Похвальное слово Бахусу, кн. 5, ч. 3 Среди земель

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
СРЕДИ ЗЕМЕЛЬ

               Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы.Вы знаете, как будто бы Станиславский не рождался.
                Фаина Раневская

Из далёкого города Беер-Шева пришло письмо с такими строками: «Вот написал, что печальное уходит в прошлое и вспомнил вчера прочитанное у Генри Миллера: «Из прошлого никогда не следует делать никаких выводов – это крайне ненадёжный способ ориентироваться в жизни». Каково? Может, в этом что-то есть… Удобно! Во всяком случае, требует осмысления. Как же ориентироваться, если не делать выводов из ошибок опыта прошлого?»
«Возможно, в этом что-то есть». Но только возможно. Ведь жизнь наша – ствол, корни которого погружены в прошлое, как в жизнетворную среду. Значит, нам суждено до смерти питаться её соками идущими оттель, снизу, из минувших лет. Если представить некие песочные часы, которые переворачиваются только в новогоднюю полночь, сколько песчинок-дней набежало с тех пор, как покинул я палубу «Крузенштерна»?! Много. С тех пор они разбухли, превратились в десятилетия, однако и сквозь их толщу ясно доносится «голос сердца», о котором писал Константин Паустовский: «Голос сердца чаще всего  слышится в юности, когда ничто ещё не приглушило и не растрепало по клочкам свежий мир наших чувств». Этот голос – те же соки, и если засыхают корни, ты уже не живёшь – влачишь дни, ибо твой мир потускнел и, подобно «шагреневой коже», быстро скукоживается до размеров землицы, которую тебе отведут под кустиком «за бугром».
«Поэты уверяют, будто, опять входя в дом, в сад, где протекала наша молодость, мы на миг становимся теми же, что и тогда. Паломничества эти очень опасны, они могут обрадовать нас, но и разочаровать. Края неменяющиеся, – свидетели былых времён, – лучше искать в самих себе». Этот рецепт от Марселя Пруста. Он мне по вкусу, ибо касается не только поэтов или тех, кто не пишет стихов, но хотя бы ощущает в душе пусть тихий трепет их звучания; он пригоден для всякого смертного, не погрязшего в нынешнем склизко-гнойном гламуре повседневности, которая глушит «голос сердца», лишая его возможности заглянуть ещё и ещё раз в тот дом, в тот сад, которые возвращают и дюжих мужей к ошибкам канувшей молодости, что даровала нам счастье совершать их, но… через тернии к звёздам, спасаясь от ошибок зрелости, которые неменуемы и губительны, когда свежий мир растрёпан и заглушен чёрствой прозой дня.
«Древо жизни… Корни – детство, книги о море и мечты о нём, нынешний голос сердца – это с «Меридиана», а теперь и с «Крузенштерна». Всё разом – и корни, и голос оттуда, куда не попадёшь сейчас (как в дом или сад), где мог бы я снова оказаться тем юным ремесленником, что когда-то бродил возле барка, мечтая о несбыточном, о том, как попасть на него и хотя бы на миг почувствовать себя повзрослевшим Гараевым, который окажется на этой самой палубе через энное количество лет.
Мне скажут, это, мол, «лирика». Пусть говорят. Для них, «не лириков», – всё, что не бередит душу радостью, печалью или мечтою, пустой звук.                «Минувшая жизнь прячется в снах», признался Валентин Катаев в сказочной повести «Верлиока». Согласен, прячется. Но не всегда. У жизни минувшей своё время, у снов своё расписание, что установлено мной на собственном опыте. Если они встречаются на ночном полустанке, нет желания просыпаться. Мне и не хотелось, когда приходили курсанты с «Меридиана». Вот с «Крузенштерна» – никогда. На барке они были для меня на одно лицо. Да, безликой массой, которая обретала какие-то черты лишь в том случае, когда я рисовал поздравления или занимался стенгазетой. В другое время нас ничего не связывало. Они были и как бы не были. Однако, только после «Крузена» меня стали посещать те, старые и узнаваемые, из шести потоков, что драили палубу и лезли на мачты, когда их вызванивали из кубриков «парусиновым авралом». Они были своими. Да и как иначе, если, спустя время, я встречался с Кухаревым в Гаване, другие, до того и после, останавливали в Кениге и в Светлом. Всё-таки на баркентине все мы были едины, как квохча и цыплята, а на барке… Кем мы были на барке? Не знаю. Ей-ей, не знаю. На барке я как бы раздвоился. Что-то рисовал, что-то красил, не ощущая себя художником. Матросом тоже ощущал не всегда. Но, видимо, для парней в синей робе, я всё же был только художником. В основном. Хотя случалось позже и мне ходить с ними на шлюпке, учить каким-то узлам и сплесням, но и в том случае была какая-то двойственность и неопределённость. Зато после барка, уже на Урале, когда меня и стали посещать, кажется забытые, но оказывается вовсе не забытые Камкин, Трегубов, Макушев или белобрысый Моисеев, я чувствовал себя «полноценным» боцманом даже во сне и, просыпаясь, не хотел расставаться с теми, кого принимал весной и провожал осенью, расставаясь до встречи через годы в неожиданных снах.
Владимир Соловьёв утверждал, что «внешний мир человека и внешний мир крота – оба состоят лишь из относительных явлений или видимостей; однако вряд ли кто серьёзно усомнится в том, что один из этих двух кажущихся миров превосходит другого, более соответствует тому, что есть ближе к истине». Увы, это так. Ведь что есть истина, спрошу, уподобясь Пилату, оставив в покое крота, который познаёт её, собственную, в непроглядных лабиринтах подземных ходов. Тому есть подтверждение даже в занебесных сферах, о чём я как-то вычитал в статье «Карлики звёздного мира». «В биосфере есть правило,– пишет автор, – чем мельче организм, тем больше его особей в природе. Оказывается, это справедливо и для звёзд». Я, оставив в покое кротов, заменю их разного рода творцами, что причисляют себя к писателям, художникам, артистам и музыкантам.  Упомянутое выше правило подтверждается другим постулатом астрономии. Оказывается, век огромной звезды во много тысяч раз короче, чем маленькой шмакодявки! То-то и оно!  А почему? Звёзды тяжеловесы  раскаляются, положим до 50000 кельвинов, а мелочь пузатая – лишь до 2000. Первые, в силу своей анатомии, быстро утрачивают жизненную энергию и сгорают, а вторые благополучно тлеют миллиарды лет. И если на сотню звёзд вроде нашего Солнца рождается всего один гигант, то, утверждают учёные, они ещё не разгадали причину этой закономерности. Так обстоит дело в масштабах  галактической «Рублёвки», а в сутолочи творческой коммуналки, как подтверждает история культуры, всё ясно и без песен, хотя и песня, та, из кинофильма, тоже права: «А для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, ослепительный миг».                Нет, биомелочь творческая как тлела, портя воздух на общей кухне, так и тлеет, зато у гигантов та же судьба, что и у их астраномических собратьев. И звёзды те известны всем. Назову хрестоматийные, из нашинских: Пушкин, Лермонтов, Есенин, Маяковский. Они ослепительно вспыхнули,  но… не сгорели. Их свет будет греть души человеков несчётное число лет, а те, что припухали где-то рядом с их орбитой, погрузятся забытыми в тину благополучной старости, а там и сгинут, протухув на окраине своего крохотного мироздания. Поэтому в том и заключалась моя, крота, истина, что «самые лучшие мысли приходят по глупости» (Карел Чапек), и та умная мысль оказалась,оказавшаяся своевременной истиной, вовремя заставила меня  бросить Суриковку и поменять помазки на троса, паруса и свайку, оставив брошенное на долю обычного хобби.
В конце концов астрономия, даже в том мизере, что доступна мне, может принести утешение хотя бы фразой бельгийского звездочёта Плета: «Для того, чтобы понять, что ты неповторим, – посмотри на звёздное небо. Чтобы понять, что ты не одинок, – смотри туда же». А я не одинок в своём кротовьем амплуа. Ведь есть множество мне подобных, есть наконец Коля Клопов, как-то написавший такие вирши:

                Жизнь моя давно уже не сахар,
                Сердце моё, нежное, в тоске.
                Есть ли от депрессии лекарство?
                Если нет, повешусь на сучке.

Он, конечно, как всегда, подзагнул. Зачем  сучок, если от творческой депрессии лечит океан? Он тем и хорош, что своим дыханием освежает мозги, остужает мелкие земные страсти и напоминает о вечном мироздании, в котором рождаются и вспыхивают на радость всем те звёзды-маяки, те звёздные гиганты, которые помогают кротам выжить в мире, захваченном театральными новаторами нынешней формации, «актуальными» живописцами и безголосыми певцами-крикунами. Это о них когда-то сказал Ларошфуко: «люди скорее согласятся чернить себя, нежели молчать о себе», это о них, скандальных фигурах нынешних «звёзд», чей мнимый блеск держится только на липком бельё грязненьких пиарных подтираний потных задниц и сисек, бесстыдно, утверждающих себя, «неповторимых», наперекор здравому смыслу, на жёлтых разворотах таких же бесстыдных газет и глянцевых страницах гламурных журналов, которые, за что ни возьмутся, всё превращают в дерьмо.
А к чему я всё это пишу? А к тому я пишу всё это, что мир наш нонешний действительно театр, в котором люди – актёры. Большинство – без ангажемента на пиру жизни, и похож он, наш театр, на дачный сортир от Москвы до самых до окраин.
Такие, вот, дела, уважаемая Фаина Георгиевна. Вы правы, Станиславским  в нашем театре не пахнет. В нашем театре другие ароматы. Актуальные ароматы, говоря языком нынешних корифеев, с концептуальным и прочим душком.

Когда былые дни я вижу сквозь туман,
Мне кажется всегда – то не моё былое,
А лишь прочитанный восторженный роман.
                Валерий Брюсов

И всё-таки прошлое ожило у мыса Сан-Висенти и сопровождало меня до мыса Сагриш. Как там пел Вилька Гонт? «И по нём то пятно голубое голубиным скользнуло крылом». То есть, задышливо и нежно. Сладкой болью зацепило, но и с мурашками по спине, ибо напомнило о многом. Пятном голубым то многое не было, но было оно точно таким же, каким оно было пять лет назад, когда «Грибоедов», а днями позже и «Таврия» шли из Гибралтара в океан мимо этих берегов. Зелёное небо, нависшее над рыжими скалами, над четырёхугольной башней маяка, окрашенного вечерним солнцем остатками розовой краски, выглядели столь же аскетично, как и тогда. Здесь ничего не изменилось. Те же фиолетовые тени в кручах, бирюзовое море под ними и тёмная зелень между складками невысоких волн – открытка! Открытка, посланная мне из прошлого, открытка с напоминанием о том, что море меня не забыло тоже.
Н-да, те же воды, но расклад другой…
Аркаша заканчивал для кают-компании «портрет» «Крузена», я, здесь же, в каюте, что-то красил для предстоящего вскором времени КВН. Для себя мы расшифровывали эту аббривеатуру так: Каюта Вечных Невольников, ибо поденщина, взваленная помпой, была ежедневной.
За этим занятием нас и застал Славка Белугуров.
– Пану Директору пришла радиограмма за подписью Беляка, – доложил он, разглядывая «портрет». – С выволочкой, между прочим, за то, что жгём керосин, а о парусах забываем. Велел ежедневно сообщать, сколько пройдено под машиной и сколько под ветрилами. Сейчас вздёрнули фор-стаксель и, кажется, собираются ставить фок и оба грота, но…
Он замолчал, замялся и плюхнулся на койку рядом с Аркашей. Я, ожидая продолжения, обернулся к нему, ну, мол, и что дальше?
– И про вас было сказано… – пробормотал он, виновато потирая руки. – В пассажиры переводят, что ли…
Наступило, как пишут в книжках, тяжёлое молчание. Наше, естественно, будущих – или уже состоявшихся? – пассажиров.
– Иду к Леопольду, – поднялся я. – Нужна информация из первых рук.
В радиорубке Лео не оказалось. Застал в каюте. Радист по моей роже сразу определил, зачем я пожаловал к нему в столь поздний час.
– Диктую полный текст РДО, – без предисловий начал он: – «Охлупина и Гараева перевести в пассажиры, никаких расчётов с ними база производить не будет. Серов.»
– И никаких объяснений?
– Миша, впереди Югославия. Заход в Риеку. Валюта ихняя, конечно, туфта, но – валюта. Решили сэкономить на вашем брате несколько копеек. Так мне кажется.
– Ведь ещё на берегу знали о заходе, крохоборы! Могли бы предупредить, засранцы!
– На то и засранцы, чтоб творить подлянки, – стихами ответил Лео. – Там  вас вызывай в кабинет и… Да хоть и не вызывай, а вдруг сами вломитесь? Неприятности. А в море что с них взять? Взятки гладки.
– Я-то пустой был, а Охлупин был при деньгах. Узнав, что мы зачислены в команду матросами, всю наличность вернул жене. А если нас вытурят в Севастополе, на какие шиши возвращаться домой?
– Утро вечера мудренее. Пока не бери в голову, – попытался успокоить меня Лео. – Авось, к Севастополю всё рассосётся или придумаем что-нибудь.
С тем и вернулся в «КВН».
Штурман не ушёл. Ждал меня. Глянул, тэ-сэзать, взыскуя, и спросил:
– Ну, как?
– Как обухом, Слава. Вывели за штат. Плакали наши денежки: ни рублей, ни валюты, – бодро, но не искренне ответил ему и добавил, обращаясь уже к Аркаше: – Наверное, мстят, что надули главначпупсов с картинками.
– Почему надули? – удивился он. – После рейса бы и намалевали. Или в рейсе. Хотя, конечно, могли бы сразу привезти из чего-то готового.
И тут – как в сказке: откуда ни возьмись, навстречу помпа. Навстречу, потому-что мы поднялись, чтобы на палубе обсудить наши обстоятельства тет-а-тет. Рудуш сиял: большая газета с карикатурами, стишки под которыми накропала корреспондентша газеты «Рыбак Латвии» Валерия Александровна, пользовалась успехом!
– Уже пообещали сделать ей некоторую «аварию»! – радостно сообщил он. – Или «выбросить акулам». Шутя, конечно, но это значит, что кое-кого она зацепила.
Мы молча выслушали его восторги, но ждали, когда он заговорит о главном, и с каким выражением и в каком золочёном фантике сунет нам конфетку, слепленнную из дерьма. А он, до времени придержав её в кармане, преподнёс новое задание:
– Михаил, к Дню рыбака надо снова выпустить газету, а капитану соорудить поздравление по этому случаю. Сделаешь?
– А куда я денусь. Я же… мы же придворные художники
– Ну зачем так-то! – скуксился он, наверное, сообразив, что до нас что-то просочилось. – Я сегодня говорил с Николаем Тимофеевичем о вашем увольнении в инпортах, в частности, в Риеке. Быть может, будете назначены старшими групп. В остальное время можете уходить в город и рисовать хоть до вечера.
– И на том спасибо! – выпустил Аркаша струю пара.
Рудуш покосился на него и вышел, больше ничего не сказав.
25 июня. В 17.00 миновали Гибралтар. Делал зарисовки, Аркаша писал крохотные этюды, пользуясь «записной книжкой» – небольшим этюдником, что надевается на большой палец левой руки. Позже я тоже взялся за краски и намазал дрянненький пейзажик с гишпанского берега, а надо бы заняться Африкой – горой Сиде-Муса, что высилась из вод эдаким пепельно-голубым монументом. Испания теряется в фиолетовом мареве. Интересно, что как только миновали пролив и вошли в Средиземье, вода резко изменила цвет:неестественно голубая, химическая синька Атлантики превратилась в зелёную, даже буроватого оттенка. Всегда ли так? На «Меридиане» мы ходили до Сеуты, но я не помню, какими хляби были тогда. Видно, не до того было боцману Гараеву
Ого, Директор сыгралл-таки парусный аврал! «Поставить все паруса! Реи брасопить на правый галс!» Поставили. Обрасопили. А ветра нет как нет. Висят наши «трапочки», не колышатся. Полюбовался он ими и распорядился: «Убрать паруса! Оставить фок! Реи обрасопить на фордевинд!» Неужели трудно было ему задрать голову и взглянуть на колдунчик? А может – и скорее всего – затеял тренировку при безветрии.
В 19.00. курсантская джаз-банда учинила концерт в честь Дня молодёжи. Эстраду соорудили на спардеке. Дирижировал маэстро Громов! Ай да боцманюга! Он же играл на трубе. Я, конечно, вспомнил Чураева, и было мне хорошо и печально, ибо снова прошёл перед глазами «Меридиан», давние вечера в Атлантике возле Азор и тогдашние задушевные песни. Хорошо, что на «Крузене» Юрий Иваныч. Мы почти не общаемся, но сам факт, что Минин и здесь нашинский старпом, для меня немаловажен.
Да, Громов меня удивил. Его трубный глас всколыхнул душу. Может, и римейк на старую киношную песню о пилотах предложил тоже он? Прозвучала она очень уместно:

                Пора в путь-дорогу, мы нынче в плаванье,
                В плаванье, в плаванье дальнее идём.
                Над синим простором нам чайка белая махнёт крылом
                Пускай морские волны нас качают, пускай!
                Ты к сердцу только никого не допускай.
                Следить буду строго!
                Мне с мачты видно всё, ты так и знай!
В том же духе была переиначена вся песня: «Мы парни бравые, бравые, бравые, но чтоб не сглазили подружки нас лукавые, мы перед плаваньем ещё их поцелуем горячо, но как пилоты не плюём через плечо». И уж как гремели электрогитары! Курсанты сидели на фоне плоского паруса, освещённого заходящим солнцем, а мы, особливо камбузный бабсостав, внимали им с каким-то особым чувством, наверно потому, что имели место и крылья чаек над синим простором, и высоченные мачты, с которых, кажись, можно увидеть не только «всё», а всё, что душе угодно, а исполнители и слушатели, все, не сплошь, а в основном,  – «мы парни бравые, бравые, бравые». Особливо браво у бравых получилась «Свистопляска» ( «Исполняют Свистунов и Плясунов, дирижирует Свистоплясов»!»                Были и казусы, неприятные сердцу политвоспитателя Рудуша. Так один из декламаторов закончил выступление «экспромтом», совершенно в духе виршей Коли Клопова.

                Сам не можешь, жди – помогут,
                Не помогут, сам возьмись,
                И, забравшись в свою койку,
                Часа три ты отоспись. 

На этот «совет» мгновенно отреагировал боцман Майоров.
– Ты у меня, салага, отоспишься! – рявкнул он. – Уссышься, забираясь в койку! 
А курсач (я бы не удивился, покажи он боцману язык) ответил ему новым «экспромтом» и, может быть, то был действительно экспромт.

                Р-раз, два тррри! Пионеры мы!
                Папы-мамы не боимся, – писаем в штаны!

А после, словно бы пустив слезу, но всё ещё обращаясь к сердцу бывшего военмора, добавил, успев до того, как первый помощник очнулся от столбняка, вызванного незапланированным изменением репертуара:

                И без пап и без мам очень холодно нам.
                Не пекут нам на праздник лепёшки.
                И не скажет никто, что наденьте пальто,
                Не забудьте напялить галошки.
              Майоров вскочил, но помпа не дал ему открыть рот, а декламатора прогнал свирепым окриком: «Со сцены долой!», прозвучашей, словно команда по окончании парусного аврала: «С рей долой!»
И всё-таки концерт получился, а впереди карячился КВН! Допустит ли помпа декламатора для нового выступления, думал я, отходя ко сну и легко повторяя его «экспромты», словно бы когда-то уже знакомые мне. Ну, конечно, я слышал их ещё в училище от Виктора Коркодинова! Да-да-да! Виктор служил на Дальнем Востоке в авиации. В аэродромной обслуге, имел медаль «За победу над Японией» («И на груди его широкой висел «полтинник» одиноко»). Он был прирождённым лицедеем. Недаром, уже после дембеля, знаменитая актриса Бирман, увидев его игру в самодеятельном спектакле, пригласила в Москву! Он отказался, решив стать не актёром, а художником. Мы, вчетвером, снимали комнату на Мичурина, и тогда Виктор читал нам, своим однокашникам, эти строчки и многие другие. Видимо, папаша декламатора служил с ним в одной части и, возможно, тоже имел отношение к самодеятельности. Надо бы узнать, так ли это? Только зачем? Разве что при случае.
Плотник спал, Изморский где-то болтался, Аркаша читал при свете ночника. Мне не спалось. Знакомые стишки, внезапно прозвучавшие из уст курсача, вдруг погрузили меня, фигурально говоря, в такую пучину времни, что прошлое вдруг обрело вещественную зримость. Разве уснёшь, если в голове заскрежетали жернова и крупный помол воспоминаний выдал на гора ещё одну песнюКоркодинова:
:
                На станции нашей – перрон и вокзал,
                На станции нашей любви я не знал,
                На станции нашей туда и сюда
                Проходят составы, идут поезда.

                Но как-то однажды вечерней порой
                К перрону примчался экспресс голубой,
                И вот из вагона за номером пять
                Транзитная барышня вышла гулять.

                И что же случилось?! Мой сон и покой
                Умчал навсегда тот экспресс голубой.
                Никто мне не скажет, кто девушка та,
                Этая девушка инкогнита.

Н-да, этая девушка инкогнита… Положим, «экспресс голубой» однажды примчал её в Кениг и «транзитная барышня» стала моей женой. Всё так, но почему в те училищные времена я водил дружбу не со своими годками, а с мужами понюхавшими пороха? У Володи Кашкина, с которым мы частенько засиживались у Бахуса, в коробке лежала куча орденов и медалей, Виктор был годом моложе Кашкина, но всё равно старше меня, восемнадцатилетнего, на восемь лет. Аркаша (он наконец сунул книжку под подушку, вырубил ночник и, сунувшись носом к переборке, удалился в страну ночных грез) на семь, а Терёхин аж на тринадцать. Даже Жеки Лаврентьева я был моложе на пятилетку. Почему они водили со мной дружбу? «Уж такой я парень бравый, удивительные вполне, что налево и направо… девки ссыте на меня!» Кстати, и это солдатский вариант Коркодинова частушки Крючкова из старого фильма, кажется, про свинарку и пастуха. А может, не зря Жека декламировал (тоже на свой лад) кусочек из Шефнера: «Любите тех, кто вас моложе, чтоб горьких не было утрат»? Я-то не внял сим строчкам и успел многих проводить за Млечный Путь. И ещё хорошо, что пока эти утраты не самые горькие. Самые-самые впереди.
Докатившись до этих мыслей, понял, что вряд ли усну, а потому сполз с койки и поднялся на палубу, как был – в трусах и майке.
На испанском берегу светились огоньки. И-эх, там тепло, – земля отдаёт жар, накопленный за день, а здесь п-прохладно, там лимонные рощи и бодегильи с вином и лимонадом, а здесь… Я засмеялся, вспомнив ещё одну «итальянскую» песню Коркодинова из его солдатского репертуара, с которым он нас то и дело знакомил.

                По скверу ходило мадамо, румяно и спело, как помидорино,
                Когда же меня увидало,то скорчило кислое мино.
                Я к ней подбежал на церлино и молвил я ей: «Как ви мило!»
                В ответ говорит синьорино: «О, Боже, какой крокодило!»
                Но всё ж подала мине ручку, от счастья я бил на небесо:
                «Тебе я отдам всю получку, – пойдём прогуляться до леса?»

Я засмеялся, так как заключительные строчки были не то чтобы фривольными и, мягко говоря, даже не пикантными, а по-солдатски прямыми до неприличия: такое не для эстрады учебного судна. Такую похабщину мог бы спеть только Сашка Звягинцев, но не на УСе, а на тральце, вроде «Лермонтова», на котором он вызвал гнев помпы, исполнив за Майю Кристаллинскую вольную интерпретацию «Малыша». Как он там? А-а… «То насерет на окошко, то на улицу уйдёт». Я снова засмеялся. Уж больно явственно предстал перед глазами тот праздничный вечер 7 ноября на Большой Ньюфаундлендской банке. Словом, реле сработало – теперь наверняка усну, значит, можно отчалить в каюту.
26 июня. Средиземное море. 07.00.  Идём под «вчерашним» фоком, без машины. Затем поставили нижние марсели на 1-м и 2-м гроте. Скорость 6 узлов. Немного постоял на руле. Курсанты возились с верёвками, а Ю.И., сам и стоявший в это время на руле, предложил мне сменить его.  Какие старые ощущения и как давно это было, когда я впервые взялся за шпаги штурвала!.. КК – 81,5, Т + 20, ветер W 5 баллов. По левому борту всё ещё тянутся горы Испании. На вершине одной из них (Муласен, выс. 3.482 м) лежит снег. Эта горная цепь в 30 милях от нас,сопровождала барк весь день, закрыв горизонт с бакборта бесплотной тенью. Только вершины очерчивались более чётко, поблескивая белками снегов. В 17.00. миновали уже совсем невидимый Альмерийский залив,в 18.00. – мыс Гата и расстались с Испанией.А впереди мили и мили «колыбели цивилизации». Из этой колыбели греки, финикицы и прочие «шведы» доплывали до Геркулесовых Столпов (или столбов?) и, видимо, со страхом вглядывались в просторы Атлантики, лежавшие за ними. Не зря же латиняне дали океану название Мare tenebrarum, то бишь Море мрака.Вот, кстати, тема: написать марину с психисной основой. Ладно, тем впереди будет много. Когда-то Танжер подсказал идею написать «Город у моря». Написал? Нет. А ведь после Танжера, в Гибралтарской бухте, специально делал наброски с белоснежного итальянского лайнера «Леонардо да Винчи» и что?Рисунки лежат в папке, а на холст ничего не выплеснулось. Прожектёр!
Свежая новость из первых рук. От помпы: КВН будет осуществлён послезавтра. Всё бы ничего, но я зачислен  в КАП («Караул! Аврал! Парусный!»), то есть в палубную команду. И не откажешься, помятуя о РДО из главка. Что ж, посаревнёмся с машинной командой. Маслопупы начертали на своём знамени пошлый лозунг «Паруса – хорошо, а машина лучше!» Не зря же матросы называют их «таксистами»! Они и на афишке своей изобразили легковушку с шашечками. Впрочем, молодцы. Не стали чиниться. А меня уговорил выступить за палубу Витька Майоров, видимо решивший, что таким образом он усилит команду.
И день сражения наступил.
КАПовцы собрались во второй такелажке, где началось переодевание, преображение и воодушевление возлиянием разведённого тройного одеколона с тостом «За почин!»  Воодушевление мне не требовалось – отказался от напитка плебса и принялся разрисовывать физиономиии коллег «под пиратов», одетых в немыслимое рваньё. Пользовался, в основном, красной гуашью. Кровавые раны и шрамы, боевые рубцы щедро украсили части тел не прикрытые рубищами . Когда на помощь пришёл Аркадий, дело пошло быстрее. Трещали раздираемые тельняшки. Мне достался рукав, а живот мой Аркаша украсил «татировкой» в виде огромного сердца, пронзённого ятаганом и кисточкой, с которых капала кровь. Под левым глазом появился синий фингал, башка моя была украшена косынкой, а вместо оружия он сунул мне рукоять кинокамеры.
Наконец с приготовлениями было покончено и нас вызвали на ристалище.
Шествие возглавил плотник, а сигнал к нему дал Вадим Громов, сыгравший на трубе «захождение». Жора держал в левой руке хоругвь: штанины старых портков были распяты на крестовине, на заднице, прибитой ниже, белели череп и скрещённые мослы. Правая рука плотника покоилась на пожарном топоре, сунутом за такелажный пояс с цепью и стальными кольцами, левая сжимала «чёрную метку», которую он собирался вручить «таксистам». Лезвие топора, испачканное «кровью» и клочьями «волос» из прядей сизали должно был устрашить противника напоминанием о их бесславной кончине. Жору эскортировал Женька Базецкий с чёрной повязкой на правой глазнице, и тоже имевший все атрибуты тяжёлого пиратского труда: серьги, палицу, кинжалы за поясом и другие причиндалы джентльменов удачи. Подобный натурализм сопутствовал и Ромарчуку. Правда, он отказался вымазать рожу гуашью, но всё остальное соответствовало сценарию.
«Пираты» прошествовали к фок-мачте, когда Громов протрубил во второй раз. «Таксисты» (в сером партикулярном платье) встретили нас усмешками, плебс, с нетерпением ожидавший зрелищ без хлеба и окруживший ристалище плотным кольцом, топотом ног и бурными рукоплесканиями.
Курсанты в КВН не участвовали. А могли бы заткнуть за пояс и «пиратов» и «таксистов». Три мореходки – это три команды, а остроумия парням не занимать. Мы им в подмётки не годились. И тем не менее акула пера Валерия ограничилась штатной командой. И сделала она сие, скорее всего, по указанию Рудуша, который не захотел слушать острых на язык курсачей. На днях первая вахта взбунтовалась против учебной части. Старшину таскали к Директору. К нему же вызывали руководителей практики трёх училищ. Суета закончилась собранием вахты и обильным словоговорением, после которого Рудуш тотчас посетил нашу каюту. Выглядел он, как надраенный пятак – сиял! Хотя, по его же словам, курсанты логично и обоснованно в пух и прах раздолбали своих наставников, как и всю постановку учебного процесса на барке.
Пока я размышлял об этом, созерцая далёкие холмы Алжира, продолжалась, начавшись довольно вяло, игра в вопросы и ответы. Причём, судьи самым наглым образом подыгрывали «таксистам». В сумерках, когда на берегу засветились огни Тенеса, и при равном счёте, добрались наконец до финала. У «акулы» остались два последних вопроса. Сначала она потребовала от нас «пойти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что». Капитан «таксистов» мотыль Ревдонский наморщил лоб, устремив взор к африканскому берегу, а расправив складки лобешника принёс фотокамеру «Киев». Плебс разразился градом насмешек и криками: «Ш-ша, машина!» Наш предводитель Ромарчук, добыл в кочегарке какую-то железяку. Ревдонский некоторое время смотрел на неё и, снова наморщив лоб, глупо спросил: «Интересно, где он её взял?»
– Сказано ж тебе, балда, в кочегарке! – крикнули из толпы.
Мы так и не узнали, чего от нас добивалась «акула», но судьи опять признали ничью, зато последний вопрос принёс нам победу, а мне немеркнущую славу.
– В каком рассказе и какого автора в друг зазвонил отключенный телефон? – спросила она, обращаясь почему-то к «таксистам» и игнорируя «пиратов».
Маслопупы запереглядывались, а после потупились и тогда наступил мой звёздный час или, скорее, минута.
– Телефон зазвонил в «Крысолове» Александра Грина, – ответил я и застрекотал кинокамерой, запечатлевая орущих болельщиков и постные лица побеждённых.
Когда умолк «детский крик на лужайке», Рудуш объявил, что завтра будут соревноваться штангисты, а училища – в перетягивании каната.
– А также начнётся первенство «Крузена» по забиванию «козла», – добавил Майоров.

Испанская королева Мария Кристина, осматривая флот, посетила флагманский фрегат. Капитан, показывая маленькую каюту, сказал, что в ней живут тридцать практикантов. «Как, – удивилась королева, –  в таком крохотном помещении и – тридцать человек?!» «Не тридцать человек, – вежливо поправил капитан, – а тридцать практикантов».
                исторический анекдот

Практиканты трёх мореходных училищ, Лиепайского, Клайпедского и Калининградского, спали, ели и выполняли «домашние задания» в трёх кубриках. Два первых, на 25 человек каждый, находились по обоим бортам в районе фок-мачты. Самый большой, вмещавший 76 человек, располагался в районе 1-й грот-мачты. Уклад жизни школяров был тот же, что и на «Меридиане», возможно, поэтому я только однажды заглянул в кубари. Полюбопытствовал, что они из себя представляют. Казарма! Длинные ряды двухярусных коек и столы. Всё! На баркентине «всё» выглядело гораздо уютнее и даже как-то домашнее. Или я за три года сжился с тесными и низкими каморками? На барке я только дважды забирался на свою мачту. Оба раза без такелажного пояса, ведь раньше мы не пользовались ими ни в штиль, ни в шторм. Здесь он был обязателен для каждого и в любую погоду. Полез я наверх, оглядел с верхотуры горизонт, а когда глянул вниз, то узрел кулак третьего помощника Ранцана: Ян Амбросиевич гневался и орал, задрав «матюгальник» в зенит, всякие нехорошие слова в мой адрес. Вторая попытка привела к тому же результату. И снова я нарвался на Яна, но другого Яна, на второго помощника Аболиня. Серчал на меня и Ян Янович. И тоже казал кулак. Двумя потрясал, требуя немедленного возвращения на палубу. Других попыток я не делал, так как считал, что именно толстый такелажный пояс, увешанный цепью, кольцами и карабином, обязательно меня опрокинет и сбросит с высоты.
Да, многое не нравилось мне на «Крузене», но в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Пояса имелись и на «Тропике» и на «Меридиане», но плесневели без надобности в форпике. Чудов их не одобрял, но был особо внимателен на первых порах, когда курсанты осваивались с мачтами. Да и хрен с ними с поясами! Но куда это годится, ежели во время приборок главный боцман появлялся только в конце? Остальные боцмана, следуя его примеру, тоже отсиживались в каютах. Исключение – Майоров, с его военной косточкой. И матросы крутились, зная, что «драконы» спустят с них шкуры за все огрехи, а не спустят, – им подхвост плеснёт скипидара главдракон, ибо Рич любил драконить подчинённых. Я приборок не пропускал, но бросил помыкать курсачами после отставки.
А она состоялась, отставка. Сначала обмолвился Юрий Иваныч, сказав, что имел разговор с капитаном и первым помощником. Они де интересовались содержанием наших направлений, с которыми мы прибыли на барк из отдела кадров, а после объявили «высочайшее повеление». Рудуш последовал его примеру. Увы, переводитесь в пассажиры, сказал он. Однако к этому времени новость потеряла горечь новизны, да и Лео успел согреть наши души и сердца хорошей дозой аква витэ. Словом, известие, принесённое помпой в клюве, мы встретили искусно воспроизведя на физиономиях олимпийское спокойствие. Помпу провести не удалось. Наверное, выдали закаменевшие скулы и скупая мужская слеза, смочившая фразу, невольно вырвавшуюся у Аркаши: «Просто руки опускаются… Ничего не хочется делать!»
– Огорошенный судьбой, ты всё же не отчаивайся, – утешил я его бодрым постулатом директора пробирной палаты.
Помпа оживился и одарил нас не менее бодрой улыбкой.
– Да, главное не отчаиваться! Конечно, до Севастополя уже ничего не изменишь, но там… – туманно пообещал он, и Аркаша осадил его:
– А что там? У вас столько начальников, что без поллитры не разберёшься, кто есть кто. Например, кто есть Шинкарёв?
– Это – Запрыба, – ответил я за Рудуша.
– Да, начальник главного управления рыбной промышленности западного бассейна, – кивнул помпа. – А Беляк, командир Балтийского отряда учебных судов, его заместитель. Вас и Серов интересует? Он начальник отдела кадров и учебных заведений Запрыбы.
– С ним ясно. А кто, отряд кормит, поит и одевает? Рефрижераторный флот Белокурова? – поинтересовался я.
– Михаил, я говорил о вас с Мининым и знаю, что вы не слишком давно расстались с отрядом в его нынешнем виде. Скажу откровенно, пока мы ни то, ни сё. Однако готовится новое «Положение о Балтийском отряде учебных судов». Приказ министра Ишкова, видимо, вступит в действие осенью будущего года. Тогда, как вы говорите, нас будет кормить и одевать Рижская база тралового флота. Начальник РБТФ Охрямкин не будет единственным кормильцем-поильцем. Этим будет заниматься также эстонский РПО «Океан», Ленинградская база океанического лова рыбы, калининградцы и другие управления бассейна. Всё это за счёт себестоимости их продукции и пропорционально планам добычи рыбы, китов и морского зверя. Ну, художники, удовлетворил я ваше любопытство?
– Слишком много начальников, – проворчал Аркаша, – а у семи нянек мы без рублей и без валюты. А если в Риеке захочется попасть в музей?
– Аркадий Петрович, на культурные мероприятия курсанту отпускается рупь восемьдесят. Вот и делайте вывод.
– А на питание? – спросил я.
– Восемьдесят восемь копеек в сутки.
– А сколько сейчас в отряде учебных судов? – настырничал я.
– Восемь, – ответил Рудуш. – «Крузенштерн», «Николай Зыцарь», «Навигатор», «Эхолот», «Менделеев», «Курган», «Гриф» и «Кустанай».
– Видишь, Аркадий, сколько дармоедов, как называли когда-то баркентины в Пионерской базе океанического лова. Посчитай теперь, сколько начальников в управлениях бассейна, а начальники, как сказано в особ-инструкции, «имеют право отдавать подчинённым приказания и обязаны проверять их выполнение, а подчинённые должны беспрекословно подчиняться начальникам». Так-то вот. Как матрос, ты был обязан подчиняться начальнику, а нынче, став свободным художником, можешь положить на приказ любого начальника, как говорится, маленький, но свой. И жить по своему усмотрению. В Риеке будем шляться с утра до вечера. А вообще, запомни. На учебных судах два состава команды – постоянный и переменный. Мы с тобой – переменный, так что жди в Севастополе перемен: или на самом деле порадуют, или дадут под зад коленом и крылышки ещё прилепят к лопаткам.
Рудуш очень внимательно выслушал мой спич и сдвинул брови:
– Я этого не допущу! Объясню, что ваше присутствие на борту учебного судна во много раз увеличивает предусмотренные законом расходы на культуру, а государству обходится в какие-то копейки.
– А попутно растолкуйте им, – добавил я, – что художник Охлупин, узнав, что мы зачислены в штат экипажа, отослал жене всю наличность, а наличности той хватило бы и для оплаты питания и на то, чтобы без проблем вернуться домой. Теперь он без бабок, а мы на бобах.
– Ничего, товарищи, я уверен, партия не откажет вам в помощи. Кто-то издал приказ, но мы исправим ошибку. Но и вы, надеюсь, продолжите культурную акцию и не оставите нас без стенгазет и поздравлений. Так?
– А куда денешься? – уныло констатировал Аркаша. – Культура – верный помощник партии на суше и на море.
Рудуш шагнул за дверь, а когда она захлопнулась, плотник, до сих пор не проронивший ни слова, не выдержал и хихикнул:
– Ку-ууу-ультуура, ****ь!

Необходимость! Жалкое звено, связывающее воедино души, столь чуждые друг другу.
                Чарлз Роберт Метьюрин

Да, жалкое звено необходимости связывало меня и Прохора Прохорыча. Причём, с моей стороны «необходимость» проще было бы заменить на «халяву». Если Дрискин появлялся у себя в цитадели, а моё душевное равновесие было подорвано долгим постом, я всегда мог расчитывать на содержимое его бара, окружённого трудами моей кисти. Я шёл к нему и не ведал отказа в халявной выпивке. Но чаще наблюдалось другое. Прохор приезжал  с желанием как следует встряхнуться и хоть на пару дней освободить черепушку от мыслей о сортирном бизнесе, налогах, банковских операциях, в которых я ничего не понимал (припоминалось лишь  таинственное «авизо», которым часто оперируют составители кроссвордов, но я так и не постиг его смысла), и факт сей уже сам по себе был важен для предпринимателя. Жалкое звено – да, однако оно (сиречь необходимость в собутыльнике далёком от его проблем) посылало ко мне гонца, и тогда я брёл в цитадель под конвоем ландскнехта Сёмы. Дрискин знал, что во время нашей попойки я не обмолвлюсь ни о чём таком, что могло бы напомнить ему о писсюарах и унитазах, что возлияние всегда погружает меня в далёкие годы бродячей жизни, но без навязчивости. Я повествовал лишь в том случае, ежели хозяин не изъявлял желания развернуть передо мной свою тему.
В ту осень я давно не общался с Бахусом. Как-то не получалось. Я был ввергнут в пучину хозяйственных забот. «Хорошо иметь домик в деревне!» – это аксиома на все времена, но «хорошо» не значит «беззаботно». Владелец домика в деревне, это аналог боцмана. Если на пароходе несть числа ежедневным и разнообразным трудам, то, безусловно, то же происходит и в любом мало-мальском хозяйстве, имеющем избу, двор и огород. У боцмана вкалывают матросы, а кто у безденежного землевладельца? Подруга, его руки и дети, которые не всегда имеют возможность пополнить палубную команду.                Конечно, меня связывало с владением жалкое звено необходимости, но если оно диктовало свои условия существования, то и я имел право на необходимость заниматься, гм… Да уж ладно, скажу не без пафоса: я тоже имел право заниматься интеллектуальным трудом. Если то и другое сочеталось в равных пропорциях, если одно не подавляло другого, душевное равновесие не подвергалось опасности со стороны Бахуса. Но если вдруг в какой-то момент умственные занятия начинали преобладать над сизифовыми потугами деревенского обывателя, то пиши пропало. Почему? Читай у Екклесиаста: «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?» За этой цитаткой от Проповедника следует другая: «Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Скорбь, знамо-дело, лучше всего держать при себе, но если вдруг возникает желание (необходимость, хе-ха…) с кем-то поделиться ею, тогда держись! Тогда и возникает Бахус, а «жалкое звено» бывает порой крепче цепей несчастного Прометея, распростёртого на скале. Да-да! И вот уже Бахус начинает закусывать твоей печенью, уподобясь мифическому орлу, что терзал брюхо героя. Жалкое звено (но такое необходимое!) обычно возникает, когда твой интеллект топчется на одном месте и наотрез отказывается от поступательного движения к цели, которую ты сам себе навязал, придумав однажды в порыве самомнения некие горизонты, которых ты якобы способен достичь.
«Достижимого домогайся», сказал Гораций. Я и домогался, но той осенью всё пошло наперекосяк. Подруга жила в городе. «Работала бабушкой» у младшего сына, а я влачил дни свои на берегах Мини-Балтики в обществе Дикарки, двух её сыновей, великовозрастных балбесов, и самоуверенного кота Тимофея Кондратьевича. Прокормить такую ораву можно, только урезая себя во всём. Я и урезал, но без особого ущерба для своегожелудка, так как с годами стал неприхотлив к тому, что чавкал, да и о чавканье, бывало, вспоминал только к вечеру. Однако, не в этом дело. Я стал заправским собачьим коком. И кошачьим тоже, ибо кроме кота, – я забыл упомянуть, – имелась его мамаша, трёхцветная Василиса. И все хотели жрать. И жрали. А я варил, кормил, копался в огороде и на подворье, а потому, видимо, когда подходил к мольберту или садился за письстол, то чаще всего видел фигу. Помните, смотрит в книгу, видит фигу. В ту пору кукиш всё время маячил передо мной, то на холсте, то на страницах рукописи. Отчаянное невезение! А всё потому, что ничего не складывалось по моему хотению ни там, ни тут.  Даже бессонница стала одолевать, а когда всё-таки засыпал, то сны были один другого хлеще. И все с каким-то подтекстом, который наводил на размышления о своей никчёмности и ущербности в творческом процессе, п-паюмать!
Лет… гм, забыл сколько лет назад, но уже давненько и было это ещё в городе, однажды в дверь позвонила дама, назвавшаяся вдовой Рихарда Сергеева. Да, Рич умер, сказала она. Умер в своей рижской квартире на Петра Стучки, когда она, проводница, находилась в поездке. Его ждали на судне, а он не пришёл на вахту, не появился и через три дня. Тогда и обнаружили его хладный труп. Они жили на две квартиры. То в его, рижской, то в её, ленинградской, а тут ещё поездка. Однако успела вернуться к похоронам. «В бумагах мужа, Михил Иваныч, нашла ваш адрес и фотографии, на которых Рихард встречает с вами Новый год в Светлом. С вами и вашей женой. Были другие, когда его «Неман» швартовался к вашей «Ленинской «Искре» у берегов Африки. Я и подумала, что вы давние друзья», – сообщила она. Я не стал её разубеждать, а она добавила, что после похорон взяла отпуск и – билет у неё железнодорожный, бесплатный – решила, отрешившись от всего, прокатиться до Владивостока, а попутно навестить меня. И выставила на стол коричневую бутыль «Рижского бальзама» в виде презента. Ушла она через два часа, чтобы успеть к «сибирскому экспрессу».
Годы прошли. Я успел забыть об этом визите, но надо же! Снова явилась ко мне. И не одна. С Ричем, Стасом Варнело, Сашкой Хованским и Эдькой Давыдовым. Не знаю, жива ли вдова, но в компании покойников она смотрелась органично, а для комплекта не хватало Бьёри Харченко, Лео Островского, Тольки Вахтина, Москаля и пана Грициана. И от того, видимо, во сне я, отчего-то мучительно соображал придут ли они, а спросить не решался. Думал, а не стоят ли мужики за дверью? А если стоят? И не только они! А что если во дворе поджидают хозяина Хваля, Иван Шацкий, Бакалавр-и-Кавалер, Володя Терёхин и Аркаша Охлупин?! Нет, последние двое, окажись они здесь, вошли бы первыми. Да и Б-и-К не стал бы топтаться у крылечка.
Проснулся среди ночи, в поту, решая, что всё это значит?! Почему они все разом, толпой, явились ко мне из-за Млечного Пути? Сказать, не пора ли, Гараев, присоединиться к бывшим соплавателям? Если б пора, успокаивал я себя, торопливо натягивая штаны, то непременно спустился бы ко мне из-за звёзд и Витя Бугров, а может быть, мать и отец. И сестрёнка. Мол, заждались тебя, а ты, дорогой наш бродяга, слишком зажился на белом свете.
Вот когда понадобился Бахус! Но старый хрыч никогда не приходит на помощь, когда в душе возникает необходимость встряхнуться и успокоить нервенную систему. Главное, пусто и в закромах и в карманах. И тут я вспомнил о непочатом флаконе «тройного» – напитке сирых и убогих. Я не стал портить его водой. Накапал в стакан и выжрал, как есть, зато почти сразу уснул, словно бы для того, чтобы снова продолжить встречу, на сей раз в полном составе.
Как они поместились в избе? Да, мыслилось и такое, когда я услышал стук-бряк в ворота. Глянул на часы: батюшки, вот это поспал! Уже шестнадцать натикало, а за воротами – Бахус! В образе ландскнехта Сёмы! Нет, есть ещё справедливость на свете, сказал я гонцу, чувствуя некие мистические флюиды, связавшие сон и явь. И как вовремя прибыл господин Дрискин! Не будь его, я бы свихнулся, не имея возможности промочить горло, вспоминая и поминая ушедших за последний горизонт, но вдруг напомнивших о себе настойчиво и так реально, что именно эта реальность и бросила меня ночью в пот. А ведь кого-то не было, кто-то не посетил меня. Ба, Юра Иванов! И Миша Меншиков, мой первый учительживописи и друг детства. Оно и понятно. Не захотели встречи. Юра давал мне рекомендацию в СП, но я не оправдал её. А Миша… тоже понятно: не получилось из меня ни Айвазовского, ни Ивана Шишкина, ни, тем более, Левитана. А получился из меня не слишком добропорядочный обыватель и хромоногий пенсионер, годный лишь для застолья с Прохором Прохорычем.
К нему и поднялся в апартамент, приветствуя амфитриона и удивляясь тому, что он успел за короткий срок так раздаться в ширь, что его любимый шлафрок уже не застёгивался на телесах и даже опояски едва хватило, чтобы охватить могутное брюхо и завязаться крохотным бантиком, свисавшим короче поросячьего хвостика.
– Ты чо такой кислый? – спросил Прохор, кивая на кресло.
Я поведал о ночных и дневных посетителях, ниспосланных Морфеем.
– Ну и чо? Снам – время, поминкам – час. Щас и помянем твоих, а заодно и моего тестя. Избавил меня от своего присутствия, но дал повод приложиться к… Ты чего хочешь глотнуть? – спросил писюарный олигарх, поворачиваясь к бару вместе с креслом.
Whisky WHITE HORSE, прочёл я, углядев знакомый пузырь.
– Давай «Белую лошадь».
– Ишь ты! Я её для новогодья приберегал, но желание гостя – закон для хозяина. Доставай и наливай, Миша. Повод сурьёзный. Хотя чего ты всполошился? Сам же мне как-то декламировал: «Нам снится не то, что хочется нам, а снится то, что хочется снам», – и, хохотнув не к месту (так мне показалось), Прохор Прохорыч пошевелил пальцами, поторапливая меня. – Да ты сними траурную попону! – снова рассыпался он каким-то дребезжащим смешком. – Все там будем без теории вероятности, но согласно теории диалектического материализма. Черви, Миша, тоже хотят кушать.
– Подь ты в задницу вместе с ними! – выдохнул я и поперхнулся заграничным самогоном. – Они, может, и хотят кушать, но цыплёнок тоже хочет жить. Хоть он и жареный, и пареный и тёртый, и мочёный и чертями меченый.
– Жить, значит петь. Споём, а? Давай, Мишка, тяпнем по второй и споём «Морзянку». Про Диксон. Вспоминаешь, поди? Я вспоминаю иногда. Вместо покойников.
– Не поётся сегодня. У меня сегодня поминки.
– Не хочешь петь, будем пить, – кивнул Прохор, настроенный нынче что-то слишком миролюбиво. – Цыплёнки тоже хочут пить.
– Ну да, пить так пить, сказал цыплёнок, как понесли его топить…
– Котёнок сказал, – поправил Прохор, успевший заметно окосеть. – А в вине топят королей. В бочке с мальвазией. Помнишь трофейный фильм? Название забыл.
– Кажется, «Башня смерти», – сообщил я, доливая фужеры.. – Ты мне скажи, что это за холст стоит там, у стенки?
– А-а… Это – презент для моего итальянского поставщика унитазов. У него юбилей карячится, вот и решил отправить поздравление на берега Лигурийского, кажись, моря.
– И сколько отдал за него?
– Пять тыщев.
– Можно взглянуть?
– Валяй.
Я повернул картину лицом к столу, после чего снова рухнул в мягкие объятия кресла, из которого только что выкарабкался с великим трудом.
Господи, так этоже «Крузен»! Гладкая и чистенькая копия с фотографии, которая помещена в книге SPIRIT OF SAIL, изданной в Нью-Йорке. Есть у меня такая. От Командора. Ему прислали из Штатов два экземпляра. Один для меня. Я не мог ошибиться. Уж больно приметный снимок, а копиист ничего не убавил, не прибавил. Слизал один к одному: фок-мачта обрезана рамой чуть выше нижней шкаторины верхнего марселя, бушприт и кливера прут на зрителя и так же лезет вперёд чёрный корпус барка. Правда, формат изменён. Вытянут Добавлено моря слева и справа.
– Нравится? – спросил Прохор, явно довольный покупкой.
– Херня. Я бы тебе за пять тыщ намахал куда лучше. Это же фотография, а не живопись – возмутился я, жалея, что такие деньги уплыли из рук.
– Знаю, – зевнул Прохор. – Ты бы мог, а у меня времени нетути. Ты уже сколько лет не можешь закончить… Ну, ту, с парусником, что торчит на мольберте. Лет десять, поди?
– Вроде того. Но я же не фотограф! Океан сразу задался, а с клипером швах. Не вытанцовывается, Прохор, потому как не вижу ещё эту гору парусины, её связи с небом и водой.
– Тащи ещё бутылку. С этой твоей… с живописью без поллитры не разобраться. Выходит, не одобряешь подарка?
Я не без усилий выбрался из-за стола и вынул из бара бутыль «Арарата».
– Мог бы не спрашивать, – ответил, разливая коньяк. – Наверняка, купил этот китч в «аллее молодых дарований», что у площади Пятого года?
– Там. Ты, Михаил, вот что… Завтра Сёма доставит к тебе её… этот китч, а ты его освежи по своим понятиям, на свой лад – доверяю. Только не тяни резину. О цене договоримся. А сейчас… Не говорю проваливай. Что-то меня в сон бросило, – снова зевнул он. – Нет, сначала добьём армянина, а потом топай восвояси с любой бутылкой, любого калибра. Если действительно поминки, пролей слезу в гордом одиночестве и пусть тебя этой ночью не навестят ни живые, ни мёртвые.
Теперь я был готов петь. И я запел:

                Поёт морзянка за стеной весёлым дискантом,
                Кругом снега, хоть сотни вёрст исколеси.
                Который день пурга качается над Диксоном,
                Но только ты об этом лучше песню расспопроси.

Прохор Прохорыч, слушая и подтягивая, рассиропился. Я и сам впал в некий транс, странный по реальности ощущений той пуржливой ночи в Диксоне, когда мы с Давыдовым бдили в нашу вахту на палубе «Бдительного», залезая по очереди на мачту, в «воронье гнездо», а после прячась от снега и ветра в кожухе дымовой трубы или отогреваясь в ходовой рубке. И было это накануне той штормовой недели, когда на берег выбросило «мартышку» из нашего каравана и лихтер. Нашему буксиру потом и пришлось их стаскивать на воду, когда Борей угомонился и… Что было потом? «Но только ты об этом лучше песню расспроси».
Прохор уже сопел носом, выводя не соловьиные рулады. Я вылез из кресла. Он зашевелился и поднял голову:
–  Пошёл? Ладно, Миша, пусть тебя навестят и поблагодарят друзья-покойники. Мы их хорошо помянули, – зевнул господин Дрискин.
…Не навестили. А я поблагодарил их за то, что вместо себя они предложили «Крузен», и он приснился. Даже не столько он, сколько его присутствие. Вернее, моё присутствие на его палубе в проливе Отранто. С левого борта уходил за корму мыс Санта-Мария-ди-Леука с маяком и какой-то аркой, с домиками и курчавинками деревьев под синим-синим итальянским небом. Причём мы, плотник Жора, я и старпом Минин пили чай на полубаке из огромного самовара, похожего на брашпиль, потому что самовар лежал на боку. Это был горизонтальный самовар, а я глотал чай кружку за кружкой.
Проснулся от жуткой сухости в глотке. Поспешно глотнув из бутылки, принесённой вчера, уже откупоренной и стоявшей у изголовья, начал я одеваться, но процесс хотя и пошёл, был прерван знакомым стук-бряком в калитку. Сёму я принял в трусах и чунях.
Ландскнехт доставил «китч», две пачки «мальборо», косточек и вкусных обрезков для собак, а такоже бутылку водки.
– Только не запивайся, Миша, – попросил Сёма. – Хозяин летит в Италию через две недели, – доложил он, – чтобы лично вручить подарок, но и ты должен расстараться, чтобы Прохор не ударил харей в грязь.
– Сёма!.. – простонал я. – Забери себе её себе. Подаришь какой-нибудь крале, а Прохору скажи, что чужой труд, каким бы он ни был, требует уважения. А для итальянца я напишу своё на своём холсте. Не подведу. Харя его останется чистой, зато, и это передай, рыло у него в пуху. Так и скажи своему обормоту. Денег он не прислал с тобой?
– Деньги у меня. – Сёма сунул руку в карман. – Вот тебе тыща. Остальное велено вручить по исполнении.
– Положи на стол и…и прощай. Тяжко мне. Ох, тяжко.
– Тяпни ещё стакашек и усни, – посоветовал ландскнехт. – Но больше – ни-ни-ни!
У меня ещё хватило сил проводить его за ворота и накормить братьев меньших. Тяпнул, а после всех мучительных потуг и телодвижений рухнул на лежанку и провалился в  сон, как в бездонную яму. Последняя искра, что высекли левое и правое полушария, когда башка грохнулась на подушку, осветила жалкое звено, некогда соединившее меня с Прохором и сохранившее необходимость общения, вопреки большевистскому учению о делении общества на классы. Общения к взаимной выгоде принца и нищего.
День я лечился «домашними средствами», ещё день спал, в день третий окончательно приходил в себя, глотая угольные таблетки и пробавляясь кефиром и крепким чаем.На четвёртый день почувствовал, что полушарии мои, плавающие в безмозглом пространстве, как плавает в спирте картушка магнитного компаса, больше не высекают взрывоопасных искр, достал чистый холст, помазки и выдавил на палитру свежую порцию красок.
Когда однажды, в час назначенный (иль это только снится мне?), прибыл на подворье ландскнехт, я вручил ему готовый презент для итальянского поставщика сортирных циркумференций, которые, как говорят знатоки, сделали СССР самой читающей страной в мире. Изобразил я, конечно же барк «Крузенштерн». С кормы изобразил и, покривив душой против истины, под всеми парусами. «Крузен» шёл к якорной стоянке в Кварнерском заливе.

Весь день ничего не делал, ходил по палубе,читал, смотрел на море. Оно как расплавленный металл,но только не поймёшь какого цвета. Парусов не ставили – нет ветра. По телевизору – Италия. Кино и спектакли неинтересны, а реклама сделана хорошо. Музыка была хорошей вблизи Испании, сейчас не то. Недавно прошли остров Мальту.Поблизости крутятся американские военные корабли. «А нам пилевать!» – как говорит Володька Терёхин. Где он сейчас и чем занимается?Вчерая сделал 3 маленьких эскиза на Испанию и Африку. Пока слабовато. На палубе работатьтрудно – мешают. Вид моря стал привычным и не таким острым. Настроение неважное.
                Аркадий Охлупин, путевые заметки 

«В томительном чередованьи дней, то всех богаче я, то всех бедней»…
Это о нас сказано. О наших впечатлениях. 29 июня миновали мыс Фер и вошли в пролив Ла-Галит между одноименным островом и мысом Серрат на африканском берегу. Дальше Бизерта и мыс Кап-Бон. Между ними Тунисский залив с городом того же названия.. Пасмурно, тихо, тепло и душно. В проливе убрали паруса. Недолго они простояли. Собственно, ветер скис, как-только их поставили. Сунулся, было, с альбомом на палубу, но желания рисовать обвисшие тряпки не возникло. Вернулся в нашу нору и принялся за карандашный эскиз – та же ерундовина. Зато Аркаша написал несколько красивых эскизов с набросков, сделанных в Гибралтарском проливе.
30 июня вошли в Тунисский залив. Где-то на зюйде остров Пантеллерия и небольшой Пелагский архипелагчик. Впереди ещё один пролив между Мальтой и Гоцо. Аркаша возмущается: «И это Средиземное море?!» И это юг?! Едем скоро месяц, а солнце видели всего два дня!» Да, говорю, Средиземное. Уныло говорю, потому как в июле мне надо представить помпе аж 14 деньрожденческих поздравлений. Но сегодня не до них. Сегодня, как и вчера, команды тужатся в перетягивании каната. Я снова в палубной команде. И опять мы одолели  «таксистов», а калининградские курсанты выиграли у клайпедчан. Мы тоже заставили их капитулировать, благодаря туши главдракона, ведь Рич весит более ста кагэ. И всё-так не помогло нам ричево пузо. Сначала проиграли калининградским хлопцам, потом  лиепайским, заняв третье место. Кениг на первом. Зря хорохорился Майоров, дескать мы да мы! Аркаша тоже тягал верёвку по олимпийскому принципу: главное не победа, а участие и остался доволен. Но он всё-таки к домино пристрастился. «Козлам» всё ни по чём. Стучат костями днём и ночью. Жаль, что напарником у него всегда Ромарчук. Матросы тоже не любят своего коллегу. Скользкий тип. Ребята говорят, что его фатер – большая шишка. Он и воткнул отпрыска на «Крузен», а в результате был списан хороший парень. А может, и мы кого-то лишили рейса? Но ведь себя-то не принято винить.
После чая поставили паруса. Топали левым галсом. Второй грот почти не тянул – слишком мало брасопится. Но видимость движения под парусами амуниция мачт создаёт. Оттого вокруг барка снуют американские эсминцы. Поприветствовали друг друга флагами. А самый дальний янки что-то писал морзянкой. Что? Известно только Лео и Директору. Вскоре и в небесах появились обозреватели. Один с рёвом и почти на бреющем промчался близко от «Крузена». Я с важным видом поведал зрителям о «топ-мачтовом бомбометании», о котором слышал от Вити Коркодинова. Самолёт идёт к кораблю противника над самой водой, а когда сбрасывает бомбы, они якобы летят блинчиками, словно камешки пущенные по воде: плюх-плюх-плюх и – в борт: ура, мы ломим, гнутся шведы!
Ночью не спалось. В половине третьего выполз на палубу. По левому борту цепочка огней – Сицилия. Голова не фурычит. Бродят в ней какие-то неясности, типа: хоть бы над Этной вспыхнул на миг вулканический факел или трирема какая показалась с Улиссом или Энеем. Как там у Котляревского? «Когда спалили греки Трою, сравняв её навек с землёю, Эней собрал своих троянцев, отпетых смуглых оборванцев, котомки взял и был таков». А если в Севастополе и нам предложат собрать котомки? Спаси и сохрани! А вот если б Этна пукнула газами, Аркаша бы воспрянул. Не моряцкое у него восприятие нашей жизни, конечно же, утомительной, как моток канители. Однако этот моток годами распутывают мильоны человекообразных пловцов по волнам житейского моря. Между прочим, дед Маркел, человек абсолютно сухопутный, относился к морю вполне лояльно. Настраивало оно его, философа, на ещё более философический лад. Даже на лирику настраивало при всей суровости Эскулапа. Где ты сейчас, милейший Маркел Ермолаевич? Я с удовольствем послушал бы сейчас ваши латинские афоризмы. Знать бы, что вы ещё живы на этой земле. Или уже упокоились в Тавриде, куда съехали после нашего расставания в Клайпеде?
Утром, ещё до завтрака, появился Изморский. В клюве – новость: полетел опорный подшипник левого движка, а это, по словам стармеха, как минимум на двое суток работы. Значит, жди директорского приказа идти в лавировку. Так и вышло – пошли,  держа общий курс на африканский залив Сидра. Пошли-то пошли, да только в итоге ничего не вышло. Почти сразу кеп отдал приказ: «Все нннна веррррх! Убрррать!..» Убрали и потопали под одним двигуном, измочалив за день курсантов мартышкиными забавами, которые, знаю по опыту, им только на пользу. В здешних краях им только бананов не хватает и хвостов цепких. Не у Фарер, поди, ползают по реям, когда ледяной душ хлещет не только сверху, но и снизу мочит.
Ещё один пролив – Отранто, проскочили при полном штиле и вошли в Адриатическое море. Накануне миновали Бриндизи. Солярии полны голыми телесами. Лишь я, убогий и несчастный, парился в душной норе и красил, красил, красил поздравления именинникам. Хотелось расплеваться с ними до Риеки и заняться чем-то своим. Душевным, так сказать. Хотелось просто выползти на палубу, где шла подготовка к заходу. Там наверху предпразничное настроение. Вода хлещет из шлангов от полубака до кормы. Стирают чехлы, моют надстройки, палубу драют с мылом, не говоря уже о песке. Жора соорудил на носу брезентовую купальню, в которой тотчас «крестили», швырнув прямо в одежде, тощего Красуцкого, дородную Алму и буфетчицу Веру. Ещё две дамы, повариха Стрида и официантка Тоня Белевич, заорав благим матом и матом не совсем благозвучным по причине солёности, кинулись в бега, на какой-то миг, достаточный для побега, обезоружив не благим матом толпу полуголых варваров. Они не трогали лишь толпившихся у помоста со штангой. Всем хотелось показать себя, но никто не смог переплюнуть Петерса. Он и занял первое место.
Увы, сии занимательные факты мне сообщил Аркаша. Я их не лицезрел, а жаль. Он же поведал о встрече с Лео. Тот рассказал о шифровке в базу по поводу нас. Речь шла, само-собой о зарплате. Лео же посоветовал по прибытии в Риеку отправить Серову письмо с диппочтой. Высказать наше недоумение, в связи с отставкой,  и приложить копию с моей бумаги, в которой подписью Белокурова закреплено его распоряжение о зачислении меня в команду барка в качестве матроса 1-го класса.
– Будет ли толк? – усомнился я. – Вряд ли. Все говорят, что решение Серова «не солидно», а ведь нам, в принципе, на это наплевать. И потом я окончательно убедился в истине, что там, где кончается порядок, начинается рыбная промышленность. Наш кормилец тюлькин флот стоит на том и кормит этим высшие чины.
– И Юрию Иванычу наплевать?
– Ему, наверное, нет, но что он может сделать? И Рудуш. Ну, принёс он нам свои соболезнования, так ведь они, что мёртвому припарки. И если он…гм, боится, что нас спишут в Крыму, то переживает о не за нас. Ему стенгазеты подавай и эти вот…
Я с отвращением швырнул на койку пачку готовых поздравлений, разрисованных парусниками и берегами, мимо которых успел пройти «Крузен».
– Значит, советуешь ничего не предпринимать? – спросил Аркаша.
– Именно. Нам бы только удержаться на барке и вернуться в Ригу мокрым путём.
– Да побольше сработать по своей части, – согласился он. – С пустыми руками негоже возвращаться. Это будет действительно «не солидно».
– То-то и оно.
– А я, Миша, разочарован морем, – вдруг признался мой сухопутный друг, товарищ и брат. – Всё слишком пресно и обыденно. В каюте духота и однообразие, если покажется берег, мы далеко. Промелькнёт и снова та же вода, а мы всё едем и едем. Скучновато.
– А чего ты ждал? – У меня аж брови полезли на лоб. – Сказок в духе Синдбада-морехода? Учебное судно да ещё с нашим Директором – это серые будни. И вообще, море – это будни и однообразие. Думая о море, надо выбирать. Или ты его любишь и принимаешь, как есть, или терпишь с равнодушием к окружающему. Или даже ненавидишь, поставив крест на невкусной романтике, но тогда… на хрена попу гармонь?
– Ну-у, развёл психологию! – скуксился Аркаша и, брякнувшись в койку, достал из-под подушки книжку. – Вот – Грин. Красиво! И «Алые паруса»… Вот бы куда окунуться! У Александра всё по другому
Меня понесло – обиделся на товарища за моря-океаны!
– Грин однажды добрался до Босфора и завязал с морями, – работёнка оказалась каторжной. Он же был поэтом и потому создал своё море, свои города и порты. Своими людьми их заселил. У него даже язык свой. Другим всё это не опишешь. Сказку создают только такие люди, с особой душой и особым сердцем. Зачитываешься и млеешь, потому что, ты прав, чаще всего вокруг серая действительность, а хочется конфетки в золотой бумажке.
Аркаша швырнул книжку, сел и начал перебирать ещё сырые эскизы. Зацепили его, что ли, мои слова?
– Мне конфетки ни к чему, – заявил он. – Вернёмся, первым делом Испанию напишу. Мыс Сан-Висенти.
– Это Португалия.
– Пусть. Страну не обозначу. Хочется гриновский образ создать.
– Желаю успеха! – сказал я и, прихватив альбом, подался на палубу, решив отдохнуть от поздравлений. Рисовал всё подряд: снасти, реи с фестонами парусов, взятыми на гордени и гитовы, кофель-планки под мачтами, шлюпки, блоки и кнехты. Вернёмся домой и кто знает, какая деталь понадобится для работы? Всё пойдёт в дело, когда «Крузена» не будет под рукой. Вернее, под пятками.
Меня шуганули струей из шланга. Пришлось перебраться на корму, где приборка уже закончилась. Справа и далеко от нас шёл в балласте громадный танкер. Внезапно он резко повернул и направился к барку. Высокий корпус гиганта, шедшего под флагом ФРГ, вспорол воду в сотне метров от нашего борта. С флагштока пополз флаг. Наш курсант тоже приспустил с гафеля бизани красное полотнище, а потом ответили немцу на его пожелание счастливого плавания, гроздью сигнальных флагов.
– А ведь может быть, на его мостике находится старичок, который знал барк, когда тот был ещё «Падуей», – заметил подошедший Юрий Иваныч. – Ходил на нём сопливым юнгой.
– Если вспомнить все пароходы, что кидались к нам, сломя голову, да плюс к тому американские эсминцы возле Мальты… Помните, как они, взбурлив винтами, ёбуквально разворачивались на одной жопе! Нет, простое любопытство, – возразил я.
– Наверно, ты прав, – согласился старпом. – А если бы встать под все паруса в добрый ветер, а? Воздыхатели и почитатели парусов сбежались бы к нам со всего средиземноморья!
Да, мы гордились барком и задирали носы, глядя на всякую мелюзгу, и переживали, что не могли показать зрителям себя в качестве «винджаммера» – выжимателя ветра. Оттого и переживал Юрий Иваныч, напоследок огорошивший меня новостью: оказывается нам открыли счёт за питание.
– Извини, Миша, но я ничего не мог поделать – приказ свыше. Меня тоже допёк капитан. Ему бы дать хороший разгон механикам… за что? Так мы же ни разу ещё не шли на ровном киле. Валимся, то на правый борт, то на левый. А Шульга на плотника наседает: что у тебя с водой, что у тебя за катавасия в танках?!
Минин повздыхал и ушёл в рубку, а я отправился на спардек, где всё ещё громыхала штанга. Чемпион Петерс давал курсантам мастер-класс. Силён мужик, но и ему далеко до Стаса Варнело.

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,                Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
                Александр Блок
      
Барк вошёл в Кварнерский залив и отдал якорь у полуострова Истрия. До Риеки сорок миль. В ожидании лоцмана команда снова занялась большой мокрой приборкой.
Я раньше не обращал внимания, но Юрий Иванович прав, – крен на левый борт. Так и стоим… набекрень. Парни драют палубу торцами, гоняют по доскам песок, лопатят, значит, их до желтизны, а над ними уже летает жирная утка: то ли сам маршал Тито приедет на барк, то ли он пригласит к себе курсантов и пана Директора. Что ж, когда мы на «Козероге» шли в Гавану, нам тоже обещали встречу с Фиделем. Не прижал нас к своей бороде команданте. На хрена волку жилетка, – по кустам её трепать!?
06 июля. 15.30. Уже четыре часа мочим яшку, а лоцмана всё нет.По корме мыс Каменяка. Хорошее название для этой каменюки. Есть и горка высотой 1396 м. На ней высится маяк. Слева – низкое плато 300–400 м. В основном, известняк. Торчат в округе мелкие острова, виден туземный посёлок Премантура. А лоцмана всё нет, зато рыщут вокруг на моторках зап. германские туристы. Тоскуют о временах, когда барк звался «Падуей»?
Закончили приборку и начали укладывать паруса. В результате на палубе полно мусора и соплей. С рей набросали огрызков сизали. Песка по закоулкам тоже навалом. Ю.И. шпыняет Рича, а с того как с гуся вода. Эх-ма, велика фигура да дура.
23.00. Почти добрались до места и – снова на якоре в полумиле от берега. Сначала шли (под лоцманским флагом) довольно широким проливом Кварнер, правее о. Црес, затем вошли в узкий пролив Вела-Врата. Показались огни Риеки – новогодняя ёлка! Это уже Риекский залив.  Из него идёт ещё один пролив – Средний Врата между островами Црес и Крк. Они гористые, покрыты лесом. Уже садилось солнце, – их прикрыло туманом. Острова слились в одну синюю стену без всяких деталей. Гребни гор не слишком изрезаны, а местами словно вычерчены по линейке. Портового лоцмана и буксиры заказали на 22.00., но пока глухо. Видимо, простоим до утра. Зато отдохнём. Такой город приятно грабить рано утром, когда солнце…ets.
07 июля. Порт Риека. Хотя, похоже, не очень порт. Фактически, стоим в городе. Буксиры поставили нас к стенке в пятом часу. С рейда город выглядел не слишком живописно, но по мере того, как близилась и разворачивалась его панорама, наполненная, ещё без деталей, розовым, синим и золотым, во мне оживал Гарвей, увидевший с палубы «Нырка» праздничные огни Гель-Гью.  Пусть не было на здешней набережной пёстрого карнавала, но для нас любой порт – праздник, а этот тем более. Да-с, хотя и омрачённый банкротством, он всё равно сулил, по словам Аркадия, «пир души». Ладно, может и отпразднуем.
Пока счастливцы получали валюту, живописцы покинули борт, не придав поначалу значения тому, что за нами увязалась Тоня Белевич. Спохватились, когда удрать от неё уже не было возможности. А совесть не позволяла прибегнуть к коварству и бросить спутницу в одном из магазинов. Тоня же, обладая динарами и снедаемая женской страстью к покупкам, стремилась зарулить в каждый. Вот и тащились за ней, как бобики, проклиная в душе и раскрасневшуюся спутницу с её мелкособственническим инстинктом, и жажду стяжательства, свойственную гражданам великой страны СССР.
Наконец мы слегка обнюхались, а сориентировавшись увлекли Тоню из толстой кишки центра с благами цивилизации в тонкий кишечник улочек и переулков, изобиловавших только лавками с батареями бутылок в ярких наклейках и пузатыми бочками, полными хорватского вина.                Мы-то стремились в горние выси и намеревались достичь могучего замка. Его силуэт однажды мелькнул и скрылся за каштанами и красными черепичными крышами. Подошвы скользили на истёртом и отполированном булыжнике мостовой, ноги спотыкались о щербатые ступени многочисленных лестниц, которые вели куда-то наверх мимо стареньких часовен и увлекали в настоящий лабиринт высоченных каменных стен, с которых свешивались гроздья цветов; вели, вели, вели и привели к ущелью, разрубившему город, дно которого было красным от черепицы тех же крыш с чёрными печными трубами. Казалось, что внизу сплошные мухоморы. То же было и позади нас, где красная волна скатывалась к заливу. Замок высился по другую сторону ущелья. Сообразив, что сегодня его не достичь, повернули обратно к великой радости Тони, которая не решилась бросить нас в толстом кишечнике и, постанывая, плелась в кильватере.                И снова вниз-вниз-вниз, снова мимо дверей, мимо призывно распахнутых кабачков, манящих изобилием всевозможных напитков с градусами и без, восхваляющих разом и Бахуса и Диониса. Мы были два сатира, лишённые пенных чаш и весёлых спутников, бравых в попойках. Хорватия, располагаясь как бы в промежности древнего мира, поклонялась, по моему разумению, и греческому божеству, и его римскому коллеге. Сатиров мучила жажда, нимфу, что сопутствовала им, тоже, но, подлая, она не угостила нас даже газировкой! Так и влачилась следом, в то время как мы глотали слюни, глядя на Тоню, вцепившуюся в свой редикуль. В нём, правда, не шибко и бренчало. Щедрость родины была весьма и весьма скромной, – лепта вдовицы! А запросы её дочерей и сыновей, как я уже говорил, всегда превышали их возможности.
Ноги, отвыкшие от таких пеших маршей, почти не держали нас, но всё таки мы доковыляли до знакомой улицы, что упиралась в белый борт «Крузенштерна». Вечер преобразил её. Нам, детям севера, жителям серого и скучного города, из которого были выкорчеваны все остатки живописной старины, были в диковину полосатые маркизы над окнами и дверями охристых зданий здешнего «Бродвея», весёлая расцветка зонтиков над столиками, вынесенными прямо на тротуары. Пестрота толпы радовала глаз, на сей раз подлинной схожестью с Гель-Гью. Громадный парусник, выше крыш вознёсший клотики и реи, краски заката на воде гавани, делали и без того непривычную картину вовсе необычной. Обычным стало появление Валерки Изморского, бредущего «противолодочным зигзагом» и под штормовыми марселями.
С некоторых пор старший рулевой, благодаря стараниям Майорова, стал Князем Изморским, а то и просто Князем. Набрался он крепко, но правильный курс выдерживал. Иногда шальная волна кидала его на столик или прохожего, впереди ожидал крутой трап и рифы в виде помпы или вахтенного помощника. Надо было спасать маримана, и мы пошли на абордаж, пришвартовавшись к его обоим бортам. Так, в обнимку, поднялись на палубу и, никем не замеченные, просклизнули в свою дверь под трапом.
– Здоров ли, Князь, что приуныл ты? – пропел Аркаша, бережно опуская на койку своего соседа. Тот что-то промычал в ответ и пал ниц.
– Здоров! Что ему сделается, чертяке! – подал голос мой сосед по верхотуре Жора-плотник. Он и сам (мы же обоняли!) распространял пары сливовицы. – Удрал от меня, скотина, а мог бы и здесь нахрюкаться.
Князь очнулся и что-то забормотал в своё оправдание. Началась пьяная канитель. Нас выручила Тоня. Заглянула в дверь и спросила, не хотим ли мы поужинать? Предложение было с благодарностью принято, а когда мы вернулись, каюта содрагалась от могучего храпа славных русских моряков, чьи запросы, не в пример Тониным, кажется, были полностью удовлетворены. По крайней мере, на сей день.
08 июля. Матросов подняли в пятом часу утра, курсантов, естественно, тоже. Моют корпус. Мы тоже продрали шары вместе со всеми и принялись за этюды. Я писал с бака фелюги под нашим бушпритом, Аркаша набережную. После завтрака подались в город. Вдвоём, на сей раз без балласта, совершив суворовский переход, форсировали ущелье и поднялись к замку, но попасть в него не удалось. За билет надо платить, а мы бедны, как церковные крысы. Нет, те богаче. Утешились тем, что забираясь на эту кручу, одолели 500 с чем-то ступеней длиннющей лестницы. При возвращении в долину наткнулись на музей природы, и снова осечка по той же причине. Утёрли сопли и вернулись к обеду на «Крузен».
22.00. События дня развивались следующим образом. Скушав обед, Аркаша возлёг на ложе с книжкой в руках. Я в гордом одиночестве отчалил в город. У «свободной охоты» есть своя прелесть: никто не отвлекает, никто не предлагает идти туда, не знай куда (уж этот мне КВН!), а ты в шкуре Гарвея бродишь по Гель-Гью, и, снедаемый гриновскими ощущениями, ищешь и ждёшь своё несбывшееся. Конечно, я не думал, что увижу мраморную Фрези Грант, когда брёл вдоль высокой стены, сложенной из плит известняка. Она высилась о левую руку, справа зеленел парк. Вышел к бассейну, в котором едва булькали два фонтана. В воде резвились мальки под присмотром трёх премудрых пескарей. Я угостил их крошками и старички, убедившиеся, что я не представляю для малышей опасности, медленно погрузились в пучину вод. Тишина и полная безмятежность! Только стрекозы парили над поверхностью водоёма. И стало мне чего-то сумно и жалко себя. Ну, это понятно. В последнее время грызли меня мысли о подруге и детишках, брошенных папаней на севере диком. Я, конечно, не пальма, но мне понятна её грусть.
Расставшись с рыбьей молодью, добрался до кладбища, вернее лишь до собора, творения, как потом объяснили, итальянского модерниста, построенного не слишком давно. Понравился. Прямые строгие линии, белый камень и тёмные свечи кипарисов в аллее, ведущей к нему.Ощущения? Что-то от Бёклина. Здесь встретил Славку Белугурова. С ним и вернулся на судно. Трофеи? Несколько дрянных  рисунков.Чтобы взбодрить себя, написал этюд с верхнего мостика. Улицу написал, против которой стоим. Следующий этюд писали с Аркадием уже ночью при свете палубного лампиона. Получилось вроде бы сносно. Кстати, возвращаясь со штурманом, сделал набросок с «нашей» улицы и «Крузена», что замыкал её. Надо бы попробовать сделать в цвете этот сюжет. Очинно романтично, ёлки-палки!
Между прочим, оказывается из Белграда приезжал консул. Был разговор о нашей валюте, но – хрен на ны! Зато пьяных на борту располным полна коробушка. Стармех Шумейко наклюкался, но стать не потерял. И курсанты тоже явились под мухой. Вадим Громов был хорош, но держался достойно. И все почему-то идут к трезвому, то есть ко мне. Громов снова плакался по поводу хорошего матроса, списанного из-за Ромарчука, папа которого работает в главке. Потом ввалился 2-й механик, «латыш до мозга костей», как он себя же и отрекомендовал. Этот что-то плёл о неполадках в машине и катил бочку на Директора. Лучший способ избавиться от пьяных жалоб, это бегство в койку, что я сейчас и сделаю. На втором этаже меня не достанут.
09 июля. День прошёл довольно бездарно. Во-первых, дожжь. Только унялся и снова полил.Во-вторых, крепчайший шквал. 2-й штурман чуть в штаны не наделал, когда надраились и затрещали швартовые концы. Вечером, правда, Майоров сводил меня и Аркашу в киношку на дойч фильм «Граф Боби». После фильма – концерт на палубе в честь Дня рыбака. Югославы шастают толпами. Как тараканы когда-то шастали в моей каюте на «Кузьме», а я их давил и жёг факелом из газеты, так и здесь вахтенный гонит их с вант и с мачт, а им всё неймётся – бардак! А всё Базецкий. Поддал и отмочил свой коронный номер – спустился со 2-й грот-мачты по фордуну вниз башкой.
Утром выскочил на палубу – пасмурно и моросит. Однако Аркаша попросил сводить его к собору. Отказать не мог, вот и отправились на кладбище. Вернулись с «сувенирами». Соблазнились колючками терновника с кипарисовой аллеи. Наличие белого храма под мрачными небесами и надгробий, да плюс к ним чёрных кипарисов, снова погрузили меня в мистику «Острова мёртвых». Отсюда и настроение, с которым вернулся на барк. Оно стало розовым, когда помпа расщедрился и выдал нам на двоих тридцать динаров, а Юрий Иваныч добавил тоже из своих ещё двадцать. Этой суммы хватило, чтобы обрести по паре крошечных стопок, обутых в кожаные штанишки с цветочками, и по фляжке, одетой в такую же кожу. А завершился день коллективным посещением краеведческого музея, – бесплатный дар местных властей. Музей не слишком богат, но хороши модели парусников.
Завтра уходим. Так говорят, но кто его знает.
Вчера нас посетили местные работяги хорваты. Майоров их начисто обыграл в пинг-понг, но они не расстроились. А приходили они, чтобы пригласить наших футболистов сыграть с ними товарищеский матч. Сегодня подъехал автобус, команда погрузилась в его чрево, и я забрался с ними. Поле небольшое, покрыто асфальтом и окружёно забором из сетки, трибуны из досок. Словом, всё честь по чести. Сражались насмерть, но наши проиграли со счётом 2 : 5. Чтобы искупить «вину», победители пригласили нас на банкет в столовой у стадиона. Кормились и дринкали не внутри заведения, а на веранде, в тени дерев. Пить я не стал. Проглотил мясо и ушёл рисовать транспорт «Ногинск» из Кенига. Он стоит здесь на ремонте, а «Крузен» на днях уделил собрату 300 тонн солярки. Только нарисовал, зовут на погрузку – возвращаться пора.
Все эти дни пребывал в состоянии эдакой торопливости: хотелось всё успеть, всё увидеть, изобразить как можно больше. Вот и на этот раз, вернувшись с матча, решил писать этюд с верхнего мостика. Решил да не решился: на вахте второй помощник, а я, когда бдят за порядком национальные кадры Ян Яныч или Ян Амбросимыч, отчего-то робею и стараюсь не попадаться им на глаза. Суровы латыши к свободным художникам и низшим чинам. И правильно сделал, что покинул мостик. Снова рубанул шквал – шквалище и с ливнем! Похлеще того, что случился на днях. «Крузена» отжало от стенки, и трап свалился в воду. Ян Яныч запаниковал. Под его руководством  на корме снесло швартовым концом нактоуз магнитного компаса  Ян Яныч замахал граблями и принялся орать на Витьку Майорова. Тот плюнул и ушёл, мол, коли так, сам и разбирайся. Второй так и не смог прижать корму к стенке. Пришлось ему всё-таки идти на поклон к боцману. Я всё это наблюдал и, каюсь, злорадствовал. Что до Майорова, то он  всё сделал как надо. Ведь главное в этом случае, не сипетить, а знать да уметь. Вечером узнали, что Ян Яныч, в благодарность, видимо, за помощь накатал на Витьку телегу, обвинив боцмана во всём случившемся.
На следующий день Виктор каким-то образом первым узнал о «телеге» и поговорил с Рудушем. Тот оказался на высоте. Отправился к кепу и всё уладил. Более того, задним числом сотворил боцману денежную премию по случаю Дня рыбака, в то время как остальные были отмечены лишь благодарностями в приказе.
– А наш Антон, – сказал Аркаша, – видно не «латыш до мозга костей». Есть в нём толика славянской крови, вот и поступил по справедливости.

Поработал в Риеке хорошо. Есть над чем потрудиться дома. Наш корабль стоял у площади среди домов, отсюда целые толпы любопытных. День и ночь ходят-бродят поблизости, глазеют на нашего красавца. Многие подходили к борту и стучали по корпусу: не из фанеры ли? Чувствуется, ничего не знают о нашей стране. Граница с Италией открыта, поэтому много немцев и макаронников. Завтра покидаем Югославию.
                Аркадий Охлупин, путевые заметки

Ионическое море встретило жарой и духотой, а я в это время читал. книгу Виктора Конецкого «Над белым перекрёстком» и будто бы снова окунулся в севера: перегон на восток «мартышек», Вайгач и Диксон. Пронял меня Виктор Викторыч, особенно рассказом «Вайгач» с описанием бухты Варнек. Было ощущение, что это я сам рассказываю о ней: могилы на чахлом кладбище, холмик с пропеллером, а вблизи остатки разбившегося самолёта. И даже старик ненец тот же, которого я фотографировал и которому так и не выслал, скотина, обещанные снимки. А звали деда Иваном Вылка. Впрочем, там все они – Вылки. Да, та же тундра, те же олешки и карабин в руках деда, та же грязь в домах, а в некоторых… даже чумы из оленьих шкур! Было впечатление, что я совершал тот рейс вместе с Вэ Вэ.
А море пустынно. Остались за кормой острова Корфу и Кефалония, утром миновали Закинф. Начались собрания и всевозможные разборки. Воткнули фитиль Князю Изморскому: снова накушался и не вышел на вахту. Вызывали на ковёр и навигатора Стороя. Он разбил иллюминатор у радиста, когда тот принимал Стриду. Интересно, как эту новость воспринял Петерс? Ей тоже воткнули по самые помидорчики, в этот раз на бумаге. Что ж, в Риеке по возможности пили все, кто мог. Кеп, к примеру, постоянно находился под булдой, но – в рамках. Так ведь кеп Царь и Бог! Поэтому не попал в анналы, как начпрактики клайпедчан Егоров. Угораздило же дядю свалиться с трапа! Выловили – протрезвел, а получив внушение, припёрся ко мне поплакаться в жилетку. Я утирал ему слёзы и сопли после «латыша до мозга костей». Изумлён не был, но по-прежнему удивлялся, почему именно я оказался в роли наперсника и утешителя?! Внушали доверие мои усы? Ведь шли не к Аркаше, старшему годами и «по званию», а ко мне! И всё же странно, очень странно…
Да, пили все. Даже курсанты. А всё потому, что голь на выдумки хитра. Разнюхали, что в местных аптеках спирт почти ничего не стоит. Ну, может, какие-то пустяки. То-то, верно, удивлялись хорваты массовым закупкам! Перед отходом братцы матросики угостили и нас с Аркадием этой гадостью, но без последствий. В анналы мы не попали.
И вот, прощай, любимый город!
Лоцман покинул борт, а нас навестила акула пера Валерия. Решила, видите ли, постоять за художников в центральной прессе и принесла для ознакомления заметку , которую намеревалась отправить в «Известия». Посовещевшись, мы согласились на этот шаг. Списать нас с барка, как уверяют доброхоты, никто не спишет, но если заметка поможет решить финансовую проблему, то ради Бога!
16 июля. Эгейское море. В пятом часу разбудил сигнальщик: входим в пролив между островами Китира и Элифанисос. Н-да, Эллада, п-паюмать. Голые каменистые склоны, то ли невысоких гор, то ли высоких холмов, вершины причудливо изрезаны складками, кроме редкого кустарника не видно другой растительности.Этюда писать не стал, принялся за рисунок. За мысом Малея повернули в Эгейское море и сразу рванул ветерок силой в 6 баллов, море закипело.По словам Директора, в этом месте всегда так.  Но парусов он всё же не поставил. После обеда пристроился в коридоре под трапом писать «этюд» с наброска.Тяжкое занятие. По трапу всё время топают ноги, людишки снуют туда и сюда, поэтому на бумаге всё время мельтешат пятна: то свет, то тень, и так без конца. Рябило в глазах и даже заболела черепушка. Аркаша раздолбал меня за эту живопись. Во-первых, сказал он, море у меня везде одинаково, во-вторых, не ищу различий у берегов: полез в рыжину, как в гибралтарских опусах, в-третьих, тени в скалах настолько прозрачны, что попадают в небо. Положим, это верно, но я больше думал о своеобразном величии этих мест, чем о подобных тонкостях. Критика меня не расстроила, но привела к выводу, что нет у меня калористического дара. Мне ближе чистые цвета, которые можно столкнуть лоб в лоб.
20.00. Снова спорили. Аркадий: сейчас надо думать, осмысливать увиденное, а всё остальное – дома. Я: сейчас нужно как можно больше писать и точнее воспроизводить увиденное, а осмысливать готовый материал можно на Урале. Да, в 14.00. миновали мыс Белопуло. Слева залив  Сароникас, там – Афины. Справа – Киклады, а впереди нас поджидает пролив Кеос. Между островами Макронисос и Кеос лежит остров Юра (Ярос),известный миру своим концлагерем. Очевидно там «чёрные полковники» держат Манолиса Глезоса. Ночью должны миновать пролив Кафирос и, проскользнув между о.Эвбей и Андрос, прямиком направимся в Дарданеллы.Уже можно подводить кое-какие итоги. В Риеке я написал всего 3 этюда, но сделал много рисунков. Их-то и нужно сейчас претворить «в», пока свежи впечатления. А там и Марсель на обратном пути (тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!) Встречи с ним жду с нетерпением. Конечно, для меня и Севастополь – откровение, но к своим берегам относишься иначе, т.к. думаешь, позёвывая, что до них всегда доберёшься при желании.
Разбудил Аркаша.
Выбрался на палубу и… помчался за этюдником: по левому борту открывался остров Эвбей. Утреннее солнце сделало из него сиренево-голубую сказку. Её можно видеть, но перенести увиденное на холст вот так, быстро, в стремительном темпе… не удалось. Даже рисунки не получились. Всё менялось слишком быстро. Почти мгновенно. Солнце поднялось, остров становился рыжим, делался всё прозрачнее и, теряя чёткость, растворяясь в воздухе, наконец превратился в лёгкий акварельный силуэт.
Я ещё был на палубе, когда на фоне силуэта появился трёхмачтовый парусник. И тоже барк, судя по рангоуту. Он шёл встречным курсом, но слишком далеко. Жался к Эвбею. Насколько можно было судить, обзирая его в бинокль, кораблик блистал чистотой. То ли француз, то ли бельгиец. Тамошние кадеты столпились у борта и глазели на нас.
– До чего же он некрасиво выглядит, – сказал Директор, глазея в окуляры. – Все реи враздрай!
Тем временем на барке подняли сигнал: «Счастливого плаванья и попутного ветра». Мы тоже решили ответить тем же, но… оборвался флаг-фал. Кеп бегал по мостику и орал:
– Где сигнальщик, мать-перемать?!
Нет сигнальщика. Исчез сигнальщик. С горем пополам сигнал был всё-таки набран и поднят. А барк поднял ещё одну связку флагов – свои позывные. Мы шли под тремя стакселями, он без парусов, хотя ветер ему был попутным. Наверное, и на нём правит бал Директор вроде нашего, подумал я. А наш снова отличился.
Чем ближе проливы, тем больше судов встречных и поперечных.
«Донской» прошёл мимо, не поприветствовав нас. У него и флаг на корме не болтался. Директор вызвал земелю на связь морзянкой и отчитал, набуровив тамошнему кепу «любезностей» по поводу морской вежливости. «Донской» развернулся, обогнул нас с кормы, прошёл по правому борту – раскланялись флагами, а потом связались друг с другом по радиотелефону. Лео сказал мне, что капитан сухогруза извинился и попросил, чтобы пустяковое, в общем, происшествие «осталось между нами». И ещё Лео добавил, что давешний барк с кадетами оказался… «Товарищем» с Адесы-мамы!

Дарданеллы. Пролив довольно широк, берега далеко и на них пустынно и голо. Нет  зелени, нет построек, иногда видны маяки. Написал два этюда, а вечером начались неудачи. Проявил фотоплёнки – все чёрные, ни одного кадра. Но главная беда – у меня стащили этюды, из югославских. Пока не знаю сколько, но лучшие. Настроение просто отвратительное. Не спал всю ночь. Скверно на душе. Заказали ключи и стали запирать каюту.
                Аркадий Охлупин, путевые заметки

В половине девятого утра вошли в Дарданеллы. Солнце вылезло почти по курсу  и растворило оба входных мыса: западный – Мехметчик и восточный – Кумкале. Они исчезли в ослепительном блеске светила, но барк упрямо шёл в этот сияющий расплав исчезнувшего горизонта. Берега скучные и какие-то пыльные, но глазеем. После того как нас обогнал танкер «Фёдор Полетаев», наши суда пошли косяком в обе стороны. Ощущение, что Дарданеллами ходят только советские пароходы. «Пекин», «Гавана», «Даугавпилс» и множество других,– все промелькнули перед нами, все побывали тут.
19 июля. В самом узком месте Дарданелл (ширина –1 км, наибольшая –18,5, длина –120 км, глубина –53 м), между портами Чанаккале на азиатском берегу и посёлком Килидбахир на берегу европейском, я сделал рисунок с форта Намязгях. Сооружение старое – глина и камень, но сохранилось прекрасно. Нарисовал и тотчас воспроизвёл его в красках. Аркаше этюд понравился с небольшим «но». Дескать, похож на Россию и только минареты отдают востоком. Я с ним не согласился, но спорить не стал. Он ещё не отошёл после кражи этюдов. Я красил форт, когда проходили мимо Галлиполи. Один раз выглянул в том месте, где оставили след англо-французы. Это у мыса Мехметчик. На нём стоит маяк, а в стороне, на самом высоком изгибе холма – обелиск в память погибшему здесь батальону Норфолкского полка, когда бритты пытались прорваться в Босфор и овладеть проливом. Тоже и в Килидбахире. Здесь, на скате холма, выложена какая-то надпись и белый силуэт солдата. И в Чанаккале, помнится, белели на берегу громадгые цифры «18.03.16». Для кого-то они говорили или говорят до сих пор о многом. Да, знаки судьбы или жизни. Вот поэтому я после жалел, что не взглянул на Галлиполи. Антанта – пёс с ней, а здесь, как ни крути, что ни думай… Здесь русский дух, здесь Русью пахнет. Ладно, история всё расставит по своим местам, определит, кто прав, кто был виноват в Гражданскую: то ли Деникин–Корнилов–Врангель, то ли комиссары в пыльных шлёмах, от которых, комбедчиков, дед бросил дом и сбежал с родной вятчины аж в Казахстан, к дочке и зятю.
За Кучук-Буруном пролив расширился, солнце поднялось высоко, но так палило, что краски исчезли, будто выцвели. В 17.30. вошли в Мраморное море, но мыслями были мы уже в Стамбуле, где шибко хочется как следует работнуть. Если получится, само-собой.
Дарданеллы уже в прошлом. Мраморное море тоже. А сегодня в 12.30. «Крузенштерн» покинул Босфор. Впереди последнее море, «самое синее в мире, Чёрное море моё». Курс держим на остров Змеиный.
«Никогда я не был на Босфоре, ты меня не спрашивай о нём». Спрашивай! Был!  В начале девятого утра уже замаячили за бушпритом минареты Айя-Софии и другой мечети – Султан-Ахмет. Аркаша приготовил фотоаппарат, я кинокамеру и альбом с «пенсилами». И Босфор нас покорил, несмотря на серую и неуютную погоду с низкими облаками. Если бы Есенин побывал здесь, а Жека Лаврентьев поместил бы любимого поэта вместе с Босфором в свою институтскую дипломную картину, я бы ему подсказал, как осветить тему. Да только диплом Жеки давно написан, и если автор поместил Серёгу на родине, среди крестьян, задумчиво-печального и с балалайкой в руках, то и этот выриант оказался беспроигрышным.
Да, Босфор… Всё промелькнуло перед нами, да и осталось тут. Конечно, не нужен нам берег турецкий и Африка нам не нужна, но красота она везде красота. Одно плохо – погода. Мыс Аркашей были в отчаянии без солнца Дарданелл. А может, солнышко обесцветило бы и Стамбул? Сейчас по крайней мере было видно, что София охристая, а Ахмет белый. На подходе даль была размазана сыростью и мокретью. Но когда «Крузен» миновал входные мысы Ахыркапы (Европа) и Кавак (Азия), с небесного капитанского мостика дали команду и субстанция, в которой увязли топы мачт, развалилась на части: тёмная накрыла азиатский Ускюдар, светлая досталась Стамбулу со всеми его прелестями, представшими глазам и объективам в такой последовательности: Султан-Ахмат, Айя-София, дворец султана, бухта Золотой Рог с её мостами, перекинутыми в Галату и Бейоглы, прочие дворцы и нарядные здания пригорода, стены древней крепости Румелихисары с башнями и башенками (в рыжей патине древности), дачки и дачи, ялы по ихнему, мечети и минареты, возникавшие там и тут, бухты и бухточки, набережные, обрамлённые зеленью платанов и кипарисов, сады и парки. Всё это великолепие тянулось и карабкалось по холмам, чтобы истончившись и слегка подзахирев, оборваться мысом Румели в Чёрное море.
Такая панорама разворачивалась перед нами.
Мы, я и Аркаша, действовали автономно, стремясь всё успеть, всё запечатлеть тем или иным способом. Я, в основном, рисовал. Ничего капитального, только стремительные наброски, на которые была способна рука. Ведь кроме упомянутой панорамы, глаз застревал на многочисленных судах, пёстрых трамвайчиках, что сновали между берегами пролива. Я успел заметить, что бухта Золотой Рог делит город на две различных по архитектуре части. Левая, с двумя знаменитыми мечетями, была восточного типа, правая, с Галатой, выглядела европейской, с меньшим количеством зелени. Галата – нагроможение прямоугольных кубиков зданий. Однако рисуя, я думал и о том, что попадая в такие места, лучше оставаться просто матросом, не склонным к излишней лирике и душевным терзаниям по поводу мимолётности увиденного. Матрос знает, что путь его почти закончен и что есть на свете гаваней немало, но одна лишь в сердце моряка, в которой он вскоре окажется, а что до остального, то… красота нам эта ни к чему.
И всё-таки мне было легче, чем Аркадию (позади столько охов и вздохов из–за украденного), но и я метался, стремясь объять необъятное. А что бы да задержаться здесь на какое-то время, эх-ма! Поторчать возле причалов с белыми и чёрными пароходами, мимо которых шныряют юркие, как ящерицы, шаланды с тентами, из-под которых глазели на нас потомки янычар. Берег тоже не отставал. Махали нам с балконов, из окон пялились в бинокли, даже машины замирали на набережных, отдавая дань любопытству водителей. Словом, «Крузен» был главным объектом внимания турок и разных прочих шведов, ошвартованных у многочисленных причалов.
Немного обеспокоенно прошли мы под ЛЭП, переброшенным через пролив. Провода висят на высоте 64 метров, а высота наших мачт от воды где-то 61–62 метра. Естествено, все задирали головы и, замерев, открывали рты. А тут ещё лоцман указал на разрушенный дом у кромки воды. Он стоял на выступе, а стены его как бы вырастали из воды. По словам пайлота, в доме этом играли свадьбу, когда в него врезался советский пароход. О жертвах не сказал, но слегка испортил мне настроение, уже и без того испорченное пропажей книги-альбома с небольшими карандашными почеркушками. Теперь и я, как Аркаша был зол на весь белый свет и нагрубил акуле пера, когда Валерия, клянчившая вчера «Форт Намязгях» (отказал), начала выпрашивать набросок с Айя-Софией и Султан-Ахметом. Думаю теперь, что заметку в «Известия» она не пошлёт, ибо покинула нашу нору, оскорблённой в лучших акульих чувствах.
(Nota bene.
Рассказ лоцмана ничего мне тогда не напомнил. Но совсем недавно, когда тот день в Босфоре и рассказ лоцмана стали уделом воспоминаний, в руки мне попала книжка турецкого писателя Орхана Памука с многозначительным для меня названием «СТАМБУЛ город воспоминаний». Автор получил за неё нобелевскую премию, но прочесть я её решил не поэтому, а лишь для того, чтобы освежить свои воспоминания о тех давних днях.
В детстве маленький Орхан любил считать корабли, идущие проливом. Однажды мальчик проснулся ночью и, глянув в окно, «застыл в изумлении»: «Из ночнной темноты выдвигалась и вырастала над морем таинственная громада, настоящий левиафан, наползающий, казалось, прямо на ближайший к морю холм (с которого я за ним и наблюдал). Словно вышедший из моих страшных снов призрак – советский военный корабль! Огромная плавучая крепость, вырастающая, будто в сказке, из ночного тумана! Моторы корабля были приглушены, и он плыл беззваучно, но столько в нём было мощи, что дрожали оконные рамы и деревянный пол, в темноте на кухне позвякивали небрежно повешенные печные щипцы, кастрюли и кофейники, а в отапливаемых комнатах, где спали родители и брат, дребезжали стёкла. Легонько сотрясалась брусчатка переулка, ведущего к морю, и стоящие у двери мусорные вёдра тоже дребезжали, словно в нашем мирно спящем квартале случилось небольшое землятресение. Так значит, правдой было то, о чём перешептывались стамбульцы: после полуночи по Босфору неслышно проходили русские военные корабли».
Оставлю без внимания «небольшое землятресение», ибо оно, конечно же, плод воображения впечатлительного мальчика и будущего писателя. Однако далее в этой главе, названной «Корабли, плывущие по Босфору», говорится о столкновении танкера «Петр Зоранич» с греческим танкером «World Harmony» и о пожаре по обоим сторонам пролива. Его когда-то показывало и наше телевидение, по-моему в шестидесятом году.  Всё это было любопытно, но не более того. Зато описание другого случая, непосредственно связанного с рассказом лоцмана, взволновало меня по-настоящему, так как слишком резко и осязаемо вернуло в Босфор, на палубу «Крузенштерна».
«Расскажу ещё об одной трагедии, – пишет Орхан Памук, – воспоминания о которой преследуют меня и тревожат сон обитателей берегов Босфора не меньше, чем воспоминание о столкновении танкеров. Одной туманной ночью (если быть точным, в четыре часа утра 4 сентября 1963 года), когда видимость составляла не более десяти метров, 5500-тонный советский грузовой корабль «Архангельск», везущий оружие из Новороссийска на Кубу, врезался в берег в Балтылиманы, уйдя на десять метров в глубь суши. При этом одним махом было снесено два деревянных ялы, три человека погибли.
«Нас разбудил страшный грохот и треск. Мы думали, что в наш дом ударила молния, потому что он раскололся пополам. Нас спасло чудо: мы оказались на устоявшей половине. Собравшись с духом мы поднялись на третий этаж, в гостиную, и нос к носу столкнулись с огромным сухогрузом».
Газеты сопроводили рассказ уцелевших жителей ялы фотографиями той самой гостиной: портрет деда-паши на стене; тарелка с виноградом на буфете; ковёр, свисающий в пустоту подобно занавесу и хлопающий на ветру, поскольку половина комнаты исчезла; треножники; расписанные каллиграфической арабской вязью дощечки в рамочках и среди всего этого – нос корабля-убийцы. … Листая подшивку газет сорокалетней давности, я снова читаю о незадолго до того помолвленной красивой девушке, ученице лицея, чью жизнь унесла эта катастрофаа, о словах, сказанных ею накануне вечером тем, кому суждено было выжить; о том, как её жених, живший в том же квартале, нашёл её тело среди обломков, – и вспоминаю, как многие дни весь Стамбулл говорил об этой трагедии».
Так вот как, стало быть, это было на самом деле! За четыре года до того, как нам показали разрушенный дом. Значит, свадьбы, к счастью, всё-таки не было, а значит, и многочисленных жертв, неминуемых при большом скоплении людей. Но и три жизни – слишком большая цена за ошибку капитана «Архангельска», турка-лоцмана, допущенную не без помощи ночного тумана и коварных течений в проливе.)
На выходе из Босфора заморосил дождь, Чёрное море встретило волной, начало покачивать, но я тотчас принялся за «этюды», пользуясь набросками и свежими впечатлениями. Писал в тамбуре-коридоре. Трап надо мной гремел под ногами пешеходов. Меня чуть не затоптали. Я изрыгал проклятия, но упорствовал в своём стремлении запечатлеть мгновение, которое было прекрасным несколько часов назад. Аркаша проявил фотоплёнки. Половина кадров оказалась чёрными. Хмурый фотограф бродил туда и сюда, иногда останавливался за  спиной и вправлял мне мозги, пользуясь уже апробированными доводами.
– А я этим буду заниматься дома. То, что делаешь, слишком избито, размножено на открытках и фото. Я, Миша, подсмотрел свой Стамбул, заснял нужные места и характерные точки. По ним и воссоздам Босфор в нормальных условиях.
– Аркаша, ты не сделал ни одного наброска, – отбивался я, – а плёнка, сам же сказал, испорчена. Пусть то, что я делаю избито и банально, но это материал для работы в «нормальных условиях», которые, согласен, необходимы. Но и сейчас надо же что-то делать. Я на свою память не надеюсь.
– Делать что-то надо. Кто спорит? Занимайся, но не всем подряд. Копайся в материале, но не хватайся за каждый рисунок – красок не хватит, – настаивал он. Вот намалевал ты Айю-Софию, а минареты с небом не списал. Торопишься, торопыга.
Замечание было правильным, и спорить я не стал. И не сказал ему, что и он, в общем, занимается тем же самым, только я это самое называю «этюдами», а он «эскизами». Он довольствуется небольшими размерами картонок, я целыми листами ватмана или тонированной бумаги, тоже пригодной для казеиновой темперы. Поэтому не всё получается с ходу, за один присест. Но ведь «этюды» можно доводить до ума, вернувшись к родным пенатам.
В тамбуре стало совсем темно. Аркаша включил свет, а я принялся сворачивать «мастерскую».
Нервишки у нас шалили, нервишки! Будущее приблизилось почти вплотную и собиралось взять в оборот. От него уже не отвертишься. Приходилось думать о том, что нас ждёт в Севастополе? Крутой поворот от ворот или всё же, как пишут в журналах, «продолжение в следующем номере»? Н-да, судьба – индейка и ни копейки в кармане на жизнь, если нас попрут с «Крузенштерна».
Мне, наверное, было легче, чем Аркадию (если не тяжелее, чёрт возьми!». Он был только художником и оставался им. Он «ехал», смотрел, набирался впечатлений и писал «эскизы». Всё остальное его не колыхало. Я раздваивался, охотно откликался на просьбы боцмана поучаствовать в том и этом, и участвовал, забывая о помазках. И всё чаще задумывался над «намёками» Минина и Майорова остаться на барке и поматросить всерьёз. (Поматросить и… бросить?) В этом случае, мол, у них были бы все основания заступиться за меня перед власть предержащей. Как быть?!. И хочется, и колется и… и подруга не велит. А ведь хочется, спасу нет! Смущало одно: после рейса «Крузену» предстояло стать на переоборудование в Кронштадском морзаводе. А ремонт… Был опыт с «Кузьмой». Ремонт – это месяцы и месяцы, а переоборудование – это, скорее всего, годы.
Ночью опять не спалось. Вышел на палубу, под дождь.
Курсанты, крутившие тяжёлый двойной штурвал, были одеты в клеенчатые хламиды. Мокрые кливера чернели на бушпритом, над головой заполаскивали стаксели. Я взглянул на компас, – он показывал чистый норд.


Рецензии