне сомнительное преимущество. Насколько велика разница в свободе выбора?
– Примерно, как между ребенком и взрослым человеком. Ребенок куда больше зависит от внешних обстоятельств; тогда как взрослый волен выбирать место обитания, род занятий, образ жизни, социальные связи, духовные ориентиры. Однако далеко не все человеческие существа реализуют это великое преимущество, и оно с годами постепенно утрачивается за ненадобностью. Так большинство людей проживает мимолетную жизнь машинально, со многими горестями и сиюминутными радостями, без всякой свободы выбора. Я верю, вы воспользуетесь своими возможностями реализации.
– А если?.. – встрепенулась Марина.
– Нет, – почти повелительно оборвал он ее на полуслове. – Вам пока надлежит оставаться здесь. В вашей истории будут неожиданные повороты и возможности; не следует ими пренебрегать.
Потом что-то говорилось, что в её памяти осталось, как обрывки сна. Было это забытье или выход в другую реальность? Время изменило обычное течение, и вечность вместилась в одну ночь неявленным подспудным знанием, словно открылось всеведение. Придет время – и вспомнится именно то, что нужно. В миг испытания? В минуты страсти? В смертный ли час? Уж наверняка в одно из тех мгновений, когда вспоминаются запредельные вещи и приходят пророческие видения.


Рецензии
В этом есть что-то завлекательное, но тема недостаточно раскрыта, как будто я попала не в начало рассказа.Посмотрю продолжение.

Жарикова Эмма Семёновна   28.10.2012 02:51     Заявить о нарушении