Похвальное слово бахусу, кн. 5, ч. 2 по местам сто

Часть вторая
ПО МЕСТАМ СТОЯТЬ, С ЯКОРЯ СНИМАТЬСЯ!
        Но мы постараемся перевесть все ощущения героя нашего и представить  читателю хотя бы только сущность этих ощущений, так сказать то, что было в них самое необходимое и правдоподобное. Потому что ведь многие из ощущений наших в переводе на обыкновенный язык, покажутся совершенно неправдоподобными. Вот почему они никогда на свет не являются, а у всякого есть.
                Фёдор Достоевский

«Крузенштерн» и Аркадий были ровесниками. Оба появились на свет в 1926 году. В ту пору, правда, барк назывался «Падуя», а Охлупин всегда оставался Охлупиным. Просто у кораблей своя судьба, отличная от человеческой, и чтобы стать «Крузенштерном», барку пришлось спустить германский флаг и поднять советский. Тем не менее он остался последним в стае знаменитых когда-то «летающих П». Так прозвали серию громадных стальных барков, названия которых начинались только с этой буквы.  Сейчас «Крузенштерн» стоял в Вецмилгрависе.
Я не сразу поднялся на борт. Смотрел с причала на мачты почти так же, как смотрел когда-то в Питере, наслаждаясь и млея. Вид у меня был при этом, видимо, достаточно глупый, потому что Винцевич, подошедший тихо и незаметно, ехидно пропел чуть ли не в ухо: «Вышел Мишка на крыльцо почесать своё яйцо, сунул руку – нет яйца – мать моя владычица!»
Десять минут назад я встретил на проходной Петю Груцу, спешившего к себе на «Зыцарь», а теперь и Ранкайтис вдруг объявился! Так может я и не расставался с морями и парусами?! Перед отъездом в Ригу Терёхин предупредил: «Держи ухо востро: окунёшься в прошлое – засосёт!» Уже засосало! Стоило «оттолкнуться ногой от Урала», и время словно бы повернуло вспять и остановилось, чтобы предъявить права на меня, как на принадлежность пространства, именуемого палубой парусного судна, которое обладает особым магнетизмом для всякого, кто однажды рвал жилы на шкотах, брасах и фалах, кто пулей взлетал по вантам на салинг и приветствовал взмахом руки знакомых чаек, хоть на Балтике, хоть у берегов Гвинеи. Винцевич тоже приветствовал их с палубы «Меридиана», ставшего сейчас для него «Meridianas»-ом, но именно старый магнетизм привёл его сюда.
– Из Клайпеды? – спросил я.
– А ты с Урала? – спросил он.
– Оттель, – ответил я. – Решил вот прошвырнуться с Мининым по белу свету.
– А я приехал повидаться с ним, – ответил он.
– Так пошли, мне тоже к нему.
Мой визит не затянулся. Старпом подивился, что оба мы ничуть не изменились, в то время как Фокич, которого он встретил на днях, разбух, как на дрожжах. Спросил, а где же мой «второй номер», а когда я сказал, что Охлупин может появиться уже сегодня, посоветовал как можно скорее разделаться с отделом кадров и медкомиссией.
– Твой друг, Михаил, и ты записаны в судовой роли как матросы-инструкторы второго класса. И прими ещё один ма-аленький совет. Рич Сергеев – главный боцман барка. Держись с ним как можно дипломатичнее. Сдавая ему «Меридиан», ты, помнится, учил его уму-разуму. Он мужчина самолюбимый, а теперь ты попадаешь под его начало, так что мало ли… Кстати, подчиняться, как художники, будете первому помощнику Антону Владиславовичу Рудушу. С ним дипломатии не надо, но всё-таки капризы помполита советую выполнять.
Я взглянул на часы.
– Побегу в кадры, – сказал, поднимаясь со стула. – Пожалуй, ещё успею в первый отдел. Узнаю, пришли ли мои бумаги.
– Беги, – кивнул старпом. – Делу время, а на потеху у тебя будут аж два дня – суббота и воскресенье. Сегодня переночуешь в каюте Рича, – его нет на борту, а приедет Охлупин, определим вас на постоянное место жительства.
В кадрах пришлось написать заявление о приёме на работу и получить санитарный паспорт моряка, но в первом отделе я узнал, что пакет с Урала пока ещё не получен. Скорее всего это произойдёт в понедельник. Я отправился на барк, но – бывает же! – увидел на палубе зачуханного тральца ещё одну тень прошлого – Майгона Метерса, некогда учившего и меня парусному уму-разуму на «Меридиане». Майгон сдавал вахту и собирал рюкзак. Он с ходу предложил отправиться с ним на выходные в Огре, где у родственников гостит его Лайма с сыном и где найдётся местечко и мне.
– Как ты оказался на этой лайбе, Майгон? – спросил я в автобусе. – Ты же собирался в пароходство проникнуть.
– Брат отсоветовал. Я же дальтоник, но мореходку я закончил рыбацкую и оказался в тралфлоте, где меньше риска нарваться на неприятности.
– И ничего? Не путаешь ходовые огни?
– Пока без происшествий. Главное знать, где зелёный, где красный, ну а топовый или гакабортный всегда белый.
– А медсанчасть не препятствует?
– Тебя хоть раз проверяли на цвет?
– Я – низший чин, а ты всё-таки штурман, судоводитель.
– Медики тоже люди, и если знаешь подход…
– Понял, – ответил я и больше не расспрашивал.
Огре – тихий зелёный городок. Под хмельком приемлемой концентрации мы бродили по городу, даже посидели с удочкой на речке, а в понедельник я снова стукнул в дверь хранителей государственных тайн, обитую железом, но ответ был прежним: пакета ещё нет. Зато я получил совет съездить на рижский почтамт, где и навести справки. Мол, ценная бандероль – это не копеечная открытка. Потеряться она просто не могла.
Почтовики проявили рвение, но бандероль не нашли, хотя обнаружили подтверждение, что пакет пришёл своевременно  и так же своевременно отправлен по назначению. Меня уже трясла нервная лихоманка. Снова на такси я помчался назад, готовый биться лбом в железную дверь до выяснения обстоятельств пропажи. Увы, меня снова отфутболили в Ригу, где я услышал: «Утеря ценного отправления почти невозможна, а если оно адресовано на первый отдел, то это вообще немыслимо!»
Значит, мыслимо! Голова уже шла кругом. Я даже запаниковал, решив что всё пропало, однако тут же лёг на обратный курс и снова предстал перед секретной службой, вопия в душе: «Я волком бы выгрыз бюрократизм!» Да и как не вопить?! Мне посоветовали заглянуть завтра. Мол, утро вечера мудренее, а в течение дня всё может измениться в лучшую сторону.
Я поплёлся на барк, и первым, кого повстречал, был Аркадий Петрович Охлупин, намеревавшийся сойти на берег и посетить только что мной покинутую службу отдела кадров.
Встреча началась не с объятий, а с упрека: почему-де не встретил?! Я понимал, что человеку, несведущему в расположении здешних гаваней и причалов, не так-то просто сориентироваться и без хлопот попасть в нужное место, и тем не менее…
– Да почём я знал, когда ты приедешь?! – взвыл я, удручённый своими неприятностями.
– Ладно, это я в порядке профилактики, – усмехнулся матрос-инструктор второго класса. – Ты уже оформил бумаги?
–  Заявление написал, санпаспорт получил, а дальше? Как оформить то, чего не имеешь? Почта говорит, что пакет пришёл, а у секретчиков его нет. Велели придти завтра утром.
– Всё своё носи с собой, вернее будет. Бери пример со старших, Миша! – и, помахав пакетом перед моим носом, Аркаша направился к трапу, в то время как я, ещё не решивший, куда направить свои стопы, оказался лицом к лицу с главным боцманом.
В общем, Рич встретил нормально. Без восторгов, но почти благожелательно. Разве что улыбка была с кислинкой. Ну и что? Изюминки я не ждал, помня свои матюги (к счастью, редкие) в его адрес, когда спускали реи и стеньги на «Меридиане», после перехода из Риги в Светлый. Ладно, то дело прошлое. Как говорил Чапай, наплевать и забыть. Тем более Рич тоже поинтересовался тем же, что и Аркаша, а я в этот раз просто сослался на почту: улита едет, когда-то будет. Рич меня успокоил – найдутся!
– Твой друг нынче у меня ночевал, но я уже подыскал вам каюту. Будете жить с плотником и старшим рулевым. Пошли, Мишка!
Пошли. Железная коробка без иллюминаторов, а значит без дневного света, находилась под верхней палубой правого борта. Крутой трап вёл в коридор, из которого можно было попасть к люку парусной кладовой, а также в другой коридор, где находилось несколько кают штатного экипажа. Вещи Аркадия лежали на нижней койке слева от входа. Мне досталась верхняя справа, мигом сориентировался я, так как в оставшихся койках возлежали аборигены. Под моей койкой жительствовал старший рулевой Валерий Изморский, с есенинской шевелюрой, другую, над Аркашиной, придавил плотник Жора Буйначенко – второе, судя по длине носа, дополненное издание пана Казимира, то бишь Гришки Кокошинского.                – Принимайте нового постояльца: матрос Гараев, – отрекомендовал меня Рич, когда представил сожителей. – По совместительству художник. А может, художник, а по совместительству матрос. Как, Михаил, считаешь?
– Буду совмещать одно с другим.
– Ладно, совмещай, – вздохнул он. – Ты уже расписан на второй грот-мачте у боцмана Виктора Майорова. Да, вещички свои забери из моей каюты, а то ни пройти, ни проехать.
Компания в каюте, кажись, подходящая, подумал я, возвращаясь нагруженным, как верблюд. Этюдник, чемодан, коробка с красками и плоский ящик в размер ватманского листа, набитый буммагой, – всё это было брошено на койку. Разобрать и уложить не успел: с трапа в каюту скатился Аркадий.
– Нашёлся твой пакет! Пошли фотографироваться на паспорт моряка.
Когда вернулись, плотник и рулевой находились в той же позиции. Первый изучал подволок каюты, второй смотрел в книжку. Когда мы начали распихивать пожитки в подкоечные рундуки и в единственный шкаф «на всех», стоявший у двери, Жора прервал своё бесперспективное занятие и, обращаясь к нам, лягнул рулевого интеллектуальным копытом:
– Молчун! Почему, думаете? А всё потому, что читает книгу, видит фигу. Почему, думаете? А потому, что день и ночь думает, как будет крутить своё колесо. Видели наш штурвал? Сдвоенный! Два колеса в рост Гулливера, а он – лилипут по сравнению с ними. У него вся сила в кудри ушла, но толку от них в морском деле никакого.
– Трепло! – лениво бросил «молчун». – Однажды вытащу из твоей пасти длинный язык, положу на кнехт и твоим же молотком превращу в отбивную.
И началось: «А я тебе!..» «А ты мне!..» Теперь я окончательно понял, что вернулся в родную, «до боли знакомую», стихию трёпа и подначек.
Меняя круг интересов и, так сказать, круто перекладывая руль на другой галс, иногда со скрипом и всякими издержками, мы всё-таки приспосабливаемся в конце концов к новому ритму жизни. Однако сокровенное наше лишь затаивается на время, чтобы не мешать адаптации. «Случись же, пусть и ненадолго, вернуться на прежние круги своя, и мигом рвётся ниточка, которая связывала  с кажется уже устоявшимся новообразованным бытом: тут же сростается обрезанная пуповина и следует возвращение в то самое лоно, будто бы навсегда покинутое в силу тех или иных обстоятельств», – думал я в первые дни на барке.
Полтора года, прожитые без моря, дались сравнительно легко. Рядом были мои родители и брат, родители подруги и её братья, подруга и сынишка тоже были при мне, вокруг – масса знакомых по прежним годам и летам, рядом – все. А если вспоминаешь старое, то нынешнее принимаешь к сведению, чтобы, угомонившись, приноровиться к стечению обстоятельств, которые, ежели приглядеться, довольно скучные. Не то репа пареная, не то редька с хреном. Смотря по тем же обстоятельствам. В любом случае, не малина, а мякина, кабы не встреча с Ревом и Филей, и, как результат, толчок, а за ним – «Крузенштерн». А здесь любая мелочь лишний раз подтвердит, что ты вернулся к себе, туда, куда стремился в снах и помыслах. Правда, вскоре я думал уже иначе. Привычный мир палубы был теперь не совсем моим, хотя присутствие где-то поблизости Рича, Юрия Иваныча и Лео Островского, как бы напоминало о нашем общем прошлом. Они продолжали его непрерывность, я же его оборвал и теперь обе половины не желали сростаться. Былые соплаватели находились на ТОЙ половине, на ЭТОЙ оставались я и Аркаша, в общем случайные попутчики этих мореходов. Аркаша, впрочем, как-то быстро обжился в каюте, на палубе и за обеденным общим столом. Когда мы хлебали варево из алюминиевых мисок или глотали из них же липкие макароны по-флотски, Аркаша по-свойски шутил с соседями, подавал реплики и на другие концы длинного стола, я в это время думал об Эдьке Давыдове, который эти вот жирные макороны предпочитал всякой другой жратве, но более всего, будучи на берегу, любил сам их готовить и, бывало, запросто наворачивал целую сковородку, а та – с горкой в Монблан или Пик Коммунизма.
Через день после того, как мы с Аркашей стали полноправными членами экипажа, меня разыскал боцман Майоров и пригласил «поработать для Родины». Сначала распутывали закрученные снасти, потом Виктор решил основать новые брасы верхнего грота-марса-рея. Смотав нужные метры со свежей бухты сизали, растащив их по палубе и расправив колышки, начали мы пропускать трос через блоки. Видимо, они-то, блоки, и надоумили дракона устроить мне небольшой экзамен  Думаю теперь, что Базецкий или сам главдракон рассказали ему о «Меридиане» и Майоров решил проверить меня на вшивость.
– Скажи, художник, как называется тот блочок для флага-фала, что болтается под гафелем? – спросил Виктор.
Вопрос застал врасплох, и я задрал голову. .
– Дай подумать… А, канарей-блок, – ответил небрежно и радуясь, что не пришлось долго морщить лоб в поисках ответа.
– Ну и ну! – почесал свой загривок дракон. – Теперь вижу, что ты, Михаил, кажись, действительно мариман. А то кого ни спросишь, никто не знает. Караси, что с них возьмёшь!

А пока лилось вино, состояние духа у нашей компании всё более приближалось к полной  сердечности и раскованности.
                Герман Мелвилл

После ужина я забрался на койку и открыл «Путешествие на Кон-Тики», – адаптированное издание на английском. Очередная вспышка жажды познания произошла ещё на Урале, вот и взял в поход десятка полтора таких учебных пособий для старших классов средней школы. Аркаша тоже занялся чтением, открыв «Танкер «Дербент», но в этот вечер нам было приготовлено занятие другого толка.
Мы не успели осилить ещё и страницы, как судовая трансляция откашлялась и голосом Леопольда Островского предложила Гараеву и Охлупину зайти в каюту начальника радиостанции.
Что бы это значило, подумал я, сползая с насеста. Радиостанция в порту не работает, значит, вряд ли нам вручат послание от родных и друзей, однако приглашение было высказано таким приказным тоном, что Аркаша вытянулся на койке по стойке «смирно»  –  пятки вместе, носки врозь – и отдал  честь репродуктору.
Мы сразу договорились не выпячиваться, не лезть на глаза начальству. И никаких инициатив с нашей стороны. Да, будем делать, что прикажут боцмана и первый помощник капитана. А тот уже попросил изобразить карту для столовой, чтобы отмечать в ближайшем будущем ежедневное местонахождение барка на маршруте. Сказано – сделано. Рудуш в восторге? Вери гуд. Ввёл в редколегию? Ноу гуд. Но тут уж ничего не попишешь. Словом, никаких самовольных контактов. Минина в эти первые дни я видел всего несколько раз. Мельком на палубе. То же и Леопольда.                «Что ж, приходит время, и кто-то кому-то становится нужен, а коли так – вперёд, заре навстречу!» – решил я, пропуская Аркашу в каюту начрадио, где сразу узрел старпома и накрытый для пиршества стол, увенчанный пузатым графином со спиртом. Чёрт возьми, даже стаканы были наполнены (наполовину) веселящей жидкостью и ждали нас возле вилок, ломтей хлеба и вскрытых консервов.
Кроме Минина и самого Островского, присутствовал второй радист по имени Слава. Он сразу спросил, помню ли я его, ведь мы знакомы. Я не помнил, но познакомиться мог только в Светлом, на СРЗ, когда сдавал Ричу боцманское хозяйство на «Меридиане». В тогдашней суете, когда новые люди приходили один за другим, а порой и уходили в том же порядке, радиста память просто не удержала в сером веществе.
– Давайте, поднимем за баркентины, за «Тропик» и «Меридиан», – Юрий Иваныч поднял свою посудину. – Их уже нет, нас всех разбросало по сторонам, но если жизнь снова свела четверых из тогдашних экипажей на одной палубе, да ещё опять под парусами, значит, есть в нашей встрече какой-то смысл.
– И смысл в жизни, – добавил я, чокаясь с ним и с остальными.
– Рихард тебя не прижимает? – спросил Юрий Иваныч, когда все выпили и почавкали.
– Пока милует, – ответил я, сразу расслабленный потоком огненной лавы, прокатившейся от гортани до желудка и провалившейся дальше, вплоть до ануса. – Даже мой личный боцман Майоров призывает на службу лишь в крайнем случае. В основном, по пустякам: принести-унести.
– Я этого рыжего обязательно напишу, – пообещал Аркаша. – Интересный тип! Сражались с ним в домино бок о бок. Он спросил, какая холера, дядя, тебя в море погнала? Ответил «племяннику», что я по натуре бродяга и рассказал, как бродяжили с Михаилом на Каме и по Алтаю. Он как-то странно посмотрел на меня и говорит: «Кончай травить – мотай на утку!» Не поверил, что ли? Я ведь сказок не рассказывал
– Может и не поверил, – усмехнулся Лео, наливая новые порции. –  Виктор уже лет шесть-семь как не видел ничего кроме моря-океана да заводского причала. После дембеля остался на барке, а он после рейса вернётся в Кронштадт на переоборудование. Вот тогда, думаю, Майоров рванёт с него, искать свою «сказку».
– Юрий Иваныч, – обратился я к старпому. – Год назад я тоже побывал в Кронштадте. Саня Ушаков преподаёт дизеля в школе подплава. Сделал мне пропуск, я, конечно, явился, и мы устроили вечер воспоминаний.
– Ему, поди, пора демобилизоваться?
– В прошлом году. Была открытка из Каргополя. Собирается в Морагентство. По стопам Стаса Варнело. Расспрашивал, вспоминал «Меридиан» и вздыхал.
– Так ведь было что вспомнить! – засмеялся Юрий Иваныч. – Хотя бы английский шоколод, которым он, сластёна, обожрался до того, что угодил в больницу.
Минин не засиделся. Ушёл, сославшись на дела. Ну, а мы только-только вошли во вкус и начали добавилять ещё и ещё. Лео, как и все мы, слегка поплыл, завспомнал разные разности. Не прежние дни парусные, не парусиновые прежние, которых не стоило вспоминать в предверии тех, что наступят завтра. Не то вспоминают, что было тогда и тогда, а что произошло в промежутках между тем и этим. Ту же Ригу хотя бы и то, что случилось в «Риге», на потайной квартире Винцевича и Лео, когда обмывали мою покупку – пальто семисезонное за 90 рублёв – водочкой «Дзинтарс» и копчёными миногами. Выпивали и закусывали, пока собутыльникам моим не вхдумалось вызвонить на ихнюю подпольную явку кадру для утехи, а вызвонили – Винцевич дал маху! – супружницу Лео. Я этого не знал, но всё равно задал лататы, бежал на баркентину быстрее лани, где и затосковал в каюте: ночь была шибко промозгла, Даугава черна и стыла, а огни по за рекой, напоминали о том, что водки ночью не достать, зато в гостиничном нумере остался непочатый бутылец, вот и побрёл я во взад вдоль понтонного за реку.                Вспомнил Лео те наши посиделки, а я признался ему, что провалил их «явку», когда вернулся из-за реки среди ночи и встретил у входа в гостиницу евойную жену с подругой.
– Дамочки меня перехватили в портале, я и решил, что это они – ночные бабочки. . Привёл в номер, но ты, к счастью, успел смыться, а Винцевич спал – труп  трупом. Пока они тормошили Ранкайтиса, я хватил стопаря и удрал.
– Кадры решают всё, – пробормотал Лео, – а жёны – частности береговой обороны.
Я не был в капитанской каюте. Не довелось. Те, комсоставские, в которых побывал, выглядели неуютно. Жилище радистов, с двухярусными койками с одной стороны, столом и диваном с другой, походило на щель. И, как в нашей мышеловке, ни одного иллюминатора. Словом, вечерний город весь в электросвете. Я отметил это зарубкой в памяти, пока общество ещё находилось, если так можно сказать, в адекватном состоянии. До того ли было потом? До «потом», запомнился лишь вопрос Аркадия не по теме. А спросил он у начальника эфира, увидим ли мы когда-нибудь какой-нибудь фильм.
– Кина не будет, кинщик заболел, – ответил Лео.
– Струсил кептен, – пояснил радист Слава.
– Да, – кивнул Лео. – Не захотел брать на себя ответственность за кинолебёдку и ленты.
– Обычно за них отвечает первый помощник! – удивился я.
– Где-нибудь, но не у нас. У нас Шульга – всему голова.
Дальше всё смешалось. Графин пустел, а «потом» наступило неадекватное состояние, как в том анекдоте: «Официант, принесите дверь, я хочу выйти!» То ли сами вышли, то ли нас «вышли», в том смысле, что унесли нас, спустили по трапу и взгромоздили на койку. И мнилось мне до утра, будто, лежу я после рабочего дня и ужина в каморке, предоставленной главврачом «Отрадного», летят за оконным стеклом белые метельные мухи, гудят вершинами сосны, – раскачивает их предновогодний балтийский шторм и тошно мне от плача его и визга, однако же берег и стволы тех сосен, заносимые снегом и орошаемые ледяными брызгами, что успели покрыть сахарной глазурью выпуклые лбы валунов, превращают тошноту в ощущение прибытия на знакомую и чем-то родную посадочную площадку прошлого.                А  голова раскалывалась. И не только у меня. Аркаша закряхтел немощно и окликнул, – я проснулся и понял, что это гудят наши мачты, опутанные тенётами снастей. А барк-то покряхтывает, трётся боками, вздрагивает знобко, будто хочет оторваться от причала. А может, от верстового столба, чтобы поскорее ринуться к следующему? Но правильно заметил досточтимый Герман, что «всего трезвее и хладнокровнее человек рассуждает по утрам, когда только что проснётся», и хотя «образ действий» кажется ему «всё таким же безупречным… но лишь в теории». Мол, вся загвоздка в том, что из него получится на практике. Воистину так!
– Мишка, давай, за ворота, да по кружечке пивка, ась? – замогильным голосом предложил Аркаша, силясь воздвигнуться над койкой.
– Так с вечера флаг отхода на мачте!.. – загробным голосом простонал я, мигом поддаваясь соблазну
– До бочки два шага – успеем промочить горло, – заверил он и с неожиданной прытью стал натягивать штаны и башмаки.
…Вернуться успели, когда матросы Гавалса начали поднимать трап. Эх-ма! Рванули, как борзые, взяв старт с места в карьер. Майоров, стоявший за спиной Генки, показал нам кулак и покрутил пальцем у виска, но мы, взбодрённые элем, уже вспорхнули на палубу, как две птахи, добравшиеся до родного гнезда и поспешили в каюту, дабы улизнуть от помпы Рудуша, тоже шагавшего со спардека к трапу, а его укоризны и жалкие наши оправдания, если бы он хорошо принюхался, не вписывались в наши планы. Достаточно того, что рыжий боцман Витька бросил в наши спины: «Гнилая интеллигенция, что с вас взять!»  . 

В олигархическом обществе неимущие ходят иной раз в развалку – особенно когда выпьют, но много чаще, особенно в таких местах, они стоят или сидят в напряжённой позе.
                Гилберт Кийт Честертон

Сидение за пишмашинкой «в напряжённой позе» было прервано Подругой.
– Витать в морях за письменным столом, – сказала она, появившись за моей спиной, – занятие похвальное, но, Гараев, иной раз надо и о доме подумать. Ты думаешь заняться приватизацией нашей земельной собственности?
– М-ммм-м… дум-маю.
– Когда? Я сделала всё, что могла. Тебе осталось поставить последнюю точку. Если думаешь, завтра же поезжай в районную администрацию.
Я понимал её. До сих пор в «такие места» отправлялась она. Куда только ей не пришлось толкнуться! БТИ, такой-сякой земельный комитет, кадастр опять же, – всё она. Обмеры, промеры, уточнения участка… Она терпеливо моталась на электричке туда и сюда, и эти поездки не пошли на пользу её нервам. Везде дикие очереди и часы ожидания, большей частью на ногах. Однажды ей нахамил районный архитектор. Даже тридцать седьмой год приплёл ни с того, ни с сего! Что он имел в виду? Мы, получается, враги народа, коли хотим приватизировать свою же собственность? Это ж надо до чего договориться! И ещё вельможа, мандарин китайский, язьви его, орал, что земля нынче денег стоит и каких денег! Мы вместе пытались понять его логику. Почему? Неужели из-за того, что прежний владелец когда-то ухитрился продать часть участка? Его теперешний хозяин имел полноценные документы землевладельца, а нам не подписывали даже договор на аренду. Тёмная вода! И тёмные дела на обломках самовластья старого, а заодно и взбесившегося нового.
Скорее всего этот этот мини-зодчий, этот хрен моржовый, хотел получить на лапу, но я не имел денежки, а если бы имел, то давать не умел. И противно ведь! И стыдно. За себя стыдно, не за мздоимца. Никогда не мог взять в толк, какова психология человека, который не просто берёт, а требует, вымогает. Или действительно стыд глаза не выест?
Однако, надо было что-то предпринимать, и я пожаловал к главе посёлка, который не был чужд искусству на уровне народного промысла. Инструмент его – пила, стамеска и лобзик, а потому некоторые здешние избы украшены деревянным кружевом его работы. Встретил как-то на улице и пролил в его жилетку горючую слезу. Мол, свободно искусство, но скована жизнь  бесконечным хождением по мукам. Утёр муниципал мои сопли своей шершавой рукой и пообещал найти выход из этой ситуации. Он пообещал, а я ему анекдотом ответил о том, что мы, русские, известны всему миру своим умением находить выход из трудных ситуаций, однако больше всего славимся умением находить вход туда.
– Это многих славных путь, – улыбнулся глава члену своей административной единицы и добавил: – Наше дело правое, победа будет за нами!
Я не шибко поверил, но визу нужную неожиданно получил. Нет, её успела получить  ещё подруга. И вот теперь мне предстояло завершить её эпопею своей «трилогией», которой можно было бы дать название когда-то услышанное от Терёхина: «Жизнь и необыкновенные приключения кильки в томате». Однако, чтобы решиться на этот шаг, мне понадобилась неделя психологической подготовки. Я так прирос к своей Каюте, что без аутотренинга не смог бы её покинуть. Что мы знаем о психике? Собственной, конечно. Я, например, ничего. Сын привёз сборник рассказов Мелвилла, знакомая дама – такой же томик в мягкой обложке с повестями Конрада. Любимые авторы, а удовольствия nicht. Буквально заставлял себя осилить пару страниц и в конце концов отложил книжки и включил «ящик», чтобы подогреть нервы каким-либо боевиком, в надежде что беготня, пальба, погони и прочая тряхомудия дадут мне соответствующий импульс, побудят к движению.
Перебираясь с канала на канал, наткнулся неожиданно на передачу о нынешних отшельниках. О людях, которые уходили в леса, довольствуясь шалашом и даже… «одеялом» из снега! Психологи время от времени встревали в сюжет с комментарием, говоря что-то о «самодостаточной психике» этих нелюдимов, которые и в толпе остаются наедине с собой. Говорили они о геопатогенных зонах в местах тектонических сдвигах земной коры, о чудесах в местах сих разломов, которые странным образом действуют на человека, а мне вспомнился геолог Шацкий (уж не родня ли, хе-хе, нашего Ваньши?) у Паустовского. У того поехала крыша из-за девонского известняка, который якобы аномально действует  на живущих в этой местности. И психологи подтверждали это. На этой, мол, почве и случается сдвиг по фазе у людей, предрасположенных ко всякой зауми. А ведь без неё, заполонившей газеты, журналы и некоторые телеканалы средней руки, жизнь нынешнего хомо сапиенса просто немыслима. Сколько же народу свихнулось на мистике, астрологии, гадании на бобах, кофейной гуще, сглазах, загОворах и прочей чуши?! Имя им легион.
После подобных мыслей, я уже не смотрел на экран. Как бы и мне не свихнуться на здешнем гранитном подиуме, думал я и думал о том, что я, хотя и живу с Подругой в обихоженной избе и хотя не стал ещё почти таким же лешим, как и телеперсонажи, тем более не стал подобием Оберлуса с острова Гуда, описанного Германом Мелвиллом, однако  и редкие встречи, даже с приятными людьми, становились мне в тягость, ибо томился теперь я одним желанием,  поскорее расстаться с гостем и, затворив за ним дверь, уединиться, молча забившись в угол. Да уж, что и говорить, если добрая выпивка в хорошей компании потеряла всякое удовольствие. Да, люди стали меня утомлять. С ними нужно говорить, поддерживать беседу, зато можно молча шептаться при случае с бутылкой, уединившись в том же углу. Выкуришь сигарету после трёх-четырёх стопарей, закроешь глаза и слушаешь себя, единоличное копошение в мозгах, а шум в голове при этом – ускользающий след разрозненных мыслей – так же бездумен, как шорох волны, лижущей прибрежные окатыши жёлтым языком пены, и так же завораживает, как луна, всплывающая медленно из морских глубин. И нет нужды что-то кому-то объяснять. Да и кому объяснять? Себе? Луне? Бутылке? Или скользким голышам, что скрываются под накатившей волной, и тут же, как Афродита, выходят из пены? А те голыши, если и не видели Афродиту, то Акулину или Агафью прошлых времён –  безусловно. Нынче они обречены, корчась под ногами какой-нибудь Ксении, созерцать хищницу из  современного зверинца без тряпочки на сиськах и ниткой промежду ягодиц.                Здесь, вдали от шума городского, можно слушать свои и мышиные шорохи и без выпивки, глядя в преданные собачьи глаза и бок о бок с Подругой – вечной подданной кастрюль и корыта. Подруга спросит, о чём задумался, Гараев? И что ей ответить? Ведь ни одной связной мысли не почкуется в сером веществе. Так, какое-то мерцание, вроде того, что, как говорят, бывает в глазах, если начинается отслоение сетчатки. Укладываясь спать, всё чаще ловлю себя на том, что видел себя, скорчившегося в яме, под корнями ели или сосны с пластом земли, вывороченном ими; иной раз мнилась мне комната в подвале разрушенного дома, а тот – среди развалин неведомого города. Иногда это была сущая избушка на курьих ножках, спрятавшаяся под и за стеной дикого бурелома, и всё это с тропами и лазами между стволов и сучьев известными только мне. Картинки усиливались и становились ярче, когда возникала необходимость поездки куда-то и зачем-то. Словом, «мерцание» превращалось в депрессию. И каждый раз, чтобы избавиться от этого кино, я возвращал себя на Балтику, в дом отдыха Отрадный, где когда-то, бичуя перед Новым годом, подрабатывал оформиловкой. Закончив работу и поужинав, уходил я на берег моря в небольшой коттедж с моей однокоечной кельей, окружённый могучими соснами. Мне ничего не хотелось в эти минуты. Выключив свет и забравшись под одеяло, слушал я грохот наката, бивший в обледеневшие камни, которому аккомпанировали стоны вершин, плач ветра и терпеливо ждал, когда сон снизойдёт на меня. В ту пору я долго не мог заснуть, а вот нынешние воспоминания о тех бессонных ночных часах, быстро убаюкивали, обрушивая на голову здешнюю первозданную тишину.
Наконец я почувствовал, что снова наслаждаюсь Мелвиллом и Конрадом. Депрессии капец, – я собрался с духом и решился.
Электричка догромыхала до райцентра. На автобус я опоздал, пёхом доковылял до Администрации района, где пристроился к хвосту таких же несчастных соискателей милости от чиновничьей рати у двери отдела имуществ. Пришёл и мой час: вошёл, увидел, получил на руки договор на аренду собственного огорода. Слупили за него всего ничего – 232 тугрика, но тут же вручили и квиток теперь уже на 700 рваных, непосредственно за аренду. Далее мой скорбный путь лежал в так называемую «юстицию», чтобы заполучить последний штамп в окончательном документе, подтверждающем мои права и права государства на мою землю.
И вот новая очередь. В этой тоже томились особи обоего пола и всякого возраста от юных дев и добрых молодцев до немощных старух и старцев. Трясущимися руками перебирали они кипы бумажек и жаловались на то, что пришлось вставать им ни свет нн заря и трястись сюда аж из областного центра и, возможно, убыть ни с чем, окромя равнодушия и шпицрутенов. Об этом и сказал соседу, который пытался от скуки вовлечь меня в разговор, само-собой, на тему того зла, в котором мы оказались и преодолеть которое могло наше стоическое терпение.
Сосед, увидев в руках моих только одноэкземплярный договор и пару квитков, прозорливо заметил:
– Пока есть время, сходи в дом напротив и сними ксерокопии со своих прокломаций.
– Это ещё зачем?! – изумился я.
– Таков порядок. Бабы за дверью как рассуждают? Когда ему выдали сахар и мыло, он стал домогаться селёдки с крупой, – типичная пошлость царила в его голове небольшой. Это они, вершители судеб, так думают о нас, пошляках с куриными мозгами, набитыми крупой и мылом.
В доме напротив за небольшую мзду мне отксерили «прокломации». И вовремя! Вернулся – подошла моя очередь вслед за разговорчивым соседом по несчастью проникнуть в святая святых госпожи Юстиции, дебелой мадам, увешанной золотыми побрякушками, как новогодняя ёлка.
– Ваши документы в порядке, – сказала Юстиция, озолочённая перстнями и другими цацками в ушах и на шее, быстро проглядев тощую пачку моих верительных грамот, – но где же справка о том, что ваша супруга даёт согласие на то, чтобы вы взяли свой участок в аренду?
– Т-тоись… как? – опешил я. – Зачем справка, если муж и жена – одна сатана!
– Таков закон, – ответила мадам с усталой томностью, но ледяным тоном, в котором сквозила уверенность, что в мою башку ещё в детстве  запихали всю мыслимую бакалею. – Кабинет нотариуса рядом. Приезжайте с женой, и пусть она не забудет взять паспорт.
Известно ли вам, что такое «грогги»? Это состояние, в котором пребывает боксёр перед нокаутом, после добротной оплеухи. Его шатает, в ушах звон, в голове динамит, готовый взорваться, если ему сразу же добавят по сопатке «удар зубодробительный, удар скуловорот».
Я покинул «юстицию» именно в таком состоянии.                Надо было придти в себя и отдышаться перед следующим раундом. На это ушёл остаток недели, но в начале следующей я и Подруга, полные решимости довести предприятие до конца, положили на стол нотариальной дамы паспорта и, обменяв нужную справку на 230 рэ, предстали, я предстал, перед озолочённой. Эта потребовала 600 наших кровных за Акт на землепользование, правда, тут же скостив сумму до трёхсот, как пенсионеру, однако же поспешила стереть с моей физиономии радость от долгожданного финала тряпочкой известия, что это ещё не всё! На руки документ выдадут после необходимых внутриюстиционных процедур только в конце месяца, зато бесплатно.
Голодные и холодные, но всё-таки умиротворённые и вдохновлённые, добрались мы до вокзала, где узнали об отмене ближайшей электрички, что, конечно, ввергло ходоков в уныние.  «И всё же, – рассуждал когда-то Герман Мелвилл,– земля эта, исхоженная вдоль и поперёк, хоть ей и грош цена, дорога мне, я горжусь всем тем, что на ней есть, и более всего тремя главными её достопримечательностями: Старым Дубом, горой Огг и моим камином». Хорошо сказано, а в хорошо сказанное когда-то время внесло свою поправку насчёт земли: дорогА она стала, ой как дорогА! А что до личной моей коррективы, то Старый Дуб я заменил бы Старой Яблоней и Молодой Пихтой, гору Огг поменял бы на гору Стожок, что высится за Мини-Балтикой, а вместо камина упомянул бы Русскую Печь, ибо её каменный фундамент так же монументален, как и описанный достославным Германом: «Частенько спускаюсь я в подвал и пристально вглядываюсь в кирпичный монумент перед собой. Долго стою, размышляю, не перестаю дивиться… В могучей постройке есть нечто друидическое». И это он говорит о кирпичах! Нет, господин янки, друиды бы обомлели, увидев в трюме моей избы воистину циклопическую кладку из неотёсанных камней, кладку чуть ли не в рост человека, на которой «высится гордо и одиноко, и не какое-нибудь там демократичеческое собрание дымоходов, а ни дать ни взять его величество император всея Руси – истинныый, неограниченный самодержец» женского рода, добавлю я от себя, так как Русская Печь всё-таки не американский Камин.
Пока подруга коротала время за сканвордом, я убивал его, жуя пирожки и перемежая насыщение такой вот мысленной беседой со стариной  Германом, который после морских странствий узнал прелесть оседлой жизни под кровом собственного дома, имевшего Веранду для созерцания и размышлений, и Камин для сугрева, а такоже для размышлений и созерцания прихотливой игры огня, которые, игра и огонь, многое скажут сердцу, окоченевшему в канцелярских дебрях и не отогревшемуся в суете вокзальной даже с помощью горячих пирожков, таких же липких, как загребущая лапа иного корысторлюбца из предержащей власти. Одним словом, я благополучно скоротал время до электрички, в то время как супруга исчеркала целую кипу кроссвордов, злясь, что не смогла ответить на все подлые уловки, к которым нынче прибегают их составители вместо конкретных вопросов.
Выходя на своей платформе, я оглянулся на пройденный путь. Он был густо засеян ассигнациями разного достоинства, взятых по счастью «на законных основаниях». Что ж, всходов они не дадут, зато меня не будут трогать аж сорок девять лет, то есть до конца аренды, из которых, быть может, сумею протянуть-таки ещё лет девять. Однако, что может произойти за эти девять лет? Не со мной и Подругой. Наш финиш известен: болячки, телега и – за бугор в плохо оструганной домовине. Что выдумают слуги народа ещё при нашей жизни? Может, увеличат срок аренды до ста лет? Или вообще перепишут в свою пользу всё законодательство?
Воистину прав был софист Бион, говоривший, что старость – есть пристанище всех бедствий, потому что они скапливаются к этому возрасту…

Благодаря искусству, с каким жена проводит в жизнь принцип, согласно которому определённые сферы по праву подпадают исключительно под женскую юрисдикцию, я, как человек по природе уступчивый, время от времени внезапно обнаруживаю, что незаметно лишаюсь то одной, то другой из своих мужских прерогатив.
                Герман Мелвилл

Как землевладелец, я ставил свою подпись на завершающей стадии оформления всех бумаг, и получил их, когда пришёл срок. Всю подготовительную работу, все многочисленные поездки в район Подруга взяла на себя, и хотя потрепала нервы, но, в общем, справилась блестяще, за что я ей был признателен. А что до «мужских прерогатив», то бог с ними! Будем считать, что коли у нас «общее пристанище всех бедствий», то, поделив их пополам, мы сохранили баланс. Так я считал. Подруга думала иначе.
– Все основные тяжести быта, – говорила она, – ложатся на плечи нашего брата. 
– Ваших… наших сестёр, – счёл нужным уточнить я.
– Вот именно! А главная прерогатива вашего брата, мужика, раз в году вскопать огрод, другой раз собрать посаженное, а в третий – расколоть чураки и сложить в поленницу, – обвинила она скопом «нашего брата». – А мы ежедневно варим, кормим, обстирываем вас, тащим из  магазина тяжёлые сумки, а у меня – плечи!
– Сколь раз говорил: пользуйся, как я, рюкзачком. Гораздо легче и руки свободны.
– Они у тебя свободны, а когда ты брался за кисти в последний раз? Сунул холсты за печь, палитра засохла. Да что я говорю! – Она от избытка возмущения даже всплеснула руками. – Ты и пишущую маши… компъютер забросил!
Я не ответил на этот справедливый выпад.
Действительно, начатые холсты заброшены и пылятся за печкой, краски засохли. На повестке дня – мода, «актуальное искусство». Те ещё ребусы и шарады! Авангардизм с Малой Грузинской, о котором когда-то рассказывал Жека Лаврентьев, детский лепет, шедевры реализма по сравнению с тем, что довольно часто уже преподносит телеэкран  под аплодисменты нынешних культуртрегеров, восторженно пудрящих мозги обывателя, дабы и он зачислил себя в ряды «передовой и мыслящей частьи человечества». Да и чёрт с ними! Пущай. Может, и хорошо, когда кто во что горазд. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы под памперсами было сухо. Я-то бросил кисти не из-за новых веяний, а потому что нашёл другое занятие. 
А что до старенького компъютера…
Я покривил душой, когда, представил дело так, будто впервые сел за письменный стол и начал этот вот «роман воспоминаний» с чистого листа. Да, это Командор и Бакалавр подтолкнули Гараева на «тропу самураев», однако за душой к тому времени маячили две книжки и всякая мелочь, напечатанная там и сям, а ещё три поломатых пишущих машинки. И сам роман публиковался в горноуральском литературном журнале, когда я уже имел красные корочки писательского союза с оттиснутым на них профилем вождя мирового пролетариата. Кстати, в редакции журнала состоялось моё знакомство с Бакалавром-и-Кавалером, которому я однажды принёс свою повесть. Как мы работали над ней! Каждый доказывал свою точку зрения на тот или иной эпизод и каждый то соглашался, то уступал. А Бакалавр – с его-то эрудицией! – ещё и подсказывал кое-какие детали и те штришки его падали на благодатную почву. Роман поначалу тоже попал в руки добросовестного человека. Он, по крайней мере, показывал мне вёрстку, а если в ней были какие-то сокращения, то интересовался мнением автора по этому поводу и если прав был я, восстанавливал текст. Так появились на свет три первые книги романа. С четвёртой вышел казус. Он попал в руки  «мыслящей части человечества», и эту «часть» я так и не увидел ни разу. Как не увидел гранок. Мы ни разу не встретились, не поговорили! Получив номера журнала, я опешил: новый редактор без спроса и согласия моего резал по живому, кромсал текст по своему усмотрению, выбрасывая самые дорогие сердцу автора куски. Пепел Клааса взорвался в моём сердце атомной бомбой, но что делать после драки? Махать кулаками? Только махать, и я написал редактору гневное письмо, прочтя которое, Командор сказал: «Он на тебя в суд подаст». «Пусть подаёт», – ответил я. «Миша, не ставь себя на одну доску с ним, оставь это дело». Я внял совету, но впал в депрессию: куда крестьянину податься? Журнал был единственным местом, где я мог напечататься, вдобавок с гонораром за номер, равным моей пенсии. Скажете, копейки, но, как говорил герой фильма «Великолепная семёрка», когда за душой ни цента, четыре доллара тоже капитал. И дело даже не в гонораре. Стоило ли продолжать при таком отношении к автору, когда он, автор, пустое место для литсотрудника! Если бы меня сразу поставили в известность, я бы забрал текст и дело с концом.
Кому поплакатьсяв жилетку? Нет рядом жилеток. Командор сменил место жительства. Уехал из города на малую родину. Фантаст давно покинул сей мир, Кавалер-и-Бакалавр тоже землёю сырою зарыт, туда же, к праотцам, внезапно отчалил Борис Анатольевич, о чём я узнал из некролога, попавшего на глаза из газеты месячной давности. А тут ещё Подруга бабахнула по кумполу, и я ощутил вокруг себя пустоту, похожую на пузырь, в котором словно бы погружался в синюю глубину беспросветья, а она всё густела и выдавливала из груди остатки воздуха. Взамен приходило отчаяние, отчаяние бессилия, от невозможности всплыть, вернуть хотя бы крупицу смысла, которая бы вернула веру в мои «мужские прерогативы».
Супруга, верная подруга дней моих суровых, голубка ясная моя, она и восстановила душевное статус кво, ещё раз стукнув по башке пессимиста жизнеутверждающей моралью.
– Гараев, – сказала она, став передо мной, как лист перед травой, – хватит кукситься и смолить сигареты. Что случилось? Ничего не случилось. Наше дело правое, мы победим.  Ведь ты для чего-то протирал штаны, сидя за компъютером, который сын раздобыл для тебя?  А что скажет твой друг Командор? Свистать всех наверх, с якоря сниматься, скажет он. Даже воскликнет, если позвонишь ему. В конце концов ты боцман или старая швабра?
– Старая швабра, – выбрал я подходящее сравнение.
– Если так думаешь, спускай с мачты андреевский флаг. Ты для кого-чего затеял свой роман? Для редактора, что ли? Я-то думала,что ты таким макаром захотел ещё раз услышать шум и плеск родной стихии.Вот и плыви  дальше под парусами «Крузенштерна», пока в них дует попутный ветер!
– Ты,  как всегла, права, – покорно согласился я.
– А когдая была не права?! – изумилась Подруга.

Память и мысли стареют так же, как и люди. Однако есть воспоминания, которые никогда не стареют, и есть вещи, память о которых остаётся навсегда.
                Харуки Мураками

Власти не захотели открыть нам границу у причала и просчитались.                Барк покинул Вецмилгравис и отдал якорь у приёмного буя, а залив Рижский уже бурлил и кипел. «Крузенштерн» едва покачивало, но «Курган», с которого пытались высадить  пограничников и таможню, буквально кувыркался возле нашего борта. Первая попытка, по словам капитана Шульги, закончилась тем, что майора пограничника снесли на берег на носилках. Вторая, кстати, тоже не удалась. На четвёртые сутки, когда всем всё осточертело, ветер слегка поутих, и с буксира «Смирный» наконец высадился десант. Таможенники пошли по каютам и кубрикам, погранцы принялись рыскать по судну, что до нас, меня и Аркадия, то мы с нетерпением ждали команды «Вира якорь!», что и произошло 13 июня в половине шестого вечера.
Аркашу расписали на бизань-мачту под начало Вадима Громова. Другой матрос на бизани – Красуцкий. На второй грот-мачте моим напарником оказался Женька Базецкий. Встретились, словно расстались вчера. Женька аж зажмурился от приятных воспоминаний, когда я напомнил, как он спускался с мачты «Меридиана» по фор-бом-брам-фордуну и не ногами вниз хотя бы, а вниз головой! То-то было шороху! Влетело ему за этот цирк от Минина по первое число, зато Рич ходил гоголем: вот, мол, какого маримана я привёл с собой!
Боцмана нас пока не трогали. Привлекали изредка к разной мелочёвке, но это не работа, а «плач Ярославны», как говорил Базецкий. В общем, мышиная возня. И потому, едва миновали Ирбенский пролив и вышли в Балтику, Аркаша достал свой мини-этюдник и погрузил в краску свои помазки. Я пока не мог заняться тем же. Неловко было и стыдно по первой. Всё-таки матрос ещё крепко сидел во мне. Бить баклуши было как-то непривычно. Слишком свежа оказалась память о «Меридиане», о его палубе с её ежедневными заботами и копошением с утра до ночи, с авралами и тревогами в любое время суток. Наверное, позже и здесь будет то же самое, думал я, а пока разоружил свой фанерный короб и наклеил по листу ватмана на внешней и внутренней стороне крышки, чтобы пустить в ход, как только подвернётся случай. Да, собственно, и писать-то нечего. Аркаше всё внове. И серенькая Балтика, и серенькое небо, а для меня это давно пройденный этап. А если честно, то не чувствовал особого желания вернуться к живописи. Сейчас мне хотелось снова почувствовать себя матросом.
Как-то смотрели по телику футбольный матч СССР – Австрия. Не помню, кто кому гол забил, но народы расшумелись. Майоров заорал: «Тихо, бабы!» («бабы» – второе после «карася» любимое Витькино словечко в общении с курсантами и низшими чинами), а я возьми и спроси его, нет ли какой работёнки с тросами и свайкой? Может, концы надо сростить? Может, гашу заплести? Он аж глаза вылупил! И я его понял: виданное ли дело, чтобы матрос (вечный сачок по мнению каждого боцмана!) сам – САМ! – попросил дать ему работу. Однако он что-то сообразил, вернул глаза в нормальную позицию и, усмехнувшись, предложил сделать швартовый конец из нового стального троса.
Выдав всё необходимое для работы, Майоров присел рядом, некоторое время смотрел как я, наложив марку, распустил до неё трос, укрепил проволочные концы прядей парусной ниткой и сделал первую пробивку. Долго молчать он не мог. Я ещё не добрался до конца сплесня, а успел узнать, что Витька служил на «Крузене», когда барк принадлежал гидрографической службе ВМФ, сделал на нём четыре рейса, а когда, перед самым дембелем, барк передали рыбакам, остался на нём, хотя пришлось долго кантоваться в Кронштадте на ремонте.
– Тебе сколько лет? – неожиданно спросил боцман.
– Тридцать четыре.
– Не сорокот ещё, но Христа уже обогнал. Вот что, художник, на реи тебя посылать не буду. Ты уже отлазил своё. Пусть молодые жилы рвут. Им достаточно меня и Базецкого. Да и помпа с вас не слезет. Увидишь, недели не пройдёт, завалит бумажной хреновиной – успевай поворачиваться.
– Знаю, помпы для того и созданы. А что скажешь о кепе?                – А-а!.. – отмахнулся он. – Карась! Баба с китобойки! И кто его только до «Крузена» допустил?! Когда шли с Кронщтадта в Ригу, он, бедный, места себе не находил. Никому не доверял и всего боялся. Посинел от холода, сопли, слюни текут, а с мостика – ни шагу! . Старпом его уговаривает, мол, не боись, капитан! Мы тоже сами с усами, но куда там! Как напал трясун, так его и трясёт до сих пор.
– Ну, мало ли что…
– Для кепа-парусника это много! Боюсь, что свои паруса мы не скоро увидим, – предрёк Виктор. – Эх, а на военке бывало! – Он даже зажмурился, словно кот при виде сметаны. – Однажды угодили в штормягу. В ураган. Ну, почти в ураган, а шли ведь под всеми парусами. Надо убирать, пока не дошло до беды, а как послать людей на такую верхотуру? Нижние мы кое как убрали, а верхние? Мы хоть и военный флот, где по приказу маму родную зарежешь, но всё ж таки не летучие голландцы с драной жопой и черепом на флаге. Старпом мне и говорит, бери, Витя, автомат и… и с Богом! Я полосанул в один, другой, третий. Рожок пустой, а на реях одни клочки полощутся. А знаешь, как мы однажды с Балтийска зимой уходили? Мороз был свирепый, в Маркизовой луже сплошной лёд. Якорями его долбали. Подымем до крамбола и… бабах! Поднимем и бабах! Так и колупали пока буксиры не вызволили.. Старпом, конечно, был, что надо. Вот каким будет нынешний?
– Когда-то старпом Минин был моим старпомом, а потом и капитаном.
– Знаю, Рич говорил. Просил поприжать тебя. Помнишь, канарей-блок? А сейчас я понял, что ты ему тогда горящий фитиль вставил в промежность, а погасить забыл.
– Когда это было! – засмеялся я. – Дело прошлое, теперь, если что, он меня будет сношать по всем правилам боцманского искусства. 
Майоров  поднялся с палубы, потянулся и, задрав голову к топу первой грот-мачты, сказал:
– Смотри, художник, Генка Гавалс вздумал бом-брамсель подвязывать!
– А почему не в Вецмилгрависе? – удивился я.
– Тайна покрытая мраком, а потому известная лишь Генке и главному боцману, – ответил Витька. – Ладно, я исчезаю, – кеп сюда скачет галопом, значит, будет шухер.                Но кеп не «прискакал» к мачте. Понял, что с палубы не докричаться. Вернулся на верхний мостик и заорал в рупор:
– Гавалс! Боцман, черт возьми! Прекратить подвязку  паруса! Кто вам позволил делать это НА ХОДУ-У?!!!
Ответа сверху не последовало, но втык подействовал. Боцман и пяток курсантов спустились с мачты, а тут и Рич подоспел. Главный боцман и боцман мачтовый пошептались о чём-то, затем Рич подошёл ко мне.
– Твой друг красит, а ты, смотрю, свайкой орудуешь. Чья инициатива?
– Майоров попросил, вот и стараюсь.
– П-понятно. Повторение пройденного?
– Скажи, Рич, почему Гавалс только сейчас взялся парус подвязывать?
– Не успел, – нахмурился главбоцман. – Дел было выше головы, вот и забыли про бом-брамсель. А тут Генка спохватился, но не подумал, что кеп всё зрит, бздит и… Он, увидишь, прикажет ставить паруса при застопоренном ходе. Представляю, что будет в Зунде! Ну ладно, а всё-таки почему не рисуешь?
– Отвыкли руки. Да и холодрыга. И это в середине июня!
Да, погода была не летней. Скорее осенней.Температура хоть и плюсовая, но чуть выше десяти. Настроение кислое, а тут ещё помпа добавил уксуса. Он вообще-то мужик тихий, вежливый, но именно поэтому отказать ему в чём-либо было просто невозможно. Мы и не отказали, когда он, лично прибыв к матросам второго класса, попросил нарисовать карту маршрута, а когда получил готовую, добил просьбой сделать поздравительные открытки для именинников. А их ни много ни мало – 46 человек! К счастью, родились они не в один день, однако только в июне их 9 персон. Уходя, Рудуш напомнил, что мы, как члены редколлегии, которая послезавтра собирается на обсуждение первого номера, должны всенепременно показать пример настоящего отношения к делу.
Дверь захлопнулась. Каблуки помпы отстучали по трапу. Аркадий застонал и схватился за голову.
– Миша, дружок, с картой мы справились, но поздравления бери на себя, – попросил он, льстиво заглядывая мне в глаза. – Оформиловка же ж по твоей части.
– Ладно, бу-сделано, но ты разработай стандартный эскиз, – предложил я. – Пущу их на поток. Сорок шесть штук! Можно озвереть, если каждый раз сочинять что-то новое. Саму картинку, конечно, можно изредка менять, но всё остальное – в рамках трафарета и стандарта.
Аркадий живо набросал эскизик, и тогда я принялся воплощать его замысел. Нарезал форматок на все сорок с лишним открыток-складней, расчертив, обозначил границы рисунков и надписей, а до Борнхольма шарахнул одним залпом первые девять штук. Освободился на какое-то время и сразу полегчало. Если Аркадий бродил с этюдником, я обходился альбомом. Не мудрствовал. Мачты, снасти, плотными гроздьями свисавшие с кофель-нагелей, блоки, шлюпки, кнехты, – всё брал на карандаш, полагая, что любая деталь, взятая с натуры, когда-нибудь пригодится.
Наши творческие порывы вскоре прервались. Утром миновали Борнхольм, затем оставили позади маяк Дрогден и вползли в Зунд. На траверзе Треллеборга взяли лоцмана. Кеп не уходит с мостика. Бдит и бздит. Фуражку напялил на уши, лямочку – на подбородок, чтобы не сдуло и не унесло к буржуям, физиономия красная от напряжения. Вид, конечно, бравый, но ветра нет как нет, а шведские берега уползли к самому горизонту. Берегов Дании ещё не видно, но комсомольский патруль уже бродит, «обзираясь» (Майоров), по палубе – выглядывает бдительно потенциальных беглецов в царство западной демократии.
Кеп бегает трусцой с мостика в рубку и обратно, за ним, эдаким хвостиком, семенит третий помощник.
– Сколько под килем? – спрашивает кеп у дежурного курсанта.
– Шесть метров, – отвечает тот, но кеп ему не верит и бежит проверять. Следом скачет помощник и, в раже, кричит, что надо стопорить машину. Начинается шум и ор, чуть ли не паника.
Мне, стороннему наблюдателю этой суеты, было смешно и грустно. Юрий Иванович, у которого я спросил об этих вещах, только рукой махнул. Здесь, говорит, все трусят и все боятся, как бы чего не случилось с их огромным судном. Шульга был китобоем и вроде делает последний предпенсионный рейс. С ним ясно: боится «обосрамиться» (Майоров), остальные, видимо, следуют его примеру. А им бы брать пример с Минина. Юрий Иваныч всегда невозмутим. Он и здесь таков же, как и на крошечном «Меридиане». Думаю, это от того, что паруса (которых мы пока не ставим) для него дело привычное, в отличие от наших прочих судоводителей, возможно, попавших на барк только им одним известными путями. Как Колька Ромарчук, сын своего папы из главка. Колька – матрос, расписан на фок-мачте.И он же якобы курсант высшей мореходки. Какой не говорит, но что темнит – понятно. Одного не скрывает, что море – это порты, валюта и тряпки.
Наконец показались здешние Сцилла и Харибда: на шведском берегу город Хельсингборг, на датском – Хельсингёр. Датчанин выставил на бережок громоздкий замок Кронборг. По Шекспиру это Эльсинор принца Гамлета.
– Ты чего улыбаешься? – спросил подошедший Аркадий.
– Он железку нашёл, – ухмыльнулся дракон Майоров, явившийся с ним.
– Видите ту бородавку с башенками и зелёной крышей?
– Замок? В нём, говорят, Гамлета кокнули, – поделился сведениями боцман.
– Ну, а я вспомнил соплавателя – моториста и, как его называли, «лагерного поэта» по совместительству – Колю Клопова. Он этим местам элегию посвятил: «Снова Зунд за бортом, сплошь усыпан судами»…
– Где же суда? – не поверил Аркаша, ибо в поле зрения находился всего лишь один небольшой паром, спешивший в Швецию
– Не забывай, поэты мысят масштабно – образами и гиперболами. Слушайте дальше:

                Снова Зунд за бортОм, сплошь усеян судами,
                что туда и сюда возят разную срань.
                Впереди Эльсинор. Призрак Гамлета стонет,
                а в окне у Офельи зеленеет герань.
                Или, может, может, капуста? Или, может, петрушка?
                Или лезет пучками из горшков сельдерей?
                Впрочем, то или то, чем закусишь, коль спросишь:
                – Ты, Офелья, сегодня мне стопарик налей.
                Только Гамлет не спросит. На хрена ему редька,
                если прынцу шампуром саданули в пупок
                и проткнули кишку (и слепую, и толстую),
                а желудок аж вылез в продырявленный бок?
                Коль печёнка – навылет, коль пузырь дыроватый,
                быть или нЕ быть не спросишь, заостряя вопрос,                               
                так зачем же Офелья горемычит рассаду,
                поливает её и бормочет под нос:
                – Тот же Зунд за окном, сплошь покрытый судами.
                Может, негоциантам мне предложить герань?
                Пусть торгуют цветами и не возят по миру
                пушки, порох горючий и убойную срань!

Майоров аж крякнул.
– Вы, мужики, хоть и числитесь моряками, но ведь, как ни крути, какой с вас спрос? – вы у нас люди штатские, – заключил бывший военмор. – Потому вам и редколлегию пришпилили. А коли так, возьмите да воткните в газету этот стишок вместо передовицы.
– Витя, мон шер, этот стишок написан для солёного рыбацкого народа, а у нас школяры. Значит что? Помпа не поймёт, помпоуч запретит, парторг-комсорг глянет косо. Даже кеп скажет, что стишок не по теме, – заключил я.
– Как не по теме? – удивился дракон. – Раньше, когда мы ходили под военным флагом, при нас находились научники, а среди них – геолог, Городницкий, который сочинил песню «Паруса «Крузенштерна». Слышали про такого? Он, бывало, именно в тему сочинял!
– Слышали, – ответил Аркаша. – Вот и дай заметку о барде и о том, как расстреливал паруса из автомата, как долбали якорем лёд.
– Ищи дураков! – ответил дракон голосом уличного оппонента Буратино. – Есть же у нас эта баба. Ну, которая журналистка с «Рыбака Латвии». Писанина по её части, верно? Вот с неё и трясите.
Мы переглянулись: а ведь точно! Пока мы не знали ни имени её, ни фамилии, и видели мадам всего-то пару раз, да и то мельком, но были уверены теперь, когда нам напомнили о ней, что Рудуш уже задействовал журналистку в газетной агитбригаде.
– Всё! – сказал Аркадий, глядя, как Генка Гавалс готовит штормтрап для лоцмана, собиравшегося перебраться на катер, который спешил к барку от плавмаяка RESERVE. – Так и заявим на заседании: пусть мадам собирает писульки, а мы будем только рисовать и оформлять.
– …блять-блять-блять, – добавил грубиян Майоров, несолидно хихикнув, но с ехидством во взоре, и покидая нас.
Тем временем, в сумерках, «Крузен» миновал плавмаяк Лаппегрунд и вошёл в Каттегат.
Кеп по-прежнему торчит наверху. Он суров, багров и неприступен. Давно сменился третий помощник и заступил на вахту четвёртый, Славка Белугуров, смешливый компанейский парень, наш постоянный гость, пробежал мимо с каким-то поручением и тихонько пропел, кивнув на мостик: «Белокрылых ведут капитаны, открыватели новых земель, для кого не страшны ураганы, кто изведал мальстремы и мель».
16 июня. Каттегат–Скагеррак. Погода великолепная. За кормой п/м Энхольт, впереди Лесё-Северный, а там и Скаген. Знакомая «до боли» столбовая дорога на океан Неужели я снова топаю по ней?! Повторение пройденного?И так и не так, хотя, как и прежде, бредут с тралами, сыто урча, чистенькие судёнышки датчан, и винтокрылая стрекоза,что прострекотала рядом с нашими мачтами, тоже из прежней жизни. А как плавит воду Солнце-Ярило! И такая вокруг безмятежность, такое спокойствие, что не верится в существование ураганов, мальстремов и мелей, которые, вопреки поэтическому сказу, всегда страшны, особливо если нагрянут нечаянно, как любовь, когда их совсем не ждёшь. А вообще-то кепа можно понять. Если он командовал крохотным китобойцем, то габариты барка и высоченные мачты с тяжёлым рангоутом и кружевом обильного такелажа могли его бросить в дрожь. Хотя бы на первых порах.
До завтрака сделал пару рисунков с любимых верёвок, почавкав breacfast, поступил в распоряжение дракоши и – снова «любимые веровочки», но уже не только зримо, но и наощупь. Курсачи заняты приборкой. Иногда останавливаются за спиной и сопят, следя за карандашом, что, впрочем, привычно для столбовой моей дороги. Лео засандалил славный верстовой столб на отходе! Где-то и с кем мы воздвигнем конечный?
15.00. Заседание редколлегии в присутствии помпы и дамы. Фамилиё оной мы так и не постигли, но отзывается она на Валерию Александровну. Когда Рудуш попросил меня стребовать с Майорова заметку о том, как он ходил под парусами «Крузена» раньше и как ходит теперь, я заржал самым наглым образом. Мол, вряд ли нам сыграют в ближайшее время парусный аврал. Для того и заметка, укорил меня Аркаша, чтобы проняло наконец кое-кого там, наверху.Рудуш поморщился, но промолчал, а мы, само-собой, сразу свалили груз писанины на хрупкие плечики мадам.Угрызений совести не наблюдалось при этом. Зато я отдал ему первое «поздравление» В июне их придётся изладить 9 штук. Под занавес Рудуш, сделав многозначительную паузу, сообщил новость: «На Чёрном море студия Молдова-фильм будет снимать на барке какую-то часть фильма «Рыцарь мечты». По мотивам, товарищи, произведений Александра Грина». Хе, секрет полишинеля! Об этом на палубе шептались ещё в Вецмилгрависе. Да и сам Рудуш, сколь помнится, тоже об этом говорил.
17 июня. Северное море. Проснулся, как и вчера, в 06.00., но не по собственной воле: лампа разбудила, грохнувшись со стола. С ней полетела и какая-то мелочь.Быстренько оделся и – на палубу, где… о, радость! ставвили стаксели.На мостике Юрий Иваныч и Белугуров.Ветер 7 баллов. Идём на SW. Сейчас мы в 50 милях от мыса Хансхольм.Я спросил у Минина, как это кеп позволил поставить косые паруса? Его, ответил Ю.И., наверное, полночи уговаривали (Шульга в это время крутился в рубке – никак не мог решиться и уйти в каюту), а можно было бы свободно поставить и  нижние прямые. Ну накренило бы градусов до 20-ти, зато пошли бы так, что киль стал бы красным! Узлов 12–13 давали бы наверняка. Сейчас идём 9-тиузловым, что тоже не так уж и плохо. Ведь машина не фурычит, а парусов всего ничего.
14.20.Майоров, ползая на коленях и рыдая навзрыд, уговорил кепа поставить фок, нижние марсели на фок-мачте и 1-й грот-мачте, а такоже нижнюю бизань. Результат налицо: полетели, как на крыльях мечты! До обеда писал этюд на полуюте (штурман Славка предпочитает называть его квартердеком). Свист в снастях временами переходил в рёв, но вскоре ветер стал ослабевать. Аркадий пишет крохотные этюды, делает эскизы, а в бане помылся холодной водой. Меня на такую процедуру не тянет».
«18 июня. Северное море. 07.00. КК – 199*, скор.9 узлов, море – 1 балл,t + 11. Бултыхаемся в 120 милях от Па-де-Кале. Данные только-что сообщил по спикеру вахтенный помощник. Пасмурно. Ветер скис. Прямые паруса взяты на гордени и гитовы, косые пока стоят, но порой опадают. Когда ветер совсем ослаб, поставили фок, но и он почти не тянет. По правому борту и на самом горизонте видна буровая платформа. Англичане и здесь нефть нашли, значит, капут североморской селёдке. А настроение под стать серенькому дню. С утра занимался «поздравлениями», от которых уже тошнит,после обеда возились со стенгазетой, сейчас предстоит баня унд стирка. А пока Аркаша сколачивает подрамники, натягивает холсты и… жалуется на скуку! Я понимаю его и не понимаю. Мне достаточно того, что я среди хлябей, а впереди Атлантика, Средиземное, проливы и Чёрное, наконец впереди геройский Севастополь. А когда Майоров поймал окальцованного голубя, это напомнило о «Меридиане». Не выдержал и пошёл к Ю.И. поболтать о тех днях».
Это, понятно, записи из моего походного бювара, но оказывается Аркадий тоже вёл путевые заметки. Я узнал о них только после его смерти, получив копию от его вдовы.
«Всю ночь качало, утром, за завтраком, народу в кают-компании заметно поубавилось: у многих пропал аппетит, – записывал Аркаша свои впечатления. – Я пока ничего не ощущаю. Всё идёт нормально, аппетит за десятерых, только работа пока не клеится. Написал этюд «Северное море», рождаются кое-какие замыслы, но я всё же не знаю, что вывезу из поездки».
Меня сомнения не мучили. О замыслах я тоже не думал. Пока не думал, хотя что-то брезжило в мозгах. Ведь зачем-то я старательно рисовал «любимые веровочки» и, как и в прежние времена, таращился на волны, неустанно сопровождавшие нас. Всегда меня занимал их невозмутимый бег, и в этой динамике вечного движения имелся особый магнетизм, рождавший неповторимые ощущения, которые я пытался сохранить для будущего, снимая хиленькой «Вегой»  взлёты и падения высоких гребней, тяжёлое колыхание водяных масс, сопровождаемое игрой бликов и разнообразных оттенков, богатству которых способствовали ветер и облака, голубизна высокого и безбрежного неба, в просторах которого так органично жили наши мачты, скудно одетые в парусину.
Да уж, какие, к чёрту, сомнения? До них ли было в первые дни рейса! Если я и думал о чём, так об уже упомянутой магии моря, которая … Ладно, в чём она, допытывался я сам у себя, уединившись на корме. Какая сила в бескрайних просторах океана, простирающего во все стороны, то неистовство шторма, то гладь и безмолвие, то рык дикого зверя, то мурлыканье кошки, то ласковую покорность. Что, спрашивается, притягательного и влекущего во всём этом? Магия есть, но разве её объяснишь? Я её чувствовал нутром, я знал её, знаю и теперь.
Много позже я искал ответ в книгах Виктора Конецкого, с творчеством которого в ту пору был почти незнаком, в его жизни, хотя, по-моему, он намеренно упрощал ответ по той причине, что был излишне суров к себе. В письмах к нему Виктора Шкловского ответ был таков: море – это душа человека, собственная. Её качество. Душа и море должны войти в резонанс. Поэтому Конецкий и утверждал, что о море должны писать моряки, знающие его изнутри, через призму профессии, то есть, через судьбы людей, которые рядом, и кораблей, на которых ОНИ рядом.                «Морские сны». Одно лишь название это говорит о многом. «А ведь плаваем мы, ради таких вот нескольких минут чужого прекрасного мира; ради шума прибоя в рифах и бегущего в воду краба; ради свидания с тёплыми и сочными прибрежными растениями с их зеленоватыми зонтичными странными цветами; ради скользящей тени большой хищной рыбы в близких волнах; ради видения индийски-океанского мира вокруг…» В этих словах другая сторона морского быта, а магия, очевидно, заключается в том, что «морские сны» приходят на берегу и сопровождают тебя , в том или ином виде, всю жизнь.

Путешествие развивает ум, если, конечно, он у вас есть.
                Гилберт Кийт Честертон

Вряд ли кто-нибудь всерьёз задумывается о содержимом своего, говоря грубо, чердака. Каждый homo априори уверен в собственном умственном превосходстве над прочими sapiens-ами, и если отдаёт кому-то пальму первенства, то всё равно доподлинно знает, что уж кого-кого, а его, такого умного, никто всё равно на мякине не проведёт!
Я тоже не думал, насколько хорошо варит мой «котелок». Довольствуясь тем, что я стреднестатистический обитатель социалистического общежития, как-то вечером я услышал от Аркаши: «Ты что, Мишенька, умнее всех?» Наверно, я был глупее, так как ввязался с ним в очередную и бессмысленную дискуссию о том, каким должно быть искусство. Ну и живопись в частности. Просто вечер был слишком длинным, на втором этаже плотник Жорж  давно сопел в подушку, книжка валилась из рук моих и, видно не ко времени, вспомнились Кузнецов и Рукавишникова, пытавшиеся приобщить меня к «формализму» на берегах древнего Волхова.
Наверное, обсуждение моих умственных способностей на том бы и закончилось, если бы не вмешался штурман Славка, «заглянуший на огонёк», и явившаяся следом с жалобой на боцмана Майорова акула пера Валерия Александровна.
Штурман сообщил мельком, что «Крузен» только-что миновал Па-де-Кале и сразу же, давно и явно интересуясь вопросами искусствоведения, потребовал объяснить ему, грубому неотёсанному мариману («…который тем не менее в душе тонкий ценитель прекрасного, с детства влюблённый в Венеру Афродитовну Милосскую и «Фрину» Семирадского»), почему до сих пор не запретили окончательно «этих пидарасов», как того потребовал Никита Сергеич?
Гости, видимо капитально, обосновались на койке Изморского.
Акула подавилась смешком и заинтересованно поизучала наши физиономии. Ждала акула нашего резюме. Я, как младший, молчал, а старшему в нашем дуэте тоже не хотелось жевать пережёванное столько раз, но, имея дар ментора и питаясь слабость к Славке с его любознательностью, всё же сказал нечто (удивив меня) в защиту «пидарасов», начав с частушки в адрес генсека.
– Полюбила я Хрущёва, вышла б замуж за него да боюсь, что вместо… гм-гм… вместо детородного органа, кукуруза у него.
Он посмотрел на акулу, та ждала продолжения, заметив, правда, что в данном случае «кукуруза» ничего не объясняет, ибо является функцией физиологии, а не идеологии, а на принципах идеологии строится социалистический реализм
– По-моему, идеология не должна касаться искусства, – нехотя ответил Аркаша. – Но если Никита обозвал нашего земляка и замечательного скульптора Эрика Неизвестного, с которым я хорошо знаком, «пидарасом», то подразумевал и свою «кукурузу», которую положил на искусство в целом. А ведь у каждого художника свои представления и свои идеалы. А куда денешь мировоззрение?
– Мировоззрение – это и есть идеология, – ввернула журналистка. – У советского человека – это основа и стержень.
– Пусть так, – кивнул Аркаша, – но у искусства в основе своя философия, а стержень из другого материала. И это хорошо. Всё какое-то разнообразие в пресной жиже нашего бытия. Вы, Валерия Александровна, газетчица и, как мне кажется, привыкли к штампам, а они пригодны лишь для передовиц. Я тоже приведу избитую фразу: «дорогу осилит идущий». А уж каким способом её осилить, дело личного выбора: дорога у каждого своя даже при общей идеологии. Они, дороги, не пересекаются. Они, в лучшем случае, параллельны. Бывает, они соседствуют. Значит, можно перекинуться словом с соседом. До других не докричаться, да и нет смысла орать: на той дороге тебя не услышат, – начал горячиться Аркаша.– Так что споры о том, чей стержень лучше, а чья основа крепче, просто никчемны.
– Но выбирая поприще, надо выбирать основу и стержень, – настаивала акула.
– Так ведь поприще, Валерия Александровна, это всего лишь тысяча больших шагов. Значит, величина поприща  приблизительно равна полутора километрам, – улыбнулся Славка. – Чтобы его одолеть даже посох не нужен.
– А унция, Слава, это шестнадцатая часть фунта…
– В аптекарской – двенадцать частей, – заметил штурман.
– Не в том суть, двенадцать или шестнадцать, а в том, что если фармацевт не доложит или переложит в лекарство хотя бы одну часть унции, пациенту прямая дорога в морг. А искусство – то же лекарство в жизни общества. Его нужно строго дозировать.
– И подавать на ложечке в определённоё пропорции? – не удержался и я.
– Не обязательно на ложечке, но дозировка обязательна, даже если ваше «поприще» помещается всего-то на полутора километрах таланта, – поставила диагноз акула.
– Ничего не понял. Жаль, что помер, а ведь так красиво говорил… – буркнул штурман и подался вон, уступив место хозяину лежбища, вернувшегося с вахты..
– Закончим прения, – предложил Аркадий, – и поговорим о Майорове. Чем он вам не угодил, Валерия Александровна?
– Отказался не только писать заметку, но и не захотел говорить об этом.
– Да, у этого мужика крепкий стержень и основа прочная, – улыбнулся Аркаша. – Но мы-то чем можем помочь?
– Нажать на него! Устыдить в конце концов.
– Не надо его стыдить, – вмешался я. – Я говорил с ним на эту тему. Изложу, что слышал, а вы подадите в соответствующей упаковке.
Чтобы утешить «акулу», я не только передал ей суть Витькиного повествования, но пообещал дать в стенгазу свою «статью» о том, как «Меридиан» едва не потерял в океане грот-стеньгу и что из того могло бы получиться.
Больше акулу ничто не удерживало в гостях. И Валерка ясно давал понять, что намерен разоблачиться и забраться под одеяло.
– Валерка, как тебе Валерия? Поди, в паху дыханье спёрло? – подмигнул плотник Жорж, свесив с верхотуры лохматую башку.
– Кто о чём, а вшивый о бане, – ответил лохматому кудрявый. – Ты вот к Стриде клинья подбиваешь, а тебе, топорище, там ничего не светит. Там Петерс на посту. А будешь настырничать Петя тебе живо салазки загнёт.
И Петерс мог это сделать запросто. Сам видел, как он жал штангу, неподсильную самым могучим курсантам, ежедневно упражнявшимся с железом. Повариха Стрида, ничего не скажешь, была соблазнительна. Особенно среди морских просторов и большого количества мужской плоти. Колька Ромарчук тоже пытался покорить её сердце, но Петерс, уже воплотивший мечту в реальность, быстро доказал разбитному парню всю тщету его потуг. Так что довод рулевого оказался слишком весом, поэтому плотник оставил его без комментариев и вскоре уснул. Мы с Аркашей последовали его примеру.
«19 июня. Ла-Манш. Утром оказались на траверзе о.Уайт. В 20.00. миновали залив Лайм. Ю.И. угостил меня стопкой водки, и мы, ударившись в ностальгию, вспомнили стоянку в заливе, Москаля и Хованского, всю эпопею с постановкой запасного якоря, вместо утерянного в Северном море, а потом и визит в Бриксем.
Да, в середине дня нас обогнал мурманчанин «Виктор Лягин», а через час и мы догнали его.Он вызвал нас по УКВ. Оказывается сей тралец набрёл на аглцкую яхту… с трупом, полутрупом и мэном в стадии подготовки стать трупом. Джентльмены якобы чем-то отравились. «Лягин» просил помощи нашего доктора. Не знаю, что ответил Шульга, но «Крузен» не задержался и прошёл мимо. Я окончательно разочаровался в кепе. Его никто не переваривает. Мало того, что не взял фильмов и парусов не ставит, так он ещё, вопреки морскому братству, отказал в помощи людям, которые просили всего лишь совета от нашего эскулапа.
М.п.,когда мы причастились с Ю.И. и зашли в рубку, застали там Майорова, который упрашивал кепа поставить хотя бы кливера и стаксели. Отказал! Ушёл энтузиаст, поникнув гордой головой. Я тоже отправился следом и, будучи уже за дверью, услышал кепа: «Ю.И., а косые паруса будут работать?» Ответа не разобрал, но Виктору сообщил об этом. Витька аж присел, потом встрепенулся и снова помчался наверх. Я за ним, а он уже навстречу: «Ста-авим!» Юрка Красуцкий в это время что-то разглядывал через пеленгатор и, не отрывая глаз от трубы, брякнул: «Уговорил всё-таки?». А Шульга уже тут как тут, за спиной! Как он вспылил, сердешный: «Кого уговорил?! Что значит, уговорил?!» И – к Минину. Пришлось старпому продраить Юрку с песочком, чтобы оглядывался, когда вздумает трепануть своим длинным языком».
20 июня. 07.00. Только-что миновали мыс Лизард.КК – 259*, ветер W, 3 балла, t + 15*, скор. 9,5 узла. За ночь прошли всего ничего: от мыса Старт до мыса Лизард миль… кот наплакал. Паруса ночью, конечно, убрали.
12.00. В видимости островов Силли. На их траверзе повернём в Бискай.Аркаша пребывает в унынии: погода серенькая, с дождём, горизонта не видно – тоска! Я с утра занимался «поздравлениями», потом в каюту набились братцы матросики и началась травля.Тематика наша, флотская. Костерили кепа, которого называют Директором, даже Провинциальным Директором. Потолковали о вертолёте, навестившем нас, и о базе подводн. лодок, повстречавшейся у о. Силли. С неё, как и с Лизарда, запрашивали морзянкой, кто мы и куда мы..
Повернув в Бискай, легли на курс 217 градусов. И тут кеп, без «уговоров», решился поставить фок и нижний марсель. С океана шла крупная зыбь, но стало гораздо теплее, а потом и вдруг – солнце! Волны вспыхнули – серебро и чернь. Аркаша бросился за этюдником, я тоже последовал за ним: авось, что-то получится на океанском пленере?!

Так, просто и непринуждённо, была завершена официальная часть и положено начало приятной беседе.
                Тур Хейердал

Случилось невиданное! Помпоуч, лицо сугубо официальное, вдруг выселил школяров из метеорубки (она же и класс навигации), расположенной на верхней палубе, отдав помещение нам. Тесновато, зато – четыре иллюминатора, крыша над головой и великолепное ощущение мелкопоместного дворянина, вернувшегосяся в родовое гнездо, которое, правда, в любой момент могло быть вновь экспроприировано экспроприатарами, имевшими на то полное право.
Мы не терзались угрызениями совести. Совесть молчала, когда мы втаскивали в камору свои причиндалы, а после развили кипучую деятельность. Аркаша принялся красить свой «Зунд», я – «Паруса». Не совесть, душа возмутилась, когда нас вскоре попросили освободить класс. И зря она взбунтовалась. Барк – это школа под парусами, и я, имевший опыт общения с курсантами, понимал, как важно для них иметь наверху и всегда под рукой, то есть, именно здесь, а не в классах под главной палубой, секстаны, хронометры секундомеры и мореходные таблицы, вкупе с астрономическими ежегодниками.
Старший рулевой Изморский – лицо, приближённое к импера… к Директору, сказал нам, что такова была его, директорская директива после очередного обхода судна. Жалоба Рудушу не помогла. Он тоже оказался бессилен: Шульга в таких случаях был точной копией капитана «Козерога», заслуженно прозванного «Сказал ны, значит, ны»
– Что, маляры, вышибли с треском? – ехидничал Ромарчук, когда мы и пришедший на помощь Юрка Красуцкий возвращали в каюту наш творческий скарб – ящики и планшеты.
Всё так, но как быть со стенгазетой, которую мы начали готовить по просьбе помпы ко Дню Молодёжи и собирались разместить на трёх листах ватмана пятнадцать карикатур? До 25 июня оставались считанные дни, большие размеры газеты требовали просторного стола, а рисунки – уединения. Ромарчук раздражал меня надоедливостью осенней мухи. Моё экс-боцманское сердце не могло смириться с присутствием этого хлыща, считавшего, что главное в профессии моряка – это инвалюта и тряпки, привозимые из загранки, а всякая работа – неприятное прилагаемое, несовместимое с купеческими замашками, возведёнными в принцип. При всём при том он был вездесущ и обязательно появлялся там, где его присутствие было не только не обязательным, но и нежелательным. И потому мне казалось, что данный фрукт был абсолютно чужд душе и облику барка.
Мы тоже были инородным телом в экипаже, но мы обладали определённым статусом. У нас был свой обособленный мирок, позволяющий жить достаточно комфортно. И всё-таки я, в отличие от Аркаши, который считал стественным такой порядок вещей, всё время чувствовал себя не в своей тарелке. Вернее, в своей. Именно в своей, но в тоже время… Трудно выразить словами то, что ощущалось нутром, на уровне подсознания.
– Товарищ Гараев… Михаил, Миша, а где ваш коллега? Аркадий Петрович, – зачем-то уточнил помпоуч, неожиданно появившийся возле моего правого борта, так как левый борт соприкасался со шпилем для тяги фала верхнего марса-рея моей грот-мачты. Я только-что закончил перегруз и, швырнув на койку коробку с красками, поднялся на палубу, чтобы отдышаться и охладить вспотевший лоб.
– В каюте он, товарищ помощник капитана, – ответил Гнедому по фамилии Буланый с нестерпимым желанием так и назвать его в лицо, а не за глаза, по примеру курсантов. Понимал, что он непричастен к нашему выселению, а вот ничего не мог поделать с собой. – Аркадий Петрович в данный момент сортирует наш скарб и распихивает по углам.
– Нехорошо получилось… – вздохнул помощник и пообещал: – Но мы обязательно что-нибудь придумаем.
– Придумайте сейчас, – попросил я. – Поговорите с капитаном. Пусть оставит нас в классе на несколько дней. Понимаете, к Дню Молодёжи Рудуш просит выпустить большую стенгазету. На трёх листах ватмана! Нужен длинный стол.
– А в столовой нельзя?
– Требуется конспирация. У нас больше двадцати карикатур и дружеских шаржей.
– Хорошо. Вместе с Антоном Владиславовичем я сегодня же зайду к капитану. Думаю, он позволит вам использовать помещение ещё несколько дней.
– Старпома захватите, – предложил я. – Бог троицу любит, а капитан на судне есть Бог.
По-моему, здешний Бог-Директор любил лишь себя, но уступил-таки просьбе трёх своих основных помощников. Благополучно справились с заказом помпы, но задумались о том, что нас ждёт впереди. Мы не питали иллюзий, так как предполагали, что эта небольшая уступка не командирам производства, а нам «сухопутным шпакам», была что серпом по яйцам для человека, кототорый боялся даже собственной тени. Впрочем, главные неприятности, о чём мы, конечно не догадывались, ещё маячили за горизонтом, а пока будни одаривали и минутами веселья. А всё Жора Буйначенко, неистощимый на выдумки корабельный «гроботёс», избравший для своих шуток тяжкодума Петерса.
Как только Петя после спуска флага удалялся на свидание со своей поварихой, а свидания те обычно имели место на корме, за аварийным штурвалом, носатый Жорж проникал к нему в каюту и совал под набитую ватой и плоскую, точно блин, подушку двухпудовую гирю. Все мы ждали окончания свидания, ибо разве заснёшь, пока не раздастся очередной «б-бумс!», а за ним – вопль и взрыв сочных эпитетов на латышском и русском.                Силач Петерс, державший чугунный снаряд для утренних упражнений, не мог сообразить, что проще всего было бы унести его на верхнюю палубу, к помосту, где он сам и курсанты тягали штангу и где хранились такие же обидчики его терпеливой башки. Жора, клянусь той гирей, не стал бы таскать её по палубе, кожилиться на трапах, так как питал отвращение к любым нагрузкам физического рода. Поэтому «б-бумс!» повторялся с завидной регулярностью и всё же за неделю до Дня Молодёжи «разбудил Герцена» (Аркаша). На сей раз «б-бумс!» раздался в нашей опочивальне: Атлантика содрогнулась, а Жорины челюсть, скула и ухо обрели нездоровый свёкольный колер. Умный плотник понял, что акция себя исчерпала, но удар Петиной кувалды не прервал потока творческой мысли.
Накануне молодёжного праздника Аркаша  расписывал фанерную деку самодельной электрогитары для курсантского оркестра. Петерс, сдвинув брови, внимательно следил за движением его кисти.
– Петя, а в низАх живёт лягушка, – сказал Жора, сидевший супротив своего оппонента.
– Где это?! Врёшь! –  изрёк Петя после некоторого раздумья.
– В коффердаме, – доложил Жора и предложил: – Пошли, а? Сам увидишь.
Петя некоторое время c сомнением созерцал выдающийся нос искусителя, однако желание обличить – о, простая душа! – этого прохиндея  и пригвоздить к столбу позора, снова, как ту злосчастную птичку, вынудило его ступить на тропинку бедствий. Подспудно ожидая какой-нибудь подлянки, он шёл на заклание, но гнал плотника впереди себя, что, впрочем,  входило в планы злодея, ибо когда они проникли в коффердам, с кряхтением протиснувшись под едва приподнятой дверью клинкета, и взбаламутили сапогами донную грязь, фонарь в руках плотника погас, и Петя обнаружил, что брошен в кромешной тьме, что Жора, исчез и, значит, что его всё-таки провели. Испачкавшись и вымокнув в отстойной воде, Петя наощупь вернулся назад, но, выбравшись наружу, сел возле лаза, полагая, что Жора лишь затаился внутри и ждёт его отступа на палубу. Он походил на кота, сидящего в засаде, а мышка-норушка, сама и открывшая оба клинкета для очистки коффердама, давно улизнула через противоположное отверстие и теперь созерцала сверху Петин затылок и его могутные плечи. И не одна созерцала, а в обществе Красуцкого, Гавалса и Майорова, которые были призваны взглянуть на Ивана-Царевича, ждущего встречи с Царевной-Лягушкой.
Петерс жаждал крови и был терпилив, как настоящий кот, чего не скажешь о зрителях.
– Петя! – не выдержал Майоров. – Суй стрелы в колчан, – лягушка давно сдохла, не дождавшись тебя!
– Л-лягушка? – выпрямился Петя и задрал голову.
– Она, Петя, она! – подал голос и Жора. – Охальники курсачи воткнули ей в зад соломину и надули. Она и лопнула, как та телушка, которая пёрнула и – отвалился хвост.
Петя аж зубами заскрипел, но промолчал и отправился искать утешение в объятиях любвеобильной Стриды.
Так всё и шло. Мы снова бросили якорь в каюте, что-то рисовали и малевали, вели с сожителями беседы, а «Крузенштерн» тем временем старательно вспахивал океаническую ширь и, не шибко поспешая, вразвалочку брёл на юг под аккомпанемент ветров, что сиротливо постанывали, запутавшись в дебрях стоячего и бегучего такелажа.
Аркадий ждал от знаменитого Бискайи свирепых катаклизмов и готовился к ним, но залив принял нас благосклонно, однако Аркаша именно мне попенял за «обман», хотя мог бы предъявить свои претензии Нептуну, как я, к примеру, тоже хотевшему взглянуть на присно-памятные берега устричного залива Ароса, укрывшего за своими островами сонный городок Вилья-Гарсия с крохотной бодегильей у порта, в котором мы, я и радист, смаковали вино, поданное в чашках старой испанкой. Не внял Нептун моей мольбе, закрыл низкими облаками не слишком далёкие берега Испании, словно хотел сказать, что прошлое осталось в прошлом, что если я тщетно пялю шары, шаря ими по горизонту, будто ищу в океане обшарпанный «Грибоедов», трёхмачтовый «Меридиан или серый «Ибадан Палм», английский банановоз, снявший меня когда-то с доски и передавший на «Таврию» у африканского берега, то и они там же, навсегда в прошлом, зато утешься, мол: уже реальны близкие утёсы Скалы. Вот минуете Кадиский залив, подмигнёт вам маяк с мыса Европа на оконечности апендикса, именуемого Гибралтаром, а там, за ним, в Средиземноморье, откроется для тебя, Гараев, новая страница, которая, конечно, тоже со временем канет в прошлое, но в ближайшие дни и месяцы одарит настоящим. Возможно, оно порадует тебя, прежде чем потускнеть и остаться в памяти какими-то событиями и красками, а не останется, не обессудь: вас, бродяг, много, на всех не угодишь.
Не угодишь, что правда, то верно…


Рецензии