II Исторические места

На другой день, пока стояла теплая погода, Туманова выбралась из облупленных коммунальных дебрей любоваться осенними пейзажами. Над куполами соборов и поновленными кровлями старого города золотилась лёгкая дымка. Помедлив на ближайшем углу, направилась в сторону Таврического сада. По пути у музея Суворова увидела скопление припаркованных автомобилей и людей. Оказалось, как раз попала к открытию обновленной экспозиции на столетний юбилей музея. Внутри толпились журналисты с телекамерами и диктофонами, выступала с торжественной речью губернатор города, дама в причёске, какие в своё время были популярны у солидных партийно-чиновных женщин, потому назывались «политначёс». Присутствующие угощались шампанским.
– Можно сказать, на бал попали, – прозвучал над плечом Марины глубокий голос с чарующим тембром, похожим, как ей подумалось, на приглушенный клавесин.
Она обернулась. Говоривший оказался невысоким человеком с круглой тёмной головой, остриженной ёжиком; он был один. У него и глаза были под стать голосу – темные, глубокие, бархатистые, почти немигающие – на некрасивой, подвижной, умной физиономии. Взгляд проницательный и обволакивающий. Судя по неформальной одежде, темному пуловеру и вельветовым штанам, он не принадлежал к губернаторской свите или здешним служащим. Скорее всего, из каких-то околомузейных кругов. Он смотрел на Марину, как бы приглашая к разговору; впрочем, фраза, брошенная в пространство, к продолжению разговора не обязывала. Она ответила взглядом и полуулыбкой, что можно было расценить как поощрение к продолжению разговора.
– Я в своё время часто здесь бывал, встречался с коллегами. Неплохая экспозиция, хотя в прежние времена душевнее было…
– Вы здесь раньше работали?
– Ну, не совсем...  У нас было что-то вроде исторического клуба, – чуть заметно развеселился собеседник. – Я увлекаюсь историей; кроме того, живу в двух шагах отсюда. Судя по вашему досужему независимому виду, вы гуляете сама по себе. Наверняка в такой славный день намеревались взглянуть на Таврический дворец и прошуршать сухими листьями под ногами в парке. Я знаю живописные места неподалеку. Если позволите составить вам компанию, постараюсь быть ненавязчивым спутником или, если повезёт, развлечь вас разговором. Меня зовут Филипп. Его манера была несколько наигранной, но без фиглярства, с демонстративным желанием понравиться. Марина покосилась на него оценивающе, подумала: «Чего-то не договаривает. Непонятного возраста, так называемого среднего, некрасив почти до уродства, и, поди, изрядный прохвост и женолюб. Впрочем, такие типы обычно приятны и обходительны в обращении с женщинами. Он мне совсем не нравится, однако волнует, прямо демоническая натура! Ладно, пусть, коли есть охота, развлекает; отшить никогда не поздно». Едва толпа начала расходиться, они вышли на Таврическую улицу. Филипп последовал за Мариной. Он мило шутил и непринужденно к месту молчал. Когда дошли до пересечения с одной из улочек, он указал на дом с угловой башней:
– Вы, конечно, знаете это место, коль скоро раньше бывали в Питере. Там в начале века жил поэт Вячеслав Иванов. Тогда это был, пожалуй, самый известный столичный литературный салон. У него на квартире по средам собирались многие знаменитые поэты-символисты, весь цвет литературно-художественной и интеллектуальной России. У этой братии в чести были артистические импровизации и сократические диалоги, поэтические чтения и мистицизм, в том числе, спиритические сеансы. Такие среды «на башне» проходили на протяжении всего трех лет, однако и после окончания магия сохранялась. Здесь образовалось Общество ревнителей художественного слова, культовое место, как теперь принято выражаться, с которым связано становление многих литераторов Серебряного века. Хозяин дома особенно погрузился в мистику и теософию после смерти своей второй супруги. Ради него она, мать троих детей, в своё время развелась с мужем; Иванов тоже оставил первую жену и дочь. Оба прошли через скандальные бракоразводные процессы, прежде чем смогли заключить новый брак. Как-то летом они выехали на дачу, и там она скоропостижно умерла от скарлатины. Безутешный поэт ощущал мистическую связь с ушедшей, записывал связанные с ней сны и видения; он был убеждён, что именно покойная супруга велела ему жениться на её дочери от первого брака, то есть, его падчерице. С юной супругой они уехали в длительное путешествие по Италии. Вернулись в Россию перед Первой мировой, с младенцем на руках. После революции он пытался сотрудничать с новой властью на ниве культуры; правда, ему не нравилась, по его выражению, «внерелигиозность» революции. У него стряслось другое горе – молодая жена в голодном Петрограде умерла от чахотки, как тогда называли туберкулез. В начале двадцатых годов ему, с дочерью от первого брака и сыном от второго, удалось вырваться на Кавказ, потом в Баку. Он был там профессором классической филологии, ректором в университете, работал в Народном комиссариате просвещения Азербайджана. После многих мытарств окончательно перебрался в Италию, зажил уединенно, переводил древних поэтов, принял католичество, причем, не отрекаясь от православия – по специальному, с трудом добытому разрешению Папы. В последние годы жизни иногда писал философские, литературоведческие статьи и даже, по заказу Ватикана, вступление и примечания к Псалтири. Так и закончил дни в Риме, через несколько лет после Второй мировой войны.
– Да, любопытно, что в этой башне происходит теперь, что за люди живут, чем дышат, – замедлила шаги Марина, разглядывая окна наверху.
– Ну, это чрезвычайно символично по нашим временам. Теперь квартира, набитая антиквариатом, принадлежит очень известному в определенных кругах персонажу, ночному губернатору Петербурга.
– Я несколько лет здесь не была, и, кроме того, к определенным кругам не принадлежу. Это криминальный авторитет? Откуда вы знаете, что там творится, могу полюбопытствовать?
– О, просто видел по случаю, как-нибудь расскажу. Я не следил за всеми деталями, потому как вращался в иных сферах, но в общих чертах знаком с историей нынешнего владельца знаменитой квартиры. Он начинал свою карьеру в качестве, как теперь принято деликатно выражаться, лидера неформального мира, а попросту сказать, главы земляческой бандитской группировки. В Питер приехал до развала Советского Союза – после армии обучался здесь в институте, кажется, по специальности, связанной с холодильным оборудованием; кроме того, профессионально занимался боксом. Вероятно, увлечение спортом помешало ему получить диплом. Парень пошел работать швейцаром, потом барменом в местных питейных заведениях. Было дело, сидел за хулиганство, незаконное хранение патронов, подделку документов, в начале перестройки – за вымогательство. Освободился в лихие девяностые, когда уже Союза не стало. Тогда и развернулся. Правда, в ходе криминальных разборок после покушения потерял правую руку, его телохранитель погиб. Вследствие этой неприятной истории он уехал лечиться в Германию, пожил там сколько-то… Вернулся приличным бизнесменом. Журналисты приписывают его окружению сомнительные деловые отношения с нынешним президентом в бытность того заместителем мэра Санкт-Петербурга, главой городского комитета по внешнеэкономической деятельности. Но не будем пока отклоняться от основной линии сюжета! Говорят, он теперь контролирует топливный сектор, какие-то бензоколонки, крупное мясное предприятие, несколько ресторанов, торговые точки; по слухам, отмывает деньги, вкладывает в строительство бизнес-центров. Как бы то ни было, наш авторитет стал весьма уважаемым человеком, посещает церковь, занимается благотворительностью, шефствует над подводной лодкой, которая носит имя его родного города. Вот только журналисты успокоиться не могут. Пишут, что соратники почтенного бизнесмена стараются завладевать акциями, долями, движимым и недвижимым имуществом крупных коммерческих предприятий города, а после легализации добытого имущества норовят перепродать его. Каким образом? Как угодно. Могут, например, при участии налоговиков подделать регистрационные документы – изменить данные о владельце в государственном реестре юридических лиц. Или обходятся без лишних формальностей – к примеру, где-нибудь на Невском проспекте бритоголовые ребята в кожаных куртках однажды поутру встречают сотрудников магазина, по-деловому сообщают, что отныне у магазина новые хозяева, и по-доброму так, по-хорошему рекомендуют убираться домой. У торговой точки ради юридической чистоты меняется несколько владельцев, она перепродается через цепочку фирм. Таким образом, закрываются все судебные претензии, пока, наконец, не объявится добросовестный приобретатель. И ведь что бы ни писали в прессе, прокуратура не возбуждает уголовных дел. Есть тому, говорят, веские причины – у питерских «лидеров неформального мира» давно налажены связи во властных и силовых структурах, свои люди сидят в городском законодательном собрании и в Госдуме. Местные правоохранительные органы, конечно, знают о бандитах куда больше журналистов, но по собственной инициативе не смеют трогать уважаемых предпринимателей с миллионными состояниями, пока вышестоящие инстанции не велят. Конечно, здесь нет уверенности, как все обернется завтра, поскольку наверху постоянно идет передел собственности. Рейдеры могут ненароком не на того напасть… Может статься, их объекты заинтересуют более влиятельных любителей чужих активов… Однако пока они процветают «от Москвы до самых до окраин».
– Ага, знакомая тема... А в Таврическом дворце уже закончили реставрацию? Там по-прежнему штаб-квартира Межпарламентской Ассамблеи? Выставки и фуршеты? Тусовки с заверениями в лучших намерениях?
– Реставрация идет практически постоянно. Теперь вот по весне собираются торжественно отметить столетие первого блина, – кисло усмехнулся Филипп. – Хотя праздновать вовсе нечего.
– Это блин, который комом? Вы о чём?
– Я говорю о первом заседании Государственной думы весной 1906 года, после царского манифеста о свободах. А как народ в империи ничего не смыслил в выборах, как, впрочем, не смыслит и до сих пор, так состав Думы первого созыва представлял из себя на редкость никчёмное сборище. Собственно, всё, что сейчас в России творится, растёт из событий начала века, да мало кто понимает, как это всё происходило. После исторического заседания прошло совсем немного времени, и вот июльским утром народные избранники явились позаседать, но увидели на запертых дверях Таврического царский манифест о роспуске. Вторую Думу опять избрали неудачно, депутаты перескандалили между собой и с правительством. Тогда правительство придумало поправки в закон о выборах, сузило участие простонародья - сам царь назвал такой закон бессовестным, - и с третьей попытки удалось собрать представительный орган, который худо-бедно функционировал. Некоторые депутаты после того прошли в четвёртую Думу, притом возомнили, что способны лучше управлять Россией, чем негодные царские министры. Николай II из-за беспорядков в столице в семнадцатом году подписал манифест о роспуске Думы задним числом, это было 25 февраля по старому стилю. Российский парламентаризм официально закончился на четвёртой Думе. Только царь незадачливый опоздал. Заговорщики из бывших думцев распределили между собой министерские портфели во Временном правительстве, убедили Романовых, сначала Николая, потом брата его Михаила, отречься от престола, и совсем неожиданно для себя одержали историческую победу над одряхлевшим самодержавием. Ровно через восемь месяцев дело кончилось катастрофой в виде печально памятного большевистского переворота. Говорят, история иногда повторяется в виде фарса. У нас сейчас в Москве четвёртая Дума, и на ней какой-никакой парламентаризм закончился. Если в предыдущие органы депутатов частично избирали, то нынешних назначают на кормление. Этих клоунов даже нет надобности распускать, никакого заговора они не устроят, разве только системный кризис, зато будут оставаться демократической ширмой для воровской партии у власти. Но, простите меня, это все несвоевременно. У меня часть жизни связана с Таврическим дворцом… – Филипп запнулся.
Марина посмотрела на него испытующе:
– По виду не скажешь, что вы заседали в дореволюционной Думе.
– Ой, нет, помилуйте, ни в коем случае! Вы, конечно же, правы, – дурашливо вскинулся странный спутник. – Правда, в силу обстоятельств, так сказать, исторической неизбежности, довелось обретаться при Высшей партийной школе. Там, случалось, выступали необычные лекторы. В Таврическом из слушателей делали служителей коммунистической Доктрины, иногда с использованием парапсихологических способов влияния. Гипнотическое внушение действует на собрание в аудитории сильнее, чем в индивидуальном порядке. Вам это, наверное, представляется, гм-м, дремучим бредом?
– Не слишком дремучим. Но вы, как будто, явно не из работников идеологического фронта? Когда мне по роду занятий доводилось общаться с чиновниками из бывших партийных функционеров, мне казалось, они сознательно или бессознательно используют психотехники. Так и норовят усыпить бдительность и пробуравить мозги. Каким образом они сидят во власти – это иначе, как только мистикой, не объяснить. Иногда после общения по работе с этими зомби меня разбивала депрессия на два-три дня, настолько всё выглядело безнадёжно. А, может, вы шаман? Дух здешних мест?
– Как это вы пришли к такому заключению? – изобразил он крайнее недоумение.
– Ох, неудачная шутка! Это вы затеяли разговор о магии.
– Хорошо, хоть не за черта меня принимаете. Вы с таким подозрением на меня смотрите! Неужели я так… страшен? – он заглянул, как показалось, прямо в душу тёмными немигающими глазами, так что её тело стало невесомым, сердце на миг замерло, учащённый пульс пробивался от головы до пяток. «Вот это да! Только этого не хватало! Бежать прочь? Разобраться бы для начала, что он действительно из себя представляет… Уж точно нечто неординарное,» – закружилось в голове.
Они долго бродили по Таврическому саду. У неё осталось впечатление живейшей беседы, хотя на самом деле вслух обменивались редкими репликами. По аллеям скакали черные галки, недовольно косились на проходящих и, чуть отлетев, делились впечатлениями. Птицы с любопытством рассматривали пару и каркали озадаченно. Наверное, прошло несколько часов – начало смеркаться, потянуло зябкой сыростью с реки.
– Как было бы славно заглянуть в какой-нибудь погребок и согреться стаканчиком горячего глинтвейна... – вкрадчиво проронил Филипп.
– Я именно так только что и думала.
– Но здесь нигде поблизости не предложат ничего подходящего, и горячительные напитки теперь все больше дрянного качества. Я бы мог предложить вам достойное выдержанное вино из Тавриды у горящего камина, если вы решитесь заглянуть в гости в мою мансарду – это недалеко, всего в паре кварталов отсюда. Поверьте, это вас ни к чему не обяжет, – продолжал он проникновенно.
Он по-прежнему настораживал недомолвками и не внушал ей особого доверия. Однако при этом он держался подчёркнуто почтительно – ни жеста, ни слова, которые могли бы вызвать ее неудовольствие. И потом, совершенно не хотелось спешить в свою коммунальную конуру.
– Звучит заманчиво. Что же, загляну, если не обяжет.
Они подошли к одному из старых доходных домов и поднялись на лифте на самый верх, затем пешком на два лестничных марша, к чердачной двери. Марина шагнула за своим провожатым, и ей показалось, что она выпала из привычного мира. За дверью оказалось небольшое темное пространство вроде коридорчика. Тотчас хозяин распахнул дверь, чем-то чиркнул и зажег огонь в светильнике на стене. В неярком свете открылось низкое, казалось, чуть захламленное помещение, вместе с тем, достаточно чистое и просторное, устроенное наподобие студии. Посреди мансарды в камине белели березовые поленья. Хозяин чем-то чиркнул, и по дровам побежали проворными саламандрами языки огня, потянуло ароматным берестяным дымком. По стенам мансарды под скосами потолка стояли антикварные диваны с подушками и что-то вроде сундуков, темный деревянный пол устилали восточные ковры. Из смотрового окна открывался вид на подсвеченные луной городские крыши.
- Выбирайте себе место поудобнее. Подойдёт кресло-качалка? Кофе? Чёрный, немного сахара? Располагайтесь, сейчас будет сделано, – юркнул Филипп за камин, через четверть часа ловко пристраивая на низкий столик у ног гостьи круглый поднос с причудливым восточным кофейником, нарезкой из сыра, красной рыбы и холодной телятины, с пыльной тёмной бутылкой крымского вина, хрустальной вазой с фруктами и виноградом, круглыми бокалами, столовым серебром. – Здесь ничего особенного, но в окрестных заведениях и этого не предложат.
- Едва ли они держат серебряные подносы, - провела пальчиками по серебряному орнаменту Марина.
Филипп уселся по-восточному на ковер напротив неё. В кресле-качалке оказалось неловко пить горячий кофе, и Марина оглянулась, подыскивая более удобное расположение. Хозяин принёс несколько подушек и вернулся на своё место: «Располагайтесь!» Как ему удаётся так чутко реагировать на её желания, даже раньше, чем сама поймёт? «Чертовски проницателен, словно мысли читает», – думала она. Филипп продолжал развлекать её местными историями, да рассказывал с такими живейшими деталями, словно сам принимал участие в некоторых эпизодах. Ближе к полуночи она всё-таки поднялась, чтобы двинуться домой.
– Прошу вас, останьтесь, – прочувствованно попросил хозяин чарующим голосом, сам, однако, не двигаясь с места.
«Что же это такое, совсем не хочется идти, сердце так странно колотится… Что же, бывают приключения в жизни женщины. Галантный эпизод в романтичный осенний вечер. Может, и не встретимся больше никогда», – промелькнуло у нее в мыслях перед тем, как развернулась и шагнула назад.

http://www.proza.ru/2011/03/23/1449


Рецензии