Две семёрки на счастье

         

     Анн ДИА

     ДВЕ «СЕМЁРКИ» НА СЧАСТЬЕ


   
     ПРЕДЫСТОРИЯ
     (По рассказу Александра Герасимоффа "Кот".)

   
     Жили-были в Санкт-Петербурге три брата. Старший был правой рукой отца, активно участвовал в его деле и по праву считался в семье главным наследником. Средний брат уехал в индийский Гоа, принял там буддизм, наладил бизнес по строительству яхт и стал, как говорится, самодостаточным. Младший — Иван слыл в семье дурачком, но был особенно любим отцом. Пытался учиться за границей, да всё бросал учёбу и плыл по течению жизни, сообразуясь лишь с собственными неясными желаниями. Плыл, разумеется, мимо денег.
     Когда отец погиб, защищая свой бизнес от нечистых на руку людей, старший сын строго и решительно взял его дело в свои руки. Всё взял. Средний, который буддист, от притязаний на наследство отказался. А младшему, Ивану, было позволено взять из родительского дома лишь тряпичного кота на память, которого сшила их бабушка.
     Какое-то время Иван скитался по странам и занимался разными делами, большей частью связанными с приключениями. Однажды он женился в Европе на дочери среднего достатка судовладельца, русского по происхождению. Однако достаток этот не был разделён с молодыми: отец к выбору дочери отнёсся, мягко говоря, прохладно. И вскоре те уехали жить в Санкт-Петербург.
     В один из воскресных дней жена Ивана Катя решила постирать тряпичного кота и, распоров его, обнаружила в нём нефритовый цилиндр.

     ДВЕ «СЕМЁРКИ»

     Иван проснулся от гудения стиральной машины. Он ещё поворочался, зарываясь то в одеяло, то в подушку, но запах кофе окончательно разогнал в нём остатки сна.
     — Смотри, что нашла. — Катя сунула под нос мужу каменный цилиндр зелёного цвета. — Кота твоего распорола, чтобы постирать, а в нём эта штука оказалась.
     Иван повертел цилиндр в руках и по тонкой едва заметной линии понял, что это капсула с плотно подогнанным колпачком. Ещё слабыми спросонья пальцами он с трудом открыл её. В капсуле, распирая её боками, находилась желтоватая плитка, вытащить которую пальцами никак не получалось. Выпив кофе, Иван принёс из кладовки плоскогубцы и некоторое время тщетно пытался уцепиться ими за ребро плитки, но только лишь глубоко оцарапал его.
     — Ну? — услышал Иван за спиной любопытный и в то же время насмешливый голос жены.
     — Баранки гну! Свари ещё кофе. Блин, как же её достать?
     Катя продолжила свои домашние дела. Разложила бельё на сушилке, почистила картошку для супа, вытерла пыль с кухонных полок. Муж озабоченно ходил мимо, пытаясь приспособить что-нибудь для извлечения из капсулы загадочного предмета. Катя вспомнила о кофе, сварила его и, уже разливая бодрящий напиток в чашки, услышала сильный удар и треск разлетающихся по комнате осколков.
     Иван, не выпуская из рук молоток, поднял с пола металлическую плитку, напоминавшую по форме костяшку для игры в домино. Да это она и была — золотая! — разделённая насечкой пополам. На каждой половинке ярко переливались гранями по семь бриллиантовых вкраплений.
     В голове Ивана сплошным потоком пронеслось с десяток версий происхождения необычного игрального предмета. Но путного объяснения этому не было. С картами он свою бабушку ещё помнил, но — домино?! Да ещё в комбинации «семь-семь», чего в этой игре быть не могло! Глубокая, как ночное небо, тайна окутала взор Ивана и сдавила дыхание.
     — Эта… — прошептал он жене пересохшими губами. — Это самое. На чёрный день оставим.
     Несколько дней Иван терзал себя тем, что плохо, непростительно плохо знал он близких ему людей. Вспоминал до мелочей своё прошлое, искал тайный смысл во всех, даже самых обыденных событиях, происходивших в их семье. Однако тайна неожиданно привалившего в виде дорогой штуковины счастья не открывалась. Дойдя в своих догадках до очередного тупика, он переключался на жену и забрасывал её вопросами о прошлой жизни, правда, слушая ответы вполуха, сосредоточившись на своём. Оживился лишь однажды, когда Катя призналась, что в колледже переспала не только с теми парнями, о которых он уже знал, но и с преподавательницей химии.
     Наконец, устав от тяжёлых дум о лёгкой жизни, Иван решил пристроить золотую доминошную фигуру в укромном месте и вернуться к делам насущным. Он приклеил её к зелёной бархотке и поместил в рамочку. А чтобы не искушать гостей их дома таким богатством, рамочку он прикрепил в платяном шкафу жены.
     Иногда, чаще поздним вечером, Иван с Катей садились перед её шкафом и, раздвинув платья, молча наблюдали волшебное свечение бриллиантов, боясь неосторожным словом спугнуть их общую и такую близкую мечту.

     «А вы сами-то, господин судья, часто брали с сантехников квитанции об оплате их труда? Смею предположить, что никогда вы этого не делали. И судите вы меня не за проступок, а за невезение…»
     Чувствуя, что излишне разволновался, Иван отложил письмо и встал из-за стола. Весна сквозь приоткрытое окно наполняла комнату пахучим воздухом. Чирикали воробьи. Капель, как часы, отстукивала ход времени. Всё шло своим чередом, вызывая на душе Ивана досаду от того, что сам он вынужден был отвлекаться на дела совершенно ему неприятные и несвойственные. 
     Два месяца назад сантехник Миша по просьбе Кати поменял у них в туалете подтекавший кран, до которого у Ивана никак не доходили руки. И привинтил, как выяснилось, на метрическую резьбу кран хоть и красивый, но с резьбой другого шага. Где он только взял такой?
     Иван вспомнил, с каким усердием Миша накручивал этот кран, и от возмущения дёрнул плечами.
     Труба не выдержала издевательского обращения и через неделю лопнула в месте соединения, выпустив из себя безудержный поток воды. Лопнула ночью, когда возможности для ликвидации аварии были ограничены. Соседи снизу подали иск на возмещение ущерба, составленный при активном участии коммунальной службы, в которой и работал сантехник Миша и оказавшийся вдруг непричастным к этой злополучной аварии.
     «И откуда такая огромная сумма ущерба — сорок тысяч рублей? Я был у соседей, сам факт ущерба не отрицаю, но по моим подсчётам он тянет всего-то рублей на семьсот. Ещё и на мороженое их сыну останется…»
     Кровь в висках Ивана застучала так, что капель за окном стала сбиваться с ритма. Он прислушался: со двора доносился какой-то посторонний негромкий стук, перекликаясь с капелью.
     «Я ни в коей мере не соглашусь с удовлетворением этого иска, но приму смиренно любое ваше решение…»
     Иван запечатал конверт с письмом и тяжело вздохнул, предчувствуя неизбежность потери денег. Он вышел на балкон. Яркое солнце освещало край узкого петербургского двора. Внизу растекался ручейками талый снег, обнажая грязный асфальт. За столиком возле одинокой шины, обозначавшей клумбу, сидели четверо пожилых мужчин и неспешно играли в домино. Двоих Иван знал, здоровался с ними, иногда коротко разговаривал. Устав от заочного общения с судьёй, от обиды, которая тяжело лежала на душе, Иван накинул куртку и вышел к мужикам.
     — Можно с вами?
     Игроки, давно уже отвыкшие от внимания к себе и своему занятию, поначалу удивились и даже слегка насторожились от такой просьбы. Все они были значительно старше Ивана. Игра в домино не вызывала в них особого азарта, но была хорошим поводом для общения. И даже сегодня, впервые собравшись вместе после холодных дней, приятели больше говорили, чем играли. Говорили о маленьких пенсиях, о здоровье, о бывших коллегах, опрометчиво размахивая руками так, что соседи могли видеть цифры на их игральных костяшках. Однако, поглядывая на Ивана, который молча и очень внимательно следил за фигурками на столе, мужики вскоре сосредоточились на игре, стали шутить, подразнивать друг друга, комментировать ходы прибаутками и громко, но не злобно посмеиваться над проигравшими. Наконец самый старший из них — Николай Палыч, прикурив сигарету на длинном мундштуке, размешал перевёрнутые фигурки и обратился к Ивану:
     — Ну, давай теперь ты вместо Петра, а он пусть поучится в сторонке.
     Костяшки приятно легли в ладонь, как живые, покалывая их своими уголками. Белые точки, сложившись в цифровые комбинации, не только полностью завладели вниманием Ивана, но, казалось, даже оцифровали движение его мыслей. Он сделал свой первый ход, стукнув костяшкой по столу, сколоченному из четырёх обрезков некрашеной половой доски, и выжидательная улыбка застыла на его лице.
     Играли в простого «козла» до ста одного очка. Сидевший «на базаре» вёл запись, выводя карандашом числа на оборотах рецептов, которые с утра отоварил в аптеке приболевший Пётр. Иван, никогда ранее не игравший в домино, освоил его правила и тактику довольно быстро. Лишь однажды вылетев из игры, он затем стал заканчивать розыгрыши, когда цепочка фигур на столе не успевала сделать первый загиб, и его соперники удручённо подсчитывали очки на оставшихся у них доминошках. Не обладая математическими способностями, он не просчитывал возможные варианты, а интуитивно чувствовал каждый ход соперника и так же интуитивно делал свои ходы.
     Компания не замечала ни прохожих, ни течение времени. Солнце уже покинуло двор, оставив над ним темнеющее небо. Притихли воробьи, устраиваясь на ночлег. В некоторых окнах зажглись огни. И лишь стук костяшек, громкий и смачный, хозяйничал во дворе, не зная усталости.
     — Слава труду, мужчины!
     За спиной Ивана стояла Катя с двумя пакетами продуктов. Мужики смущённо закашлялись, завертели по сторонам головами и как будто впервые обнаружили на своих руках часы. Быстро завершив игру, они встали и, пожав друг другу руки, разошлись по домам в приподнятом как никогда настроении.
     Во время ужина Катя, работавшая в проектном институте в отделе отопления и вентиляции, по обыкновению рассказывала о накопившихся за день новостях. О том, что заказчик от торгового центра решил вдруг организовать выпечку хлебобулочных изделий и просит за те же деньги внести изменения в почти готовый проект; что торт, который принесла Дитятьева в свой день рождения, оказался перенасыщен маргарином; что Чусов написал на старом кульмане, который давно уже пора сдать в музей, очередную скабрезность в адрес Золкиной, упорно игнорирующую все его знаки внимания.
     Иван с огромным аппетитом ел картофельное пюре с гуляшом и, чутко улавливая позицию жены по каждой теме, солидарно кивал ей. Однако во взгляде его не было привычного участия, как не было и его уточняющих вопросов, после которых он обычно формулировал их общее мнение по каждому эпизоду её насыщенной событиями работы. Катя почувствовала мужнюю отстранённость, но не смогла словами выразить своё то ли удивление, то ли беспокойство.

     Игра в домино не стала в жизни Ивана всего лишь случайным эпизодом. В последующие дни он, услышав во дворе знакомый стук, несколько раз выходил к мужикам, которые встречали его очень тепло, чувствуя в нём не только умелого игрока, но главным образом молодую энергию, подпитывавшую их изрядно потускневшее свободное время. Вскоре Иван, в достатке имевший свободное время, уже и сам назначал время встреч, всякий раз в ожидании партнёров пребывая в трепетном волнении. И очень расстраивался, когда кто-то из них заболевал или был занят. Тогда он приглашал на замену местных мальчишек, которые уже с интересом посматривали за шумной игрой взрослых и даже поигрывали в домино отдельными компаниями.
     Однажды стол во дворе не выдержал притока молодых энергичных людей и развалился. Его пытались скрепить, подбив снизу обломками старых лыж, но было ясно, что доски эти уже изжили свой век. Да и не хватало одного стола на всех желающих сразиться в домино. Делать новый стол своими силами было хлопотно и не из чего. И тогда Иван пошёл в коммунальную контору.
     Пошёл он туда с двояким чувством: робости и негодования. И если робость в нём была врождённой, как и у всякого просящего гражданина перед государственными учреждениями, то чувство негодования он приобрёл после недавнего суда. Да, судья не внял его доводам и обязал Ивана выплатить потерпевшим соседям всю запрашиваемую ими сумму. Деньги они с Катей нашли с трудом. Точнее, и не нашли даже, а сняли с Катиного банковского счёта. А поскольку это были их последние деньги, то переживали, конечно, сильно. Всё, что смогли они сделать, чтобы утешить себя, так это называть потерпевших от потопа соседей утопленниками. Говорили они так не без злорадства и даже презрительно, будто те вовсе не от потока воды пострадали, а по собственной глупости чуть не захлебнулись в тарелках со щами.
     В конторе Иван столкнулся с сантехником Мишей. Он уже собрался было высказать тому всё, что принято в таких случаях, но Миша, пригнувшись и тихо поздоровавшись, быстро зашагал по коридору к выходу. Иван проводил его злобным взглядом и в невысказанных чувствах решительно вошёл в кабинет начальника.
     Начальник не сразу понял, что пришли к нему не со скандалом, а с заботой о подростках и пенсионерах, которым в наступившем лете совершенно некуда деть себя. Но поняв это, он, однако, не спешил расслабляться и согласно кивать в такт горячей Ивановой речи, в уме соображая, во сколько выльется эта забота. И лишь когда речь зашла собственно о домино и игральных столах, он облегчённо вздохнул. Всё же не спортивную площадку у него просили. А столы да скамейки на своих участках контора и так собиралась обновлять в ближайшее время.

     ИГРА

     Что заставляет человека делать то, что он делает? Где та грань, которая разделяет его свободный выбор от принуждения обстоятельствами? Приобретает человек или теряет, ввинчиваясь в общественную деятельность?
     За свои тридцать лет Иван редко обременял себя обязательствами перед другими. Как, впрочем, ничего не ждал и от других, полагая, что собственное внутреннее спокойствие выше всяких материальных благ. Он не испытывал жажду познания, но поддавался любопытству. Поочерёдно учась в трёх институтах, он не закончил ни одного, чем нисколько не тяготился. Приобретённых начальных знаний по филологии, промышленному и гражданскому строительству и зоотехнии ему хватало не только для общения и понимания сути многих вещей, но и для заработков, которые, правда, были нерегулярными. Для одного крупного поставщика китайских товаров Иван по подстрочнику адаптировал тексты инструкций. Подрабатывал рабочим в фирме по утеплению фасадов. А однажды два месяца провёл в селе, где со знакомыми участвовал в капитальном ремонте коровника.
     Деньги в семью Иван приносил не часто. Но всякий раз они с Катей широко отмечали это событие. Это были дни бодрого настроения и душевной расслабленности, когда можно было ни о чём не думать, гармонично сливаясь с текущей жизнью. Длилась эта безмятежность недолго. И снова на плечи Ивана ложилась раздражёнными думами если не нужда, то природная необходимость человека обеспечивать своё существование. И надо было искать неведомо где и неведомо зачем то, к чему не лежала душа. Пребывая в таком неопределённом состоянии, Иван грустил и был молчалив. И если работал, то добросовестно, но не более того, чем этого требовалось для завершения работы.
     На частый вопрос жены о ребёнке он задумчиво отвечал: «Да подождём ещё. Видишь, как-то не так всё идёт». Катя переживала и терпеливо ждала своё женское счастье, сердцем улавливая настроение своего непутёвого, в общем-то, но любимого мужа. А он в последнее время изменился. Голос его стал твёрже, во взгляде исчезла грусть, речь его стала уверенной, а слова — убедительными. Иван часто улыбался, много говорил о будущем, строил планы или просто фантазировал на самые разные темы: от полёта на воздушном шаре до строительства деревни в глухом карельском лесу у озера, которую они назвали бы Жорес Алф в честь нобелевского лауреата Жореса Алфёрова.
     Кате, конечно же, было по душе такое состояние мужа. Единственное, что её беспокоило, — Иван совсем забросил работу и целыми днями пропадал во дворе.

     Новые столы пустовали совсем недолго. Во дворе Ивана любители домино стояли в нетерпении за спинами рабочих, и как только те ушли, игроки сразу же уселись за новым столом. Да ещё и под навесом от дождя!
     Да, начальник коммунальной службы не поскупился. На его участке строительная фирма возводила мансарду на одном из старых, но ещё крепких домов. Мансарду фирма забирала себе для последующей продажи, но взамен обязалась сделать капитальный ремонт дома и благоустроить территорию. На ремонт начальник с выгодой для себя подрядил своих людей. Чужие материалы коммунальщики не экономили, попутно решая задачи и по своей основной работе. Однако в коротких диалогах директора строительной фирмы и начальника никаких претензий не высказывалось.
     — Материала хватило? — спрашивал директор, обречённо глядя в раздутую смету.
     — Хватило.
     — А осталось?
     — Нет! — жёстко отвечал начальник, заканчивая разговор.
     Так и появились в районе полтора десятка пластиковых столов с навесами от дождя и солнца. Лето уже становилось жарким, дни долгими, и народ неохотно оставался дома. Многие уехали в отпуска и на дачи, но и тех, кто оставался в городе, было немало. Иван, удовлетворив свой личный интерес к домино, теперь ходил по разрозненным группам игроков, давал советы или просто молча и внимательно смотрел за движением костяшек, отчего у игравших напрочь пропадало желание отвлекаться от игры. Было в его взгляде нечто такое, что заставляло людей говорить мало и негромко. Любители выпить пива, устроившись в тени под навесом, при виде Ивана смущённо прятали бутылки. А когда он доставал коробку с костяшками, которую всегда носил с собой, они тут же соглашались сыграть с ним пару партий. Потом ещё пару. Потом ещё. И в следующий раз уже сами по себе оказывались в числе игроков за каким-нибудь из столов.
     Но если для взрослых, не охочих до подвижных игр и не имеющих болезненного пристрастия к компьютеру, домино стало удобным и почти естественным времяпрепровождением, то увлечение им детворой вызывало удивление. Первыми в игру погрузились мальчишки, поначалу, может быть, просто копируя взрослых и с особым шиком припечатывая костяшки к столу. Следом потянулись и обделённые вдруг вниманием девчонки. Составы игроков, до недавнего времени ещё случайные, стали группироваться в постоянные команды. От простого «козла» самые азартные стали переходить к спортивному домино, и вот уже появились первые турниры: двор на двор, ветераны против молодых и даже — владельцы иномарок против владельцев отечественных автомобилей.
     Иван играл не часто, больше организовывал: судил, вёл счёт, чертил на ватмане турнирные таблицы. Вскоре он уже был самым узнаваемым человеком в районе. Ему улыбались как доброму утру. Обычно люди, сталкиваясь с человеком, который на их глазах в чём-то положительно проявил себя, обращаются к нему за советом или же излагают ему жалобу или беспокойство в полной уверенности, что он их и выслушает внимательно, и меры примет незамедлительно. К примеру, увидит какая-нибудь женщина, что её сосед однажды вышел во двор и покрасил оградку цветочницы. Просто так вышел, без всякого принуждения. И в следующий раз она обязательно пожалуется ему, что кто-то из бездомных выломал замок в подвале, а у пятого подъезда бетонный козырёк над входом осыпается. И сосед — не штукатур и не слесарь, а всего лишь олимпийский чемпион по прыжкам с шестом — посмотрит долгим взглядом на этот пятый подъезд и почувствует, как с обречённой неотвратимостью ложится на его плечи ответственность.
     Нет, к Ивану с просьбами не обращались. Все и так прекрасно знали, что нужно делать и делали это с большим удовольствием — играли. И только Катю увлечение мужа никак не вдохновляло. Беспокойство её сменилось недовольством. Поначалу, придя с работы и не застав мужа дома, она искала его, следуя по округе известным маршрутом от стола к столу, от перестука к перестуку. Потом они вместе какое-то время наблюдали за игрой и с сумерками возвращались, говоря ни о чём и думая каждый о своём.
     Думать о своём Кате становилось всё тяжелее. Иван не то чтобы отдалялся и становился чужим, но как будто принадлежал уже не только ей одной. И ладно бы у него появилась любовница — убила бы за это, но хоть знала за что! — но ведь нет! Какая-то бессмысленная примитивная игра с каждым днём всё настойчивее уводила мужа из семьи. Катя не понимала этой страсти, боялась её. И боялась больше не болезненного увлечения мужа, а того, что никто кроме неё не высказывал по этому поводу никакого беспокойства. А играют-то многие! Днями и вечерами, открыто и, что особенно её коробило, со счастливыми безмятежными лицами. Катя уже перестала искать вечерами мужа, чаще обычного звонила родителям за границу и уже начала попивать вино в одиночестве перед телевизором.
     Но в начале осени произошло событие, после которого бестолковое, на её взгляд, занятие мужа получило неожиданный статус…
     Обозреватель популярного петербургского журнала «Смена» Макс Хорнов был уже в том профессиональном весе, когда позволялось писать о том, что волновало, прежде всего, его самого. А волновало его в последнее время поведение сына. Шестнадцатилетний лоботряс, который мог оторваться от компьютерных игр только в случае безудержного поноса, стал вдруг подолгу пропадать на улице. Летом Макс Хорнов значения этому не придавал и даже радовался тому, что сын проветривает «бестолковку», но с началом школьных занятий забеспокоился. Причём придраться к сыну повода-то и не было. Уроки тот делал исправно, вином и сигаретами от него не пахло, взгляд осмысленный, руки не исколоты — не наркотики, слава Богу! Но что? Влюбился? Да как-то не летает в чувстве, стихи не пишет и аппетит стабильно хороший.
     Макс пытался беседовать с сыном, не задавая впрямую вопросы о причине этих перемен, но разговоры ничего не проясняли. На предложения сходить на рыбалку или ещё куда-нибудь сын реагировал вяло, как и на предложение научиться игре в преферанс, хотя до этого он настойчиво и безуспешно просил об этом вечно занятого отца. Сын не выглядел ни озабоченным, ни подавленным, был приветлив с родителями, отзывался на просьбы. И лишь когда наступало его свободное время, он перед тем, как уйти из дома, задумчиво улыбаясь, смотрел в окно, ловко перебирая пальцами… нет, не фингер, не этот малюсенький игрушечный скейтборд, подаренный ему отцом на день рождения, а доминошную костяшку! И отец всё понял.
     Через две недели в журнале «Смена» появилась большая статья Макса Хорнова о возрождении увлекательной игры домино, ставшей поистине массовой в отдельно взятом Невском районе Санкт-Петербурга. С обложки журнала, олицетворяя собой преемственность поколений, смотрели на читателей: сын Макса Хорнова, Николай Палыч и в центре Иван — талантливый организатор и энтузиаст доминошного дела.
     Ещё через месяц Ивана пригласили на беседу в районную администрацию.
     Разговоры управленцев о том, как эффективно пополнить деньгами городской бюджет, редко бывают короткими и внятными. Другое дело — как сэкономить? С этим всё гораздо проще. После выхода статьи и оживлённого обсуждения темы в интернете одна умная голова предложила сократить в будущем году расходы на спорт, но взамен активно развивать и популяризировать домино. Выгода очевидная: кроме стола и коробки с костяшками для этой игры ничего не требуется. Дешевле, чем шахматы! Но в шахматах ещё и соображать надо — какая уж там массовость при таких нагрузках на мозги?! А тут стучи да пристраивай, если есть что! И не надо ничего просчитывать, а всего лишь — уметь считать до ста.
     В итоге в спортивном комитете администрации района была образована секция домино, которую было предложено возглавить Ивану. Он согласился. Правда, тут же обратился с просьбой обеспечить доминошников на зимний период свободными помещениями в крытых физкультурных комплексах. В первой просьбе новоиспечённому коллеге решено было не отказывать.

     Свечение золотой плитки не перекрывал даже свет настольной лампы. Иван, высунув язык, тяжело сопел и кончиком отвёртки пытался выковырнуть из оправы один из бриллиантов.  Несколько раз отвёртка соскальзывала и вонзалась в бархотку, оставляя на ней глубокие раны. Иван нервничал и тихо ругался.
     Катя сидела в кресле и молча наблюдала за мужем. На коленях её устроился рыжеватый щенок — эрдельтерьер Прохор, который, играя, покусывал Катину руку, когда она гладила его, перебирая пальцами по кучеряшкам.
     В новогодние каникулы Иван решил провести первый выездной турнир по домино в Вологде. Договорился с вологжанами, где местные энтузиасты уже осваивали эту игру, подобрал команду из шести ребят. Однако денег на дорогу и проживание администрация ему не дала. А все уже настроились. И даже Катя, узнав об отказе, огорчилась и всячески подбадривала мужа. Более того, она согласилась, при этом, правда, тяжело вздохнув, с предложением Ивана продать пару бриллиантов из их чудесной золотой доминошки и всё-таки съездить на турнир.
     Да, Катя была другая, счастливая и спокойная. И не только потому, что её радовал статус мужа как пусть незначительного, но всё же государственного чиновника, и он продолжал заниматься малопонятным для неё делом уже официально и за зарплату. Катя была беременна. Но первым пополнением в их семье стал милый щенок Прохор. Как сказал Иван, это чтобы приручить себя к заботе о маленьких и чтобы их будущий ребёнок  не скучал со взрослыми.
     — Есть! Вот ведь как… — вскрикнул Иван, но тут же осёкся.
     К их изумлению, как только бриллиант проскакал по столу, плитка погасла. Да и сами камушки стали бледными и матовыми, словно глаза несвежей рыбы.
     — Не понял. Электрическая что ли?
     Иван вложил камушек в оправу. И плитка засветилась как прежде. Несколько раз он вынимал и вставлял камушек, и всё повторялось вновь. Никаких контактов в оправе даже через лупу видно не было, никаких скрытых мест для элементов питания на теле плитки тоже. И уж тем более не было никакого объяснения этому феномену.
     Через час после тяжёлых и неопределённых раздумий Иван вернул рамку со светящейся золотой плиткой на место.
     — Кредит возьмём, — устало произнёс он.
     Катя, прислонившись к его плечу, согласно кивнула.
     Но кредит брать не потребовалось. Узнав о беременности дочери, Катин отец вдруг расщедрился и прислал ей накануне католического Рождества несколько тысяч евро.

     БОЛЬШАЯ ИГРА

     Экономические расчёты по развитию домино полностью оправдывали надежды спортивных функционеров. Оно развивалось, почти не оттягивая выделенные на спорт деньги и с поразительной быстротой пополняя ряды доминошников. Такой эффект массовости и дешевизны не мог остаться незамеченным старшими по рангу функционерами  из городской администрации. Особенно после февральского скандала, который хоть и не проредил ряды чиновников, но нервы им потрепал.
     В том месяце были выделены деньги на участие в молодёжном турнире в испанском городе Севилья десяти петербургских теннисистов. Однако получилось так, что восемью из этой десятки оказались чиновниками с жёнами. Более того, в предотъездной суматохе двум теннисистам, которых всё-таки брали на турнир, эти самые чиновники забыли сделать визы. Так и поехали без них. Потом уже, в отчёте, цель поездки задним числом была заменена на что-то вроде «изучения опыта организации спортивных турниров». Дело замяли, но осадок остался. Тут-то и обратили внимание на чудака-организатора доминошной забавы из Невского района.
     В апреле, спустя год после обнаружения золотой плитки, Иван стал главным по домино уже в масштабе всего Санкт-Петербурга. Всего за год с того дня, как он впервые взял в руки костяшки! Карьерному росту Ивана способствовали не только простота, дешевизна и массовость этой игры, не только желание чиновников сэкономить на расходах в свою пользу. Массовое увлечение домино гражданами обоего пола и разного возраста было не понятно властям города. Никто не мог толком объяснить сути популярности этой незатейливой игры и к чему это всё может привести. На всякий случай было решено — уже не спортивными функционерами — придать народному увлечению организационную форму и следить за его развитием.
     Иван был весь в работе. В городском спорткомитете его «подселили» в небольшой кабинет, где теснились шесть столов. И все были заняты. Поняв, что собственный стол ему сюда не впихнуть, Иван разложил свои бумаги на широком подоконнике рядом с облезлым горшком, из которого торчали голые ветки пахистахиса. Это и стало его рабочим местом. Впрочем, появлялся он тут редко — лишь утром, придя на работу, да на совещаниях, на которых откровенно скучал и нетерпеливо глядел в окно. Город ждал его. Город звал его.
     Обретя официальные полномочия, Иван стал вхож в кабинеты начальства любого уровня. На предприятиях, в школах, в больницах его принимали, если не с радостью, то с облегчением. Повальное увлечение «забиванием козла» настораживало руководителей, они подсознательно видели в этом угрозу производительности или успеваемости, хотя явного повода для беспокойства не было. Они и сами не прочь были в свободное время постучать костяшками. Но всё-таки. А тут пришёл человек из администрации и внятно объяснил, что домино — это не просто забава, а игровое действие, посредством которого человек освобождается от всего наносного и сиюминутного, сосредотачивает в ходе его усилия на повышении своих умственных и душевных кондиций, формирует в себе навыки разумного благопристойного жития. И всем всё становилось понятно. И руководители уже сознавали, что надо организовать игровую зону, обеспечить её всем необходимым и назначить ответственных сотрудников для проведения турниров, чтобы, так сказать, в состязательности добиваться того, о чём верно и умно говорил этот приятный молодой человек — Иван то есть.
     Коллеги над Иваном посмеивались, считали его чудаковатым и лишённым окружающих радостей жизни. Он не пил вино, не сплетничал о начальстве, не заигрывал с женщинами из других отделов, не мерил свою зарплату с доходами других, не говорил о футболе. Он просто работал и работал, как робот, за что коллеги прозвали его Доминатором. Особенно это прозвище веселило крепких парней из отдела спортивных единоборств. Если им случалось встретить Ивана в коридоре, то они старались как можно крепче пожать ему руку или уж очень по-братски похлопать по плечу, как бы давая понять тому, что прозвище это он носит в шутку, а вот каждый из них звался бы так вполне заслуженно и без всяких там улыбочек.
     Вскоре, однако, насмешки в его адрес сменились недоумением, которое в свою очередь переросло в раздражённую зависть. От элемента досуга, от местечковых турниров игра в домино к середине лета вышла на довольно высокий уровень. А после проведения первенств районов на сентябрь был уже назначен старт чемпионата города по спортивному домино. Немыслимый успех для любого пропагандиста и организатора, учитывая сроки, за которые всё это осуществилось!
     Более того, игра через Интернет и личные контакты петербуржцев быстро распространялась по всему Северо-Западу России. Во время летних каникул было запланировано около сотни «гостевых» турниров, когда студенты и школьники выезжали в ближайшие регионы, где проживали у местных участников, после чего организовывался ответный выезд на тех же условиях. Расслабленные обилием дешёвой водки финские туристы увозили на родину вместе с сувенирами и коробочки с доминошными костяшками, а потом дома, трезвые, стучали ими и с теплом вспоминали прекрасно проведённое в Петербурге время. Водка же послужила поводом для распространения домино в Прибалтике. Неумолимо и нервно отдаляясь от России, прибалтийские страны тянулись к Западу, оставляя за собой пугающий образ вечно пьяного и непредсказуемого соседа. И как дети порой передразнивают пьяных взрослых, так и в этих странах завелась традиция при распитии русской водки забавлять себя и гостей примитивной и грубой, по их мнению, игрой в домино.
     Но самый мощный и неожиданный толчок к развитию домино получило осенью в день открытия Чемпионата Петербурга. Впрочем, до этого случилось ещё одно заметное событие.
     В июле Катя родила девочку.
     Никогда в жизни Иван не получал столько поздравлений и подарков. Даже родной спорткомитет, где он уже был знаменитостью, за всё это время не отметил его ни премией, ни грамотой. А тут ему торжественно вручили массивный герб Санкт-Петербурга, вырезанный из шпона разных пород дерева, и выделили немалую сумму на банкет в кругу коллег. Правда, на банкет он не попал, поскольку забирал в этот день жену из родильного дома.
     Иван, придерживая рукой любопытного Прохора, долго и внимательно смотрел на дочку, запелёнатую в отцовскую рубашку по совету Николая Палыча, мол, так дитё быстрее привыкнет к отцу. Странно и удивительно Ивану было видеть частицу самого себя, прикасаться к этому сморщенному живому существу и ловить на себе ответный взгляд, смущаясь, словно на него посмотрели из будущего. Счастливая и слегка уставшая Катя разговаривала на кухне с немногочисленными гостями. Заходя в комнату, она улыбалась, радуясь удивлению мужа такому милому и дорогому подарку.
     Дочку назвали Анитой в честь жены Николая Палыча, бойкой и весёлой женщины, которая в последние месяцы, пока Иван всецело был погружён в работу, много помогала Кате по хозяйству, делилась с ней материнским опытом и просто скрашивала одиночество Катиного декретного отпуска. Сам Палыч, почувствовав себя обделённым вниманием жены, не роптал, а как-то так потихоньку и естественным образом стал частым гостем в квартире Ивана. Здесь ему был и обед, и разговор по душам, и даже мелкие поручения от своей Аниты, которые он выполнял добросовестно и с большим удовольствием. Если, конечно, не был занят игрой в домино.

     «Охта-центр» рассорил петербуржцев ещё на стадии обсуждения проекта. Крупнейший в России газовый монополист, за спиной которого маячила фигура могущественного премьера, от переизбытка денег и амбиций решил построить его в виде 400-метровой скрученной башни с остроконечным колпаком в исторической части Санкт-Петербурга. У горожан сразу захватило дух — у одних от возмущения, у других от восхищения. Первые ссылались на высотный регламент и предостерегали, что эта «кукурузина» изуродует облик города. Вторые полагали, что не следует архитектуре оставаться в глуби веков и предлагали шагнуть в будущее. В обоих лагерях выступали видные общественные деятели, проводились независимые экспертизы с противоречащими друг другу результатами, проходили акции протеста и поддержки проекта. К спорам подключились международные организации по охране культурных объектов и отдельные члены российского правительства. И лишь газовый монополист, избегая публичности и персональной ответственности, невозмутимо гнул свою линию.
     У губернатора Санкт-Петербурга Валентины Ивановны Матвиенко возможности уклониться от проблемы «Охта-центр» не было. И если душа её льнула к деньгам монополиста, то чувство самосохранения призывало прислушаться к возмущённой части населения — большей части, что особенно удручало губернатора.
     Строительство башни, а также прилегающих к ней зданий делового центра всё-таки началось. Медленно и осторожно, с многочисленными обещаниями властей «окультурить» все соседние территории, создать в новом деловом комплексе центры досуга и развития молодёжи, учесть при строительстве все разумные замечания обеспокоенной общественности. Хотя общественность беспокоило лишь одно — высота возводимой башни.
     Город роптал и с замиранием тысяч сердец поглядывал в сторону стройки: не появилась ли над крышами пресловутая «кукурузина»? Появилась. Нарисовалась, уродина. Это уже поняли и её сторонники. Но напряжение достигло своего апогея, когда этажи «Охта-центра» приблизились к психологической для петербуржцев высоте в сто двадцать метров, как у символа Санкт-Петербурга — Петропавловского собора. В окружении губернатора этого дня ждали с огромным волнением, понимали, что восторгов не будет, будет грандиозный скандал под стать архитектурному замыслу. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы идти дальше, то есть выше. Конечно, власти готовы были отстаивать строительство и силой, которой у неё было предостаточно: вокруг объекта уже располагались многочисленные посты милиции и военизированной охраны. Но это был крайний вариант с вполне вероятными кадровыми потерями, с испорченным имиджем, а главное — репутацией. (Если испорченный имидж только суживал возможность заработать деньги, то рухнувшая репутация конкретно грозила потерей того, что уже есть.) Все традиционные методы убеждения горожан были использованы, и власти сосредоточили свои усилия на том, чтобы отвлечь общественность от этой болезненной темы. Нужна была оригинальная идея, неожиданный ход.
     И он был найден.

     В первое воскресенье сентября состоялось открытие Чемпионата Санкт-Петербурга по домино, которое Пятый телевизионный канал транслировал на всю страну. Лёгкий вертолёт с телеоператорами на борту низко пронёсся над Невой, выдавая в прямом эфире картину набережной, затем развернулся у моста и над широкой улицей нырнул в скопление зданий. И вскоре он вылетел на обширную стройку, где на фоне изрытого и ощерившегося сваями нулевого цикла возвышался многоэтажный скелет будущего «Охта-центра». Приблизившись почти вплотную к основанию башни, вертолёт закружил вокруг неё, медленно поднимаясь по спирали.
     Иван стоял рядом с губернатором перед нацеленными на них микрофонами и от смущения даже не слышал, о чём она говорит. Пахнущий сладкими духами рукав её розового пальто мелькал перед ним в такт речи, касаясь меховой манжетой его  носа, когда Валентина Ивановна слегка поворачивалась в сторону Ивана и говорила… ну да, о нём. О том, какой замечательный он человек, бескорыстный энтузиаст, бесконечно любящий своё дело. О том, как замечательно, что возродилась в нашем славном городе народная игра домино. И о том, что любимая всеми игра не только возродилась, а достигла при неустанной поддержке властей небывалых высот. Тут Валентина Ивановна развела руками, давая возможность всем присутствующим на церемонии лицам оценить масштаб события.
     С верхотуры башни «Охта-центра», воздвигнутой пока лишь на треть от запланированной высоты, город уже представлялся игрушечным. Шум его улиц был едва слышен, окраины тонули в пасмурном низком небе, Нева казалась случайно оброненным отрезком серебристой тесьмы. Собравшиеся ёжились от холодного ветра и плотнее прижимались друг к другу, со страхом глядя на вертолёт, который кружил на уровне их глаз. От масштабности вида некоторых покачивало, а от сознания того, что эта башня станет в три раза выше, у многих противно ныло в животах. Наконец в центре площадки раздались бодрые голоса организаторов, возвращая всех к теме сегодняшней встречи.
     Первый матч чемпионата решено было провести прямо здесь. Почётное право первого хода традиционно в таких случаях предоставили губернатору. Валентина Ивановна села на место одного из участников за белым мраморным столом и из общей кучи отсчитала себе шесть костяшек. Седьмая — «один-один», с которой начинают игру,  была уже отобрана и лежала перед ней. Энергичные телеоператоры, с разных ракурсов отражая важность момента, раздвинули круг зрителей. Пиротехники зажгли фитили. Валентина Ивановна, крепко зажав пальцами доминошную костяшку, подняла руку над головой и весело крикнула: «Ну, с Богом!». И со всей своей начальственной мощью ударила по столу.
     В залпе салюта никто не расслышал отчаянного губернаторского «ох, ёпля!», но по перекошенному лицу Валентины Ивановны поняли, что случилось что-то ужасное. Она схватилась за руку и скрючилась над столом, по которому тянулся кровавый след.   Широкоплечие охранники мгновенно облепили свой «объект», озираясь в поисках источника угрозы. Телеоператоры, отвлекая от себя их внимание, тут же задрали видеокамеры к небу. Толпа чиновников всколыхнулась и на несколько долгих секунд пригнулась к бетонному перекрытию.
     За годы правления Валентина Ивановна выработала в себе привычку крепко держать всё в своих руках. И если ситуация вдруг уходила из-под её контроля, она не по-женски грозно могла стукнуть кулаком по столу, добиваясь от подчинённых понимания и послушания. Вот и сейчас, удерживая в кулаке доминошную фигуру, обуреваемая противоречивыми чувствами облегчения и тревоги за судьбу порядком измотавшего её «Охта-центра», она даже не подумала разжать пальцы, когда припечатывала фигуру к мраморному столу.
     Обмотав окровавленные пальцы носовым платком, Валентина Ивановна тихонько постанывала, пытаясь унять боль. Вокруг неё суетились люди, готовя губернатора к эвакуации. Телевизионщики, не зная, что им делать, то создавали в эфире искусственные помехи, то давали картинку с панорамой города. Отодвинутые от стола игроки уныло стояли рядом с Иваном у самого края башни. Пробежавший мимо председатель городского спорткомитета зло бросил им: «Доигрались, мать вашу! Катитесь к чёртовой матери со своим домино!».
     Так одно неловкое движение в один миг сменило праздничную атмосферу на ощущение полного провала. Провала для всех — и для чиновников с их затеей, и для спортсменов с их чемпионатом. Досада и злость витали в воздухе, до этого казавшемся свежим и бодрящим. Всё было кончено, едва начавшись.
     И тут губернатору позвонили…

     Президент России Дмитрий Медведев тяготился влиянием своего могущественного премьер-министра. Не то что бы он чувствовал себя несвободным в плане принятия решений или обязанным тому за свой высочайший пост. Это как раз президента устраивало, избавляло его от лишней головной боли. Он мог, не задумываясь, согласиться с любым предложением премьера, будь то внутренние дела или внешнеполитические, полностью доверяясь опыту своего старшего по возрасту товарища и не любопытствуя насчёт его мотивов. Но вот в личных с ним отношениях, на бытовом, так сказать, государственном уровне тяготился.
     В отличие от активного и хорошо физически развитого премьера Дмитрий Медведев предпочитал отдых домашний, а ведение дел — кабинетное. Он, конечно, участвовал во встречах, бывал на выездах, но всё это легко укладывалось в его представление о государственной службе, в которой он выделял прежде всего мыслительный процесс. Он даже сознавал необходимость своего присутствия в местах значительных катастроф и общественных конфликтов, хотя чувствовал себя при этом неуверенно и подавленно. Но вот чего он не мог принять и от чего старался уклониться любыми способами, так это работа над имиджем власти в своё свободное президентское время. Это премьеру с его военной подготовкой было легко погрузиться на подводной лодке на дно моря, пролететь над страной в кабине боевого истребителя, высадиться в центре догорающей от пожара деревни, спуститься на лыжах по крутому горному склону, а потом на волне народной любви источать оптимизм и уверенность в собственных силах.
     Президент же, ещё со школьной поры избегавший физических нагрузок над собой,  для создания образа всесторонне развитого руководителя выбирал более спокойные занятия, не сопряжённые с грубой силой и риском для здоровья. Он много времени уделял Интернету, даже создал там свой личный сайт для общения с народом. Более того, выдвинул идею создания «электронного правительства», что, по его мнению, значительно упростило бы  общение граждан с бюрократическим аппаратом, а для него самого, как он надеялся, сократило бы количество почти ежедневных встреч с энергичным премьером.
     Увлекался Дмитрий Медведев и фотографией. И за короткое время от тёплых воспоминаний о своём первом примитивном фотоаппарате дошёл до разговоров о возможной персональной выставке. На официальных приёмах он по-свойски общался с фотокорреспондентами и даже давал им советы по поводу выбора наиболее удачной точки съёмки, чем сильно нервировал свою охрану и вносил сумятицу в строгий протокол встреч.
     Ещё одним увлечением президента с недавних пор стала игра в домино. Он, конечно, играл в детстве пластмассовыми доминошками с наклеенными на них фигурками животных, Но в последнее время, наблюдая за событиями в Интернете, немало удивлялся тому, как растёт популярность этой игры — уже не детской, но всё равно какой-то несерьёзной, как ему казалось, забавой. Но попробовав раз-другой сыграть в домино со своими помощниками, президент неожиданно для себя втянулся в эту игру. И стал играть регулярно и на самом высоком персональном уровне.
     Вот и этим воскресным днём Дмитрий Медведев собрал в своей резиденции в Ново-Огарёво главу своей администрации, министра финансов и губернатора Московской области. Наскоро выпив кофе и обсудив погоду, компания перешла в небольшой кабинет, где на столе с бронзовыми ножками её уже дожидалась коробочка с доминошками, сделанными из кости мамонта — подарок президенту от одного сметливого сибирского промышленника.
     Игра, правда, началась не сразу. Едва все расселись за столом, как главу государства неожиданно навестил премьер, чья государственная дача находилась неподалёку. Попросив партнёров не шуметь, президент вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.
     — Что делаешь? — бодро спросил президента премьер. — Слушай, у десантников турнир по дзюдо проходит на базе в Кубинке. Сегодня как раз тяжеловесы выступают. Поехали, покидаем их через бедро?
     От такого предложения у президента сразу заныло в животе.
     — Да я не могу, — слабым голосом ответил он.
     — А что так?
     — Мне документы надо почитать, потом указики ещё подписать.
     — Какие указики? — насторожился премьер. Лицо вмиг его стало бледным и холодным.
     — Да я это не в том смысле и масштабе, что указы указывать, — спохватился президент, поёжившись под острым взглядом премьера. — У меня же день рождения скоро, вот Светка и попросила план набросать: ну там, что есть будем, кого звать, конкурсы там всякие. Ну, вы же знаете, как жёны всё заранее хотят. Не могу я сегодня, никак мне.
     Выслушав президента, премьер улыбнулся и, потрепав того за лацкан пиджака, попрощался.
     — Ну, как хочешь. Надеюсь, я буду в числе приглашённых? — пошутил он напоследок. — Привет жене!
     Компания встретила президента немым вопросом. Дмитрий Медведев неспеша занял своё место и облегчённо вздохнул.
     — У них своё дзюдо, а у нас своё домино, — ловко пошутил он, и все дружно рассмеялись.
     Через два часа увлечённой игры губернатор Московской области предложил сделать перерыв и вышел покурить в гостиную. Игра у него шла неважно. Он нервничал и даже злился. Чтобы хоть немного отвлечься и успокоиться, губернатор попросил обслугу включить телевизор. И как только экран загорелся, закричал:
     — Идите скорее сюда! Смотрите, Матвиенка в домино играет. Оборжаться можно!
     Бывший военный в чине генерала, губернатор не то что бы недолюбливал женщин во власти — он их вообще терпеть там не мог, считая, что «нечего им титьками из общего строя выпирать». И, конечно, увидев свою коллегу, да ещё за сугубо мужским занятием, он не мог не позлорадствовать.
     Дмитрий Медведев с чашкой горячего кофе встал за креслом, в котором сидел похохатывающий генерал. Сквозь табачный дым президент разглядел знакомый контур «Охта-центра» и, минуту поразмышляв, попросил секретаря соединить его с губернатором Петербурга. При этом он поднял указательный палец, давая понять своим партнёрам, что разговор будет серьёзным.

     — Господин президент? Здравствуйте, Дмитрий Анатольевич! — Валентина Ивановна выпрямилась, придавая своему лицу выражение государственной важности. Окружавшие её чиновники замерли.
     — Что там у вас за мероприятие, Валентина Ивановна?
     — Так это, чемпионат открываем и всё такое.
     — Ну, про «всё такое» я в курсе, хорошо придумали. А играете во что?
     — Так это, домино у нас.
     — Да я вижу, что не шашки. А играете-то во что?
     Валентина Ивановна обвела всех беспомощным взглядом и неуверенно то ли ответила, то ли спросила:
     — В «козла», что ли…
     — В спортивное домино! — донёсся из чиновничьей массы громкий шёпот председателя спорткомитета.
     — Ой, спортивное домино у нас, Дмитрий Анатольевич! — взбодрилась губернатор. — Весь город играет. Вот мы и решили помочь людям организоваться и праздник им устроить.
     — А что у вас там за неполадки с трансляцией? Мы тут только помехи да панорамы города видим, а хотелось бы и игру посмотреть.
     — Да это наши телевизионщики не привыкли на такой высоте работать. Всё на красоту нашего с вами родного Петербурга отвлекаются. Но сейчас мы наладим картинку! Буквально через минуточку! 
     На последних словах Валентина Ивановна призывно замахала окровавленным кулаком своим помощникам, и вся площадка пришла в движение. Телевизионщики быстро перенацеливали аппаратуру на игральный стол. Председатель спорткомитета рванулся к лестничному пролёту. С лица губернатора вытерли слёзы боли, замотали раненную руку чистым платком и посоветовали ей держать руку за спиной, чтобы избежать лишних вопросов президента.
     — Назад! Бегом на место! Вас кто отпускал?! — кричал председатель спорткомитета, догоняя Ивана с игроками, которые спустились уже на три этажа. — Праздник людям хотите испортить? Играть! Бегом!
     Через две минуты открытие Чемпионата Петербурга по домино в прямом эфире возобновилось.
     — Кстати, Валентина Ивановна, насчёт «козла» вас хотел спросить, — продолжал разговор президент. — Мы тут по-любительски в «морского» поигрываем иногда, и у нас споры возникают. Вот если я, например, уже на карандаше и завёл игру с дубля-шесть. И проиграл. Ну, к примеру, говорю. То я выбываю по любому или только если привёз себе больше четвертака? Хотя да, что я с вами-то. А у вас там нет рядом грамотного человечка?
     Валентина Ивановна опустила телефон и обречённо вымолвила своим помощникам:
     — Про козла морского спрашивает. Блин, что отвечать-то?
     Помощники растерянно пожимали плечами.
     Тут Иван, стоявший в ближнем круге у игрального стола, получил мощный удар коленом под зад от председателя спорткомитета и выскочил вперёд.
     — Конечно, Дмитрий Анатольевич, есть такой человек! У нас тут всё на высшем уровне в прямом и переносном смысле. Сейчас трубочку передам. Иваном его зовут.
     Иван говорил с президентом и одновременно наблюдал за игрой. Но когда он почувствовал, что всё внимание сосредоточилось на нём, вышел из кольца зрителей и остановился у самого края башни, вызвав недовольство чиновников. Однако никто из них не решился ни остановить его, ни выразить это недовольство вслух. Все стояли у стола и смотрели в сторону Ивана, кто с завистью, кто с ненавистью.
     Лишь через долгих двадцать минут Иван, заканчивая разговор, направился в сторону губернатора.
     — И вам спасибо, Дмитрий Анатольевич! — прощаясь, сказал он и протянул телефон главе города.
     Валентина Ивановна широко улыбнулась в телекамеру и живо поднесла телефон к уху. Но телефон уже молчал.

     Иван ловко доставал из глиняного горшка запечённые в нём пельмени и отправлял их в рот, закатывая от удовольствия глаза к потолку.
     — Вкуснотища-то какая! Слушай, Кать, давай теперь всё в этом горшке готовить. Даже детскую смесь. Я думаю, Аните тоже понравится.
     Катя, счастливая мама, сидела с Анитой на руках напротив мужа и нараспев приговаривала:
     — Доча слушает, папа кушает. Папа первенство открыл, с президентом говорил.
     — А, кстати, откуда у нас этот горшок?
     — Палыч шайбочку искал, всю кладовку обыскал. И нашёл её в горшочке, в нём шурупы и гвоздочки. Ну а бабушка Анита закричит ему сердито: «Ну-ка дай сюда горшок, бестолковый ты дедок!». Мыли мы горшок весь день, запекли мы в нём пельмень.
     — Да у нас тут целый клад, получается! Надо же, живём и не ведаем, что имеем. Ну, давай выпьем за добрых соседей наших!
     Иван из опорожнённой наполовину бутылки налил коньяка в чайные чашки. Коньяк он принёс с работы. После сегодняшнего мероприятия, уже у подножия «Охта-центра», его выловил в толпе председатель спорткомитета и ткнул его в грудь бутылкой. «Вроде, пронесло. Губернатор, похоже, довольная. Но я ещё поработаю с ней на банкете. Блин, опять допоздна пахать! Держи, отметьте с ребятами!» — быстро проговорил председатель и убежал в сторону вереницы дорогих машин, которые одна за другой отъезжали от строящейся башни. Отмечать старт чемпионата доминошники не стали, но, помёрзнув и понервничав на высотке, сделали по глотку прямо из горлышка. На том и расстались, пожелав друг другу удачи.
     После ужина Катя с Иваном, устроившись на ковре перед платяным шкафом, наблюдали свечение золотой плитки. Анита и Прохор лежали между ними. Пёс поначалу недовольно вздрагивал, когда Анита во сне теребила его шерсть своей ручонкой, но, видя, что хозяева совершенно спокойны, уткнул мохнатую морду в лапы и затих. А вскоре, увлекаемый тишиной и нежным светом, протяжно вздохнул и заснул.
     — Столько невероятных событий произошло в последние полтора года, что я даже не знаю, чему мне не верить больше, — тихо сказала Катя. — Кажется, наша чудесная плиточка приносит удачу.
     Иван лишь улыбнулся и обнял жену.

     НАРОДНАЯ ИГРА

     В том, что строительство «Охта-центра» продолжилось уже без всякого препятствия со стороны общественности, президент Медведев увидел заслугу не только собственной прозорливости, но и магической силы домино. Он решил придать этой игре общероссийский народный статус, а заодно избавиться от некоторого чувства неловкости от того, что был вынужден за чередой важных  государственных дел скрывать от семьи и премьера своё увлечение игрой в костяшки. Через месяц Иван был вызван в Москву для обстоятельного разговора с министром спорта.
     Министр Мутко был опытным чиновником. Он хорошо знал, что если затеваемое дело проходит под эпитетом народный, то это говорит не о его масштабе и значении для страны, а о статусе причастных к этому делу лиц. Неважно, что дело как всегда будет делаться долго, плохо и дорого. Важно кто и сколько на этом заработает. Слушая Ивана, министр Мутко задавал ему осторожные вопросы насчёт финансового и кадрового обеспечения организации народной игры. Однако петербургский энтузиаст, которого настойчиво просил принять сам президент, упорно уходил от них и говорил, что чуть ли не один курирует игру в домино в целом регионе. Про деньги вообще заявил, что получил их за полгода столько, сколько примерно стоит кресло, в котором сидит министр Мутко. От такого сравнения министр поёжился и нервно постучал пальцами по подлокотникам. Он уже понимал, что президент задумал нечто глобальное, о чём пока мало кто знает. И тут было важным не прогадать и оставаться при делах.
     Ничего толком от Ивана не узнав, кроме того, что игра в домино простая, доступная и увлекательная, министр Мутко предложил ему поездить по стране и донести до местных спортивных чиновников мысль о необходимости срочного развития этой игры во всех областях России. Обещал обеспечить Ивана самыми высокими полномочиями для такой миссии и своё личное содействие зарождающемуся народному делу. Про себя министр подумал, что, может быть, за это время ему откроется суть этой затеи.
     В середине октября Иван отправился в командировку по стране. С собой он взял журналиста Макса Хорнова. Иван пропагандировал домино и делился опытом по организации этой игры, Макс писал репортажи, которые публиковались в центральной прессе и в Интернете на сайте Министерства спорта. Поначалу встречались только со спортивными чиновниками, но когда в новостях на Первом канале телевидения показали сюжет из Рязани, где президент на одном из заводов сыграл партию в домино с рабочими, к посланцам из столицы стали проявлять внимание и губернаторы. Ивана и Макса уже не просто ждали на местах, а тщательно готовились к встречам. Если в южных областях, с которых началась их поездка, отделы домино при спорткомитетах образовывались после их отъезда, то за Уралом это происходило уже на их торжественных встречах с губернаторами.
     Впрочем, образование доминошных отделов являлось лишь формальным подтверждением того, что игра уже была популярна в народе. Но если Иван (и в меньшей степени Макс) расширял границы этой популярности от любви к игре, то власти — от любви к народу, заодно настойчиво напоминая последнему о своей неустанной о нём заботе. 
     Чем дольше длилась командировка, тем меньше становилось работы у Макса. О народной игре много писала местная и центральная пресса, шли репортажи по телевидению. Макс заскучал. Иван был окружён вниманием официальных лиц, без устали что-то рассказывал, играл выставочные партии в домино с чиновниками и любителями игры и был занят ежеминутно. Даже поговорить им было некогда. И Макс стал обращать внимание на окружение официальных лиц, в котором было немало симпатичных девушек и которые тоже часто не знали, чем себя занять, пока их шефы осваивали тактические тонкости домино. На их наивные вопросы о своей роли в пропагандистской акции Макс отвечал, что по просьбе президента пишет роман о современной российской глубинке, о людях и их чаяниях, об их мечтах и тревогах. «Президент хочет знать о каждом» — вкрадчиво говорил он девушкам, и те охотно открывали ему свои души. Правда, вопросы о том, что он написал до этого, ставили Макса в тупик. Он уныло перебирал своё журналистское прошлое и вдруг стал понимать, что всё им написанное не имеет к реальной жизни никакого отношения. Реальная жизнь, как выяснялось, не вписывалась в редакторские установки, выпирая острыми углами из газетного формата, была ярче и богаче самого стерильного информационного позитива.
     Как-то Макс, скучая в гостиничном номере, за ночь написал два рассказа о вымышленном герое Стинни — бесшабашном парне, грубоватом и в меру циничном, который принимал жизнь такой, какая она есть, защищал друзей своих и во всех ситуациях оставался самим собой. Девушки, разделявшие одиночество Макса, пока Иван пропадал на мероприятиях, были в восторге от рассказов. Тогда Макс написал ещё. И быстро почувствовав вкус к писательскому ремеслу, задумался над романом. В Норильске, где уже стояли сильные холода, и женщины тундры безвылазно поддерживали тепло своих очагов, он устранился от сопровождения Ивана, ушёл весь в себя и загрустил в творческом поиске. А в Иркутске он исчез.
     Иван не мог прерывать свою миссию: путь до Дальнего Востока был уже согласован, встречи назначены. Да и министр Мутко подгонял его телефонными звонками из столицы. В беспокойстве за своего товарища дальше Иван поехал один. И был счастлив и немало удивлён, когда ему сообщили, что Макса обнаружили на Байкале, на острове Ольтрек. Правда, тот возвращаться почему-то не захотел, а вскоре озеро покрылось непрочным льдом, и связь с островом прервалась.
     Лишь в середине декабря, уже на обратном пути, Иван смог забрать Макса с острова. Макс не противился, но чтобы оттянуть встречу с большой землёй, отказался садиться в снегоход. Одет он был в невесть откуда взявшуюся шинель красноармейца времён Гражданской войны. В глазах его на исхудавшем небритом лице мелькали чёрные тени мучительных сомнений. В голосе его таились нотки ещё невысказанных откровений.
     Они шли по льду, укрываясь воротниками от бокового ветра. Долго молчали. Каждый по-своему переживал бескрайность Байкала, обстоятельства, при которых они оказались на середине России, впечатления, накопленные перед скорым возвращением домой. Но если Иван при этом был спокоен и испытывал чувство удовлетворения на фоне эмоциональной усталости, то Макс терзался неведомыми мыслями и необходимостью объяснения своего бегства на остров. Уже на подходе к берегу он быстро и взволнованно заговорил:
     — Этот роман, понимаешь, захватил меня. Я ведь хотел что-то лёгкое написать,  вроде боевика таёжного. Ну, там, лихой командир Стинни на Гражданской войне. Через него и сам хотел покрасоваться. Мне, знаешь, понравилось, как девушки читают мои рассказы. А в Норильске, пока ты пропадал на комбинате и в Дикси летал, я что-то загрустил. Потом меня ещё в тундру позвали на три дня… Там такое безграничье,  такое пространство! Безмолвие, понимаешь? Не земное, а космическое. Кто я, откуда и что я делал до этого сорок два года? И что я делаю сейчас? Что ты делаешь? Не махалось мне там саблей. Нет там ни добра, ни зла. А что есть вообще? Рыбой глубоководной себя почувствовал, которую на поверхность вытащили. Прямо, разрывало меня на части от этих мыслей.
     У самого берега лёд был покрыт толстым и рыхлым слоем снега. Они с трудом, погружаясь по колено, выбирались по нему к поджидавшим их людям.
     — А ночью вышел из чума по нужде и, представляешь, маяк увидел. Вот зачем маяк на краю света? В тундре?! Пошёл на него и, знаешь, как будто просветление в душе произошло. Как будто путь мне открылся к пониманию того, кто я есть и в чём моё предназначение в этой жизни. Вот шёл на него и чувствовал, что становлюсь другим и прежним уже никогда не буду. Шёл и знал уже, о чём буду писать. То есть конкретно ещё не знал, но идею романа ясно, как свет в ночи, уже видел… На Байкал сорвался, чтобы в одиночестве мыслями сосредоточиться. Это ведь не простое вдохновение, Ваня. Это озарение, понимаешь? От него не отмахнёшься — как гвоздь в голове сидит.
     — И что за маяк был? Дошёл до него?
     — Не было никакого маяка. В соседнем стойбище шаман Тими загулял, три дня водку пил и даже керосин авиационный пробовал. А когда всё кончилось у него, сел верхом на оленя и к нам поехал. По дороге трубку закурил. А когда выдохнул, у него изо рта факел вспыхнул. Олень испугался, рванул в сторону и сбросил с себя Тими. Вот он это и лежал пьяный в снегу да с трубкой в зубах и факелы при каждом выдохе выпускал… Да это и не важно, Иван! Важно то, что я почувствовал при этом. Мысли-то никуда не делись, и мне просто необходимо было разобраться с ними.
     — А шинель где взял?
     — На острове в рыбацком домике нашёл. В ней тепло и в ней я как-то отчётливее образ своего героя представляю. С собой возьму…
     Через полгода Макс Хорнов напишет глубочайший по драматизму роман «Баллада о комиссаре», в котором его герой Стинни увлекает небольшой северный народ идеей о светлом будущем и ведёт его навстречу к всеобщему счастью. Но люди, раздробив идею на мелкие личные желания и материализовав их, предали своего лидера и остались далеко позади на пути к благородной цели, погрязнув во взаимной вражде и зависти.
     Ещё через три года Макс Хорнов за свой роман получит Нобелевскую премию в области литературы и станет одним из самых читаемых писателей мира…
     Двухмесячная поездка по стране Ивана и Макса дала очень хорошие результаты. Регионы организационно были готовы к возрождению домино — древней русской игры, как её уже окрестили наряду с русской матрёшкой, русской баней и русской водкой. Об этой игре президент Медведев даже упомянул в новогоднем обращении к нации. Он рассказал сидящим за праздничными столами россиянам, что в стране грядёт коренная модернизация экономики; что даже сам принцип домино, по которому в кризисные годы одно за другим банкротились предприятия, будет иметь иное, позитивное, значение, а именно — устойчивое поступательное развитие, начиная от дубля-один. Под «дублем» президент подразумевал свой дуумвират с премьером, что стало ясно, как только после этих слов в кадре рядом с ним появился премьер с бокалом шампанского.
     Вскоре после новогодних отпусков Министерство спорта объявило об образовании Федерации домино России. Вопрос о том, кто её возглавит, не стоял до последнего момента. Иван и дело знал хорошо, и организатором был отличным, и покровительство имел президентское, а главное — как и все высшие управленцы, был родом из Петербурга, то есть своим человеком в могучей вертикали власти. И быть бы ему председателем федерации, если бы министр Мутко разобрался в том, кто и как будет зарабатывать на народной игре. Но ситуация для министра так и не прояснилась. Похоже, инициатива исходила из администрации президента, где связи министра спорта были не так прочны и деликатны, как в ведомстве премьера. А ведь всё уже было готово для обильного финансирования проекта и время упускать было нельзя.
     Когда на заседании правительства премьер спросил министра Мутко о его самочувствии, тот честно признался, что в последние дни измучен кадровым вопросом, потому и выглядит неважно.
     — Да уж домино-то любой дурак потянет, — усмехнувшись, сказал министр образования Фурсенко. — Подумаешь, стол да двадцать костяшек. Что там организовывать-то?
     — Двадцать восемь, — поправил его министр финансов.
     — Да? И что? — Министр Фурсенко слегка озадачился тем, что никто не разделил его иронию и уже серьёзнее и громче добавил: — Но это же всё-таки не футбол с его мощной инфраструктурой!
     — В футбол играют тысяч пятьдесят футболистов, а в домино — десятки миллионов избирателей. — Министр Мутко пристально смотрел на премьера. — Вот президент это понимает. И всячески внедряет. Вся страна уже охвачена. Уже готово всё. Осталось только финансово поддержать и запустить.
     Никто из заседавших не понял, что конкретно нужно запустить, но тем, что «вся страна уже охвачена», впечатлились все.
     — Кандидатура есть одна, ну, вы слышали про этого Ивана, — продолжил министр Мутко, пользуясь паузой. — Но потянет ли? Такой размах! Тут не только игру понимать надо, тут политические моменты могут возникать.
     — Ладно, о том, что там президент внедряет, поговорим потом, — вернул премьер министров к теме заседания.
     Министр Мутко удовлетворённо отметил про себя, что премьер задумался.
     В середине разговора о максимально возможных тарифах для населения на энергоносители министр Фурсенко вдруг воскликнул:
     — Так у меня же брат есть!
     Все дружно повернули головы в его сторону.
     — Что это с вами? — недовольно спросил премьер.
     — Ой, извиняюсь! Да про домино всё думаю.
     — Сергей, что ли? Так он же Футбольный союз возглавляет! — возмутился министр Мутко. — Куда ему ещё-то!
     — Да трое нас. Младший сейчас без дела сидит. Кстати, его тоже Иваном зовут. Опыта руководящего у него нет, правда, но мы с братом могли бы помочь ему.
     Вечером того же дня в кабинете премьера кадровый вопрос по председателю Федерации домино России был решён. Министр Мутко попытался было возражать против кандидатуры Фурсенко-младшего, но в итоге смирился, тем более, что двоих из братьев он всё-таки мог контролировать через своё министерство. То, что этих Фурсенко стало ещё больше, его, конечно, раздражало, но ведь премьер не дурак, знает, что делает, думал министр спорта.
     Братьев Фурсенко в народе недолюбливали. Всё, за что они брались, резко теряло в качестве и вопреки законам рынка стремительно дорожало. Но они были удобны для руководства на случай разборок в качестве жертвы. Эта потенциальная жертвенность являлась также истоком их преданности, что в российских реалиях ценилось гораздо выше профессионализма.
     Ивану же было предложено оставаться на своём петербургском месте, но уже на более комфортных условиях: ему выделили отдельный кабинет. Министр Мутко обрисовал ему видение общей ситуации: «Народ у нас трудный, что скрывать. Не ценит он добро. Поэтому пусть Фурсенко на федерации помучается, пусть всю грязь на себя соберёт, а тебя мы дальше будем готовить. Мы ведь это дело на международный уровень запустим. И вот там нам чистый человек понадобится. Тебя будем выдвигать, президент в курсе этого». Иван молча слушал министра, давая понять тому своим равнодушием к карьерному росту, что его всё устраивает.

     Ничто так прочно не связывает людей, чем родственные узы, будь то любовь или ненависть. И прочность этих уз не зависит от того: ангелы поселились в отчем доме или бесы. Человек успешный всегда чем-то обязан своим многочисленным родственникам. Всегда найдутся те, кто его растил, воспитывал, помогал в трудные дни и учил уму-разуму, благодаря чему он и стал тем, кто есть. Свои деньги, дела и секреты человек прежде доверит людям родной крови, потому что родня не предаёт, а берёт всё как должное и дружно отбивает всяческие претензии со стороны чужих, если, скажем, дела пошли как-то не так, а деньги — куда-то не туда. Если человек вдруг невзлюбил родственника, то эта нелюбовь будет гореть в нём всю жизнь и передаваться по наследству. Даже равнодушие в родне какое-то любопытное: вроде и дела нет, а интересно, чего это он там?
     Вот и братья Ивана стали проявлять интерес к его бурной доминошной деятельности. Позванивали ему, сдерживая любопытство своё, говорили как бы ни о чём и таким тоном, словно общались с ним каждый день. Не верилось им, что их младший способен на дело всенародного масштаба. Да ещё и за такой короткий срок.
     А домино вовсю гремело по России, повсеместно и с утра до ночи! Народ словно только об этом и мечтал, да всё не было отмашки для начала игры. И вот началось! Стучали на предприятиях, в организациях, в школах. Стучали старики и дети, мужчины и женщины, богатые и бедные. И не было в стране занятия более радостного, важного и любимого, чем игра в домино.
     В одной из мурманских семей родившуюся тройню малышей торжественно назвали До, Ми и Но.
     Петербургскую футбольную команду «Динамо» было решено переименовать в «Домино», чтобы привлечь на её игры больше болельщиков.
     В ходе спецоперации Внутренних войск на Северном Кавказе была уничтожена группа боевиков, которых обнаружили в лесу по стуку костяшек.
     Комиссия по усовершенствованию русского языка термин доминанта предложила писать с большой буквы.
     Сама игра в домино стала обязательной к изучению в начальных классах школы. Причём ввели этот предмет не с нового учебного года, а в срочном порядке в середине последней четверти текущего.
     Игра захватила массы и подчинила их себе. И люди нисколько не тяготились этим, охотно доверив смысл своей жизни целям игры.
     Летом, накануне первого дня рождения Аниты, к Ивану заехал старший брат. Заехал без предупреждения и не один, а со своим помощником по бизнесу Техдировым. Хоть и жили братья в одном городе, но увиделись впервые за последние четыре года. Преодолев неловкость первых минут, мужчины прошли на кухню, где Анита-старшая с Катей приготовили чай и морковный пирог. Старший брат шутил и старался выглядеть непринуждённым. Техдиров вежливо молчал. Но по глазам их читалось, что навестили они Ивана не просто так.
     Когда женщины покинули кухню, старший брат встал из-за стола, чтобы поближе рассмотреть сувенирные картинки на стене.
     — Да, помню, как ты по Европе колесил. Это же оттуда? Ох и переживали мы тогда с отцом! Порой даже не знали, куда деньги высылать. Ты же неуловимый был и всё по-своему делал. — Старший брат оторвался от картинок и посмотрел в окно. — Но сейчас я рад за тебя. Хорошее дело ты поднял. И что, правда, прямая связь с президентом есть?
     — Есть. Но я не пользовался ни разу, он сам иногда звонит.
     — Вот-вот, — оживился старший брат.
     На кухню, семеня ногами и лапами, вошли Анита-младшая и Прохор. Одной рукой Анита держалась за Прохора, а в другой несла кружку-неваляшку. Старший брат улыбнулся, присел перед ними и шутливо заговорил сразу с обоими, сюсюкая и гавкая.
     — Президента подводить нельзя, его доверие многому обязывает, — сказал молчавший до этого Техдиров. — Идея с домино прекрасная! Но любая идея требует материального подкрепления. Мы же видим, что часто играют чем попало и где попало, хотя деньги на развитие выделяются немалые. Не все исполнители могут грамотно распоряжаться деньгами. Так ведь, Иван?
     — Наверное. Но только я не решаю материальные вопросы.
     — «Наверное» — значит, допускаете, что есть недобросовестные исполнители воли президента. — Техдиров наклонился к Ивану, обдав того смешанным ароматом одеколона и водки. — А «не решаю» означает, что сожалеете об этом. Я ведь прав?
Иван неопределённо пожал плечами.
     — Всё можно организовать лучшим образом, если опереться на своих людей. — Техдиров понизил голос. — А кто у нас свои люди? Ну, вы понимаете. И не нужно ничего решать, достаточно намёка...
     Анита и Прохор, задрав головы, наблюдали, как одно ухо старшего брата стало увеличиваться в размерах и вытягиваться в сторону кухонного стола. Когда рот Аниты раскрылся до крайней степени изумления, она плюхнулась на попу и завизжала в диком восторге. Прохор залаял и заметался между комнатой, где сидели женщины, и кухней. На этой звонкой ноте и завершился визит старшего брата.
     Потом братья встретились ещё раз на приёме у губернатора, где старший брат много и активно говорил о домино и о своей деловой репутации. Ещё через какое-то время он открыл в пригороде Петербурга небольшой цех по производству доминошных фигур. Этот цех и спас его от полного разорения, когда в страшном пожаре сгорело его основное предприятие — мебельная фабрика. Сгорела вместе с его помощником по бизнесу и бригадой таджикских рабочих, похоронив грандиозные планы по завоеванию всего российского мебельного и всякого другого рынка.
     В начале октября в Петербург из далёкой Индии приехал средний брат. К Ивану он пришёл тоже не один. Сопровождал его очень почитаемый в буддистских кругах Крист Ли, основатель собственной школы в Лоо и автор теории кругов воплощения. Катя до этого читала книги Криста, в которых он подробно описывал все свои девять жизней за последние три тысячи лет, и очень хотела с ним познакомиться. Однако гости пришли в тот момент, когда Иван уже собрался выгуливать Прохора.
     — Сейчас я деда кликну, пусть собаку возьмёт. Где этот чёрт пропадает? — засуетилась Анита-старшая.
     — Нет-нет, — успокоил её средний брат. — Мы с удовольствием тоже прогуляемся.
     Катя, к своему сожалению, лишь мельком увидела известного буддиста, но запомнила его усталый скучающий взгляд. Ещё бы! Столько жизней прожил, а люди-то во все времена одинаковые и в основном мелкие да суетные. Она по-женски, сразу и беспричинно, почувствовала желание поделиться теплом с добрым и мудрым человеком Кристом, окружить уютом его мысли и тело. Но дверь захлопнулась. Катя судорожно вздохнула и с удивлением поняла, что не дышала, пока гости стояли на пороге их квартиры.
     Палыч на своём месте во дворе и играл с мужиками в домино. Прохор сразу же бросился к нему, Иван и гости тоже подошли к столу.
     — Ну что, партейку, молодёжь? — весело спросил Палыч. — Или вы куда?
     Крист Ли, давая братьям возможность поговорить наедине, подсел к мужикам.
     — Ладно, вы идите, а я тут сыграю разок.   
     Иван позвал Прохора, пристегнул поводок к его ошейнику, и они с братом неспешно направились в сквер. За их спинами Палыч, размешивая доминошки, завязывал разговор с Кристом.
     — Так ты, значит, из Индии будешь? А не похож.
     — Когда-то, давным-давно, я родился в горах Алтая.
     — А у индусов чего тогда оказался?
     — Истину искал, как водится.
     — Тоже дело. И как?..
     Прохор весело носился по скверу, вороша лапами опавшие листья. Братья от долгой разлуки были скованны в разговоре и оттого излишне внимательно наблюдали за ним. Говорили о пустяшном. Прошлое не вспоминали, слишком далеко развела их жизнь друг от друга, что и не верилось уже в их общее начало.
     Наконец средний брат задал вопрос, ответ на который и был, похоже, поводом для их встречи:
     — Слушай, Вань, вот это домино ваше, это что? Это национальная идея или всенародное помешательство?
     Иван никогда не связывал домино с сознанием или идеологией. Он даже не выражал никаких эмоций по поводу масштаба распространения этой игры и степени её популярности. Домино для него было естественным выбором времяпрепровождения. И он был убеждён и единственное, на чём публично настаивал, что этот выбор должен быть у каждого. Интересно же!
     — Да я не думал об этом. Люди играют, значит, это им нужно. А что?
     — Мы с Кристом уже две недели в России, пытаемся понять феномен домино. То, что мы увидели, абсолютно противоположно теории кругов воплощения. Общность может организовывать только разум духа — это вообще сущность пятого круга! — но никак не тупое бессмысленное действие! В таком действе, как домино, нет познавательного, а, значит, и созидательного импульса. Это болезнь, понимаешь, как грипп или чума. Но удивительно, что внешние признаки поражения этой болезнью совпадают с внутренними качествами людей второго круга воплощения. Но это же бред! Ну как это возможно?!
     Средний брат замолчал. Было заметно, что он взволнован и даже возмущён. Иван почти ничего не понял из его слов, но вдруг ощутил в себе знакомое чувство вины, далёкое, из самого детства, когда он всё делал не так, за что и получал от братьев. Он неловко взял среднего брата за локоть и то ли смущённо, то ли благодарно за это воспоминание сказал:
      — Да ладно тебе. Всё образуется по-людски.
     Во дворе уже не играли, а шумно спорили. Особенно громким был голос Палыча, который стоял, одной рукой опёршись о стол, а другой — размахивая перед носом Криста Ли.
     — Вот если истина — вершина горы, а по склонам люди со своими правдами лазают, то ею тоже ведь кто-то обладает? Пусть даже один!
     — Истина никому не принадлежит. Она нематериальна, — устало отвечал Крист.
     — Да понятно, что нематериальна! Но носитель-то её кто? Ты, что ли?! — кипятился Палыч.
     — Я же вам говорю, что она суть прозрения разума духа, — оборонялся Крист.
     — Да ёшкин кот! Ну как с этим индусом ещё разговаривать? — обратился Палыч к мужикам. Те лишь махали руками, мол, бесполезный разговор.
     Увидев братьев, все замолкли. Палыч сел и, сердито сопя, полез в карман за сигаретами. Крист оживился и встал.
     — Не, ну надо же, дух нам, видите ли, голую правду откроет. Воздух, то есть! — не унимался Палыч, но уже вполголоса. — Ладно бы Будду своего шестилапого назвал. А бог-то тебе чем не истина?
     — Ага, или труп, — огрызнулся Крист Ли, отходя от стола.
     — Тьфу!
     На этом гости и распрощались.
     Впоследствии пути Криста Ли и среднего брата разошлись. Крист закрыл свою школу в Лоо и стал активным участником «чёрных» революций на севере Африки, освобождая угнетённые тиранами народы. В Ливии при штурме дворца кровавого диктатора Каддафи он погиб под разрывом снаряда. Тело его, правда, не нашли. Возможно, Крист просто реинкарнировался и обрёл себя в своей следующей, десятой, жизни.
     Средний брат тоже покинул Индию и на несколько лет отправился в кругосветное плавание. Познав мир и людей, обретя душевное равновесие, он однажды вошёл на своей яхте в воды Финского залива и навсегда бросил якорь в родном Петербурге.

     ОТ АВТОРА

     Ну сколько уже можно ходить вокруг да около счастья!

     СЧАСТЬЕ

     Домино гремело по России!
     За три года, которые прошли с тех пор, как Иван впервые взял домино в руки, это была уже не игра, не заполнение свободного времени, не способ уйти от бремени существования. Это была неодолимая людская потребность! Такая же, как потребность в еде и кислороде, но тысячекратно более нетерпимая.
     Стук домино от каждого стола ручейками сливался в мощную канонаду. В какой-то момент эта ударная народная симфония перестала прерываться чередой дней и ночей. Воздух сотрясался круглые сутки. Народ был един и безудержен в своём исступлении.
Народ не работал и не отдыхал.
     Птицы и звери не спали.
     Иностранцы спешно покидали Россию.
     Мир замер в полном недоумении...
     — Иван, подойди сюда! Тут что-то случилось, — позвала однажды днём мужа Катя.
     Иван поднялся с ковра, на котором играл с Анитой в детское домино, и пошёл в спальню, откуда звала его Катя. Свозь щели в платяном шкафу пробивались яркие вспышки света. Он потянул на себя  дверцу и тут же, ослеплённый, закрыл лицо руками.
     Ничего подобного с их драгоценной плиткой до этого не происходило. Мягко светилась все три года, что, впрочем, тоже было непонятно, но и всё. А тут такое!
     Катя дрожащими от волнения руками протирала мокрым платком глаза мужу. Иван чувствовал её волнение, но подходящих слов ободрения не находил, только приговаривал еле слышно: «Вот ведь, чудо какое!». И оба с замиранием сердца поглядывали на дверь в спальню.
     — Ух ты! Небо поломалось! — закричала Анита.
     Все, включая Прохора, бросились к окну.
     С небом тоже происходило что-то необъяснимое. Оно усеялось белыми трещинами, словно лёд, на который выехал тяжёлый грузовик. Сквозь открытую форточку не доносилось ни звука. Город застыл. Похоже, в ожидании конца света.
     Прохор заскулил и сполз с подоконника. Иван обнял жену и дочь.
     Небо затрещало до горизонта и вдруг резко прогнулось до самых крыш, вогнав в колодец двора густое облако. Сразу потемнело. Воздух стал влажным и вязким. По стеклу ударил крыльями ошалевший голубь.
     Но через минуту небо со страшным скрежетом вновь выпрямилось, подняв над городом всю апрельскую пыль и мусор, смешав их с облаками.
     Потом оно ещё несколько раз прогибалось и выпрямлялось, пугая под собой до полусмерти всё живое. И вскоре успокоилось.
     — Ё-моё! Да тут никак люди живые? — громогласно, так, что во многих окнах повылетали стёкла, донеслось с небес. — Да что же я такой неуклюжий, язви мя в бороду!
     Это был Бог. Тот самый, до которого трудно было достучаться, и в существование которого в России уже мало кто верил.
     Однажды, несколько веков назад, Он присел отдохнуть на грешную землю и, так получилось, — аккурат на Россию. И люди здесь надолго забыли о счастье, погрязнув в смутах и распрях.
     — Простите меня, россияне! — вновь громогласно огласились небеса, и в окнах вылетели последние стёкла. — Виноват я перед вами! Исправлю всё, будет вам благодать земная!
     Небо просветлело, очистилось и озарило всё вокруг необычайно красивым оранжевым светом.
     Так Россия достучалась до своего счастья.

     Мелкий, почти невидимый дождь бесшумно ложился на лужи, делая их матовыми и тёмными. С жёлтых листьев клёнов свисали серебристые капли. Город был во власти тихого пасмурного октября. Но в парке, где ещё недавно располагался деловой «Охта-центр», было многолюдно и шумно. Полгода назад болотистая петербургская земля не выдержала тяжести тысячетонной городской доминанты и в одночасье поглотила её в свои недра — по самую макушку, которая торчала теперь из земли на двадцать метров, как надгробие на приюте чрезмерных амбиций. Сегодня, правда, это «надгробие» было украшено гирляндами ярких флажков и платков, которые разбегались в разные стороны, образуя огромный праздничный шатёр. Здесь проходил праздник «Жизнь прекрасна!».
     Что это за праздник и как правильно его проводить, никто толком не знал. Просто однажды петербуржцам от избытка душевных чувств захотелось вдруг угостить друг друга чем-нибудь вкусным и сказать друг другу что-нибудь приятное. Вот и собрались они семьями на лоне золотистой осени. Принесли домашнюю еду и напитки, выставили всё это на широких столах и угощались, неспешно переходя от одного стола к другому, нахваливая блюда и благодарствуя. Благозвучные баяны и гармони затевали то песни, то пляски. Перепачканные конфетами дети играли в догонялки и прятались за взрослых. Люди радостно встречали знакомых, которых часто слышали по телефону, но редко видели.
     Иван с трудом вырвался из объятий Макса Хорнова. Виделись они почти каждый день, но сегодня Макс принёс на праздник своё чудесное домашнее вино и был необычайно приветлив ко всем. Катя в живом круге плясала со средним братом Ивана. Николай Палыч, широко жестикулируя, объяснял старшему брату и своей жене Аните значение солёных огурцов при тушении курицы. Те слушали его внимательно, но недоверчиво.
     Выпив с Максом бокал вина, Иван поискал глазами дочку Аниту и увидел её рядом с президентом Медведевым. Президент угощал всех огромным запечённым судаком, которого, по его утверждению, он вчера лично поймал  в Москве-реке рядом с Кремлём. Угостившись судаком и с благодарностью оценив кулинарные достижения президента, Иван тихонько взял Аниту за руку, и они отошли в сторону.    
     В центре праздника, у макушки бывшего «Охта-Центра», был организован пункт приёма гуманитарной помощи для далёкой Японии, которая очень сильно пострадала от серии землетрясений и мощного цунами. Около фургона, где принимали детские вещи, Иван остановился и достал из-за пазухи тряпичного кота. Несколько минут он, прощаясь, смотрел семейную реликвию, затем передал её дочери.
     Анита сквозь швы игрушки увидела знакомое свечение и спросила отца:
     — Счастье?
     Иван утвердительно кивнул.
     Анита гордо передала девушке-волонтёру свой дар японским детям. Девушка удивилась столь древнему и незатейливому подарку, затем улыбнулась и положила кота в пластиковый мешок с игрушками.

                Май 2011 года.

    
 



   


Рецензии
Вот сроду такого никому не говорил, а тут скажу.
Закройте глаза, переведите дух. Это гениально, черт подери! Сначала просто с интересом читал, потом взгыгыкивал, потом, как до Медведева дошло, просто громко и дико ржал. И главное - характеры всех - ну, совершенно четкие.
А придраться можно ну, к линии братьев. Как-то неэпохально эти линии обрываются. Нет феерического экстаза.
Но по-прочему снимаю шляпу))

Лев Рыжков   12.01.2017 23:01     Заявить о нарушении
Ай, спасибо, Лев! Повесть хоть и не особо длинная, но дочитывают редко.
А вообще, задумывала лишь пошутить странички на полторы, но увлеклась. Даже в домино пришлось разбираться и, помню, однажды с большим интересом просмотрела по телевизору сюжет о Чемпионате мира по домино в Абхазии. Потом только вспомнила, что первое апреля же.
Насчёт братьев, возможно, вы и правы. Но в повести и линия Ивана развивается вяло и как бы сама по себе. Не вильнуть бы в сторону от основной мысли, которая тут и так фиг знает где.

Ну, за отражение правды и ничего кроме!

Анн Диа   13.01.2017 11:33   Заявить о нарушении
На это произведение написано 16 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.